Моя последняя жизнь

Марк вышел из учительской и направился в свой кабинет. Немного расслабив галстук, он жадно глотнул спертого воздуха почувствовал как его тело горит от невыносимой жары, а пот со лба стекает маленькими каплями. Это весна выдалась на удивление жаркой, несмотря на то, что жил он скорее ближе к северной части страны, нежели к южной. Сделав еще одну попытку глотнуть немного воздуха, Марк вздохнул и выпустил на волю все тот же жар, что окружал его, немного приоткрыв рот, и схватившись за ручку двери резко распахнул ее, в надежде, что его обдаст холодом и станет немного легче дышать. Он замер в дверном проеме и так и остался стоять с открытым ртом, не решаясь ни вбежать, ни кричать, перед глазами разостлался туман из бегущих без оствновки мыслей, которые никак не помогали принять решение и сделать хоть что-то. Но все же, взяв себя в руки, Марк, вошел в кабинет и тут же закрыл за собой дверь на ключ, торчащий из замка. Нужно было что-то сказать, но при этом сделать это так, чтобы мальчик не свалился, испугавшись. Он стоял на подоконнике, спиной к двери и даже не услышал, как щелкнул ключ в замке. Он глядел вниз, поддавшись вперед больше положенного, и как будто старался прикинуть, насколько сильно навредит ему его выходка и хватит ли расстояния в четыре этажа, для задуманного. Острожно подойдя к окну, Марк еле слышно кашлянул, давая ему понять, что в кабинете кто-то есть. Он обернулся на кашель, но лицо не выражало совершенно ничего, ни грусти, ни печали, и лишь спустя полминуты до него начало доходить, что его застукали, глаза расширились, он слез с подоконника и поздороволся с учителем, задав лишь один вопрос. — Вы отправите меня в психушку?— совершенно безразлично произнес мальчик. Марк не знал что говорить в таких ситуациях и поэтому с минуту просто молчал, обдумывая план действий и решал, какие шаги все же стоит предпринять, а каких стоит не делать. — Почему сразу в психушку? — только и смог выдавить из себя Марк — Ты не сделал ничего плохого, но давай ты мне все-таки попытаешься рассказать, что именно ты делал здесь и что хотел сделать, хорошо? Я не буду допытываться, это будет сделка между нами двоими, ты мне расскажешь свой секрет, я его сохраню, и если захочешь расскажу свой? — Да это и не секрет вовсе. Все в курсе, куда я хочу поступить и какие экзамены мне нужно сдавать для этого и какие экзамены требуют от меня родители — устало выдохнул Женя и уставился в окошко, как будто все еще размышляя стоит оно того или нет. Проследив за взглядом ученика Марк Германович ужаснулся пустоте разлившейся в столь юных и очаровательных глазах ребенка, у которого вроде бы отбирают не так много по меркам взрослого человека, но так много по меркам ребенка, определяя течение жизни за него, когда подросток уже совсем не является ребенком, но и не взрослым. В его голове зарождается понимание того, как шестеренки этого безучастного мира крутились, не позволяя небесам обвалиться на их головы и заставляя жизнь продолжать течь чередом, которого от тебя требуют окружающие, а не к которому стремишься ты сам и все твое естество. — Я понял твое негодование по поводу выбора специальности. Но не думаешь ли ты, что меры крайне радикальные? Ты не решишь вопрос таким образом, а лишь сбежишь от ненавистной тебе проблемы. Ты мальчик у нас взрослый и умный, тебе стоит посмотреть на ситуацию со стороны, к примеру своих друзей и родителей. Я понимаю, что задача крайне трудная, но тем не менее, нужно рассмотреть ситуацию со всевозможных углов и найти решение, не наносящее вред, в первую очередь конкретно тебе — Марк пытался быть спокойным и сыпать всевозможные убедительные аргументы в своего младшего оппонента. Он был всего лишь учителем литературы, и разговоры по душам на тему взаимоотношений в семье не входили в его компетенции. Да, на парах по педагогике говорили про трудности во взаимопонимании между субъектами обучения, но никто, ни однин человек не предупреждал, что школа это самое настоящее поле боя и без готовых стратегий, битву за жизнь здесь выиграть не получится. Женя все еще не сводил глаз с пейзажа за окном и тоскливо наблюдал, как малыши во дворе школы резвятся, играя в салочки. Все также не сводя глаз с объекта наблюдения, он произнес: — Они сказали, что я сплошное разочарование и нужно было еще тогда сделать аборт, как говорила бабушка — и повернувшись к учителю посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь взглядом произнести "Нет, мне вовсе не больно, это они уроды, а не я", но все еще не веря в эти слова, в его глазах проскочила искра боли на долю секунды, которую мальчик словно волшебник снова похоронил под безучастным и уставшим взглядом. Ответить на такое Марку Геннадьевичу было нечем. Сказать нечего,ведь он прекрасно понимал, что ни одна даже самая подготовленная тирада во имя жизни не разубедит дитя, которое ранил родитель. Такого рода травмы были словно яд, без противоядия и шанса на спасение. Эти яды жили в ребенке и отравляли ему всю оставшуюся жизнь. Человек действовал уже не как человек, а с кучей оговорок и поправок на свои душевные раны, пытаясь не обнажать перед этим миром душу, но было поздно. Кожу сорвали родители, а оставшуюся часть разрывало на части отовсюду и везде, толератное и образованое общество. Все, что оставалось Марку это сказать пару слов в напутствие и поведать свою тайну, чтобы уравняться в обещаниях. — Женя, дорогой мой мальчик, ты возможно мне не поверишь, да и кто я такой, чтобы верить мне, но послушай пожалуйста то, что я тебе скажу. Будь сильным, это все, что я могу тебе посоветовать. Будь сильным в том плане, в котором ни единое неаккуратно брошенное слово не пошатнет твоего болезненого состояния души. Ты же понимаешь, что физическая сила тут ни при чем. Я говорю про силу духовную. Когда внутри сосуда есть вода, она принимает форму сосуда, но как только сосуд разбивают, расплескивается и вода, так вот, не нужно наполнять сердце простой водой, заполни его тем, что сможет держать форму сосуда даже после того, как по нему ударят молоты из слов и нехороших действий всех тех, кто захочет разбить и растоптать тебя. Поверь, таких людей найдется много. Поэтому будь сильным и наполни сердце этой силой — Марк не до конца понимал помогут ли его слова Жене обрести то, что не даст ему упасть в пропость небытия, но все же надеялся на его сознательность. — Посыл я уловил, Марк Германович, но ошибки сделали не только мои родители, я тоже в отместку бросил им пару ласковых, от которых мама начала рыдать, а отец сначала влепил пощечину мне, а потом пошел и додал сверху маме. Я попытался вмешаться, но меня отбросило новой волной ударов под дых. Отец был в ярости от услышанного. Я понимал, что не должен был произносить этого вслух и выдавать секрет мамы ему, но не получилось, мной будто бес овладел, я хотел причинить им столько боли, сколько не получал ни один человек за всю жизнь — облегченно выдохнул Женя, словно исповедался своему пастору и признался в содеянном. Он ужаснулся от услышанного, Марку не нужно было конкретики в описаниях Жени, он прекрасно понял, что именно тот сказал отцу и матери, что отец пришел в ярость, а мать впала в истерику. Не ему быть судьей мирским порокам и грехам и он уж точно не святой, но бить жену нельзя было, а уж тем более ребенка, пусть даже не своего. Дети всегда должны оставаться непрекосновенными, ведь аргумент здесь только один: "Они дети". Это истина, которую пора усвоить каждому, и даже если бы родители или люди клялись на библии или конституции о том, что ребенок непрекосновенен, клятвы имели прекрасное свойство быть нарушеными, а вот если бы по достижении определенных лет человеку врезали бы чип с установкой на охрану детей или же билось какое-либо высокотехнологичное тату на сердце, которое за невыполнение условий прожигало бы в сердце дыру, это бы возымело нужный эффект. Осознав, что он уже долго молчит обдумывая какое бы наказание было более подходящим для отца Жени, Марк не стал озвучивать своих разумений по данному вопросу, а лишь продолжил будничным тоном: — Если ты причиняешь боль своим близким, это не значит, что ты должен умереть, для того, чтобы они перестали чувствовать боль. Нет, им будет еще больнее, несмотря на то, насколько сильную боль, ты им причинил, они все еще будут любить тебя, по крайней мере мама, да и знаешь, привычка сила страшная, не думаю, что папа считает тебя чужим для себя, все-таки он тебя воспитывал столько лет. Такой пласт времени нельзя просто вырезать из души с корнями и выбросить на свалку "когда-то счастливых времен", да и люди не пни, их нельзя выкорчевать они оставляют неизгладимые кольца времен на человеческой душе и мне хочется верить, что ты исполосил своему отцу всю душу. Лучше сходите на семейную терапию, там вам помогут понимать лучше друг друга и меньше ссориться. Твои родители, просто большие дети, да и ты просто ребенок, вам нужно поговорить на равных, а потом вместе со специалистом, думаю это поможет, должно помочь, только не делай того, что хотел сделать пять минут назад, хорошо? Мы договорились? —Марк уставился на Женю и не смел отвести взгляд от раненной души, которую ему удалось узреть лишь сегодня и такие встречи не должны радовать людей, но ему было плевать, главное, что дитя все еще дышит и рождает каждую секунду в своей голове по несколько новых мыслей, пытаясь взвесить все "за" и "против". Мальчик сидел на краешке парты, прямо напротив учителя, опустив голову, плечи и сплетя ладони друг с другом, как будто поймал в них что-то важное и старался не выпустить, но вместе с тем, с интересом пытаясь рассмотреть, что же он все-таки поймал. Может это была едва не выпорхнувшая из его тела жизнь и после того, как его отчитал учитель, было стыдно, но все же выдержав продолжительную паузу и испытующий взгляд из под очков учителя, он бросил короткое "Хорошо" , а учитель, дабы не смущать ученика поднялся из-за парты и побрел из кабинета, все еще метаясь в своих мыслях, между: оставить мальчика наедине с собой и дать ему подумать или все же отвести его к социальному педагогу и поднять шумиху на всю школу, но остановившись в дверях кабинета, не оборачиваясь бросил короткое: — Мы договорились, Женя, я никому не говорю, о том, что здесь могло быть, а ты больше никогда не пытаешься этого повторить? — и не дождавшись ответа, он прикрыл за собой дверь. Только после того, как дверь закрылась Марк облегченно вздохнул, пытаясь использовать всю свою удачу и попросить у Господа лишь одного, чтобы мальчик поверил в его проповеди о "маленьких взрослых", и больше никогда не пытался повторить того, что нельзя было бы исправить уже никогда.