Моя последняя жизнь

Он вошел в кабинет истории и сел перед своим другом, сидевшим за учительским столом и сразу же погрузился в себя. Ему необходимо было хорошенько обдумать все, что он увидел и услышал, пытаясь переварить это в более приемлимую форму для его мозга, уложить ее так, чтобы острые края этих мыслей, не смогли ранить и разорвать его душевный покой в клочья, а он уже минут пять как был на грани нервного срыва и пытался не сорваться в истерику. Всё это время учитель истории внимательно и тщательно рассматривал беспокойный выражение, застывшее каменной маской на его лице. Ринат никогда не видел Марка настолько встревоженным и попытался привлечь внимание, помахав рукой перед его лицом, но всё, что у него получилось выудить из него - это тяжёлый выдох его объекта наблюдения и волны новых и ранее невиданных выражений, сменявших друг друга на лице, словно мозаика калейдоскопа. Они молчали так минут десять, не смея сказать друг другу ни слова. Марк заговорил первым. —Что ж это такое, неужели жизнь всегда была такой запутанной? —Ты ещё спрашиваешь? Конечно же. Это ведь никто иной, как сама Госпожа Жизнь, а ты всё ещё не усвоил ответ на этот вопрос? — посмеиваясь только и смог выдавить из себя Ринат. — Я просто не могу понять, почему детям приходится знакомиться со страданиями в столь юном возрасте. Неужели нельзя чуть-чуть подождать или раздавать проблемы порционно? В среду ложечку, в субботу тарелочку, а когда будешь готов, то можно и ведерко. Я прекрасно понимаю, что это невозможно, но всё же, хотелось бы чего-то такого. — Ну ты и сказочник, Марк — залился хохотом Ринат и продолжил — Чего это ты так? Неужели проблемы на личном фронте, что ты так сильно расстроен? —все еще не унимаясь, допытывался до своего друга историк. — Если бы проблемы были у меня это было бы полбеды, а когда проблемы не у тебя и помочь ты можешь ровно лишь "ничем", то жизнь становится такой горькой на вкус, что хочется запить ее, но ни одно, даже самое глубокое пресноводное озеро, не сможет избавить от этой противной горечи и она распространится дальше, на все остальные органы. Тяжелее всего будет сердцу. Горечь на сердце не запить водой или чем-либо еще. Не растворит его и ладно, но пощипывать не перестанет — все еще монотонно и уставившись в свои ладони, закончил мысль Марк, не отрывая глаз от хитросплетений линий судьбы, не понимая где именно на его ладонях затаилась беда. — Что ж, все еще глубоко и по-философски, но пока ничерта не понятно. Ты хоть намекни, где в этом ребусе разгадка, где верх, лево, право и конец, а то я окончательно запутался, что же такого у тебя случилось — не отрывая взгляда от задумчивого лица Марка, Ринат почесал затылок и продолжил говорить — Ладно, не хочешь не говори, но знай, я всегда готов выслушать тебя и всегда буду рядом. Хорошо? Как будешь готов, я раскрою свои объятия и одолжу свое сухое плечо для твоих соленых слез — немного посмеиваясь, хотел было закончить свою мысль Ринат, но тут же стукнул себя по лбу, удивляясь своей забывчивости и сказал более оживленно и радостно — Совершенно забыл, у нас же уже обед, пошли поедим, угощу тебя домашней едой. Небось снова притащил из супермаркета булку и кофе? — уже более строго произес друг. Марк резко вылез из своего кокона раздумий и уставился на Рината так, как будто тот влепил ему пощечину, но нет, он лишь упомянул обед и смотрел на него ехидным взглядом, будто готов был хоть сейчас затолкать ему в глотку все, что приготовила любимая жена. Нужно было что-то ответить, лишь бы не кормили насильно. — Ринат, мне что-то не хочется есть, да и живот с утра побаливает. Давай как-нибудь потом, хорошо? — стараясь не выдать лжи, он пристально посмотрел в глаза другу, пытаясь понять, раскусил ли тот его ложь или нет. Друг не подал никаких признаков недовольства, а лишь сочувственно похлопал по плечу и встал из-за парты, прихватив пакет с обедом и сказал: — Хорошо, только смотри мне! Чтобы сегодня поел нормальной еды, а то как ни посмотрю на тебя ты все со своими булками в зубах таскаешься то по учительской, то по столовой, как бедный родственник. И он поспешил в столовую, оставив другу ключи от кабинета, наказав, чтобы он закрыл его и отнес ключи на вахту, как только ему полегчает. Марк беззвучно кивнул, но Ринат уже успел скрыться в дверном проеме. Он посидел еще минут пять, а потом поднялся из-за парты и направился к выходу. Закрыв дверь он пошел на вахту сдавать чужие ключи и попутно взять от своего кабинета. Отперев дверь он зашел внутрь и закрыл ее за собой, тут же плюхнувшись на пол прямо там, где и стоял. На глухой стук в кабинете, за рядами парт кто-то начал шебуршать, в спешке что-то собирая с пола. Марк тут же встал и прошел сквозь ряды, чтобы посмотреть кто ковырялся в его кабинете, без его ведома. Каково же было его удивление, когда он увидел знакомое до боли лицо, все с тем же измученно-безразличным лицом и нотками легкого испуга. — Так, что ты тут снова забыл, Женя? — и уставился на разбросанные по полу эскизы. — Я... Просто... просто мне нужно было место, где я мог бы немного поскетчить — он тут же встал и решил извиниться, но сказал совершенно не то, что хотел — Простите, Марк Германович, я не хотел сегодня идти домой и попросил одноклассника запереть меня тут, а ключи отнести на вахту —и опустил глаза в пол, надеясь, что его не сильно отругают. — У меня нет слов одни эмоции, но об этом потом. Так, а как ты собрался выбираться отсюда, когда захочется в туалет? Тебя ведь и охранники могли застукать здесь. Что ты им собирался говорить, гений? — все еще кипя от негодования, Марк смотрел на ученика сверху-вниз и пытался понять, что же именно движет этим безрассудным и безразличным ко всему, кроме бумаги с карандашом, ребенком. — Я об этом не думал — уныло произнес Женя и взглянув исподлобья на учителя, тут же вновь потупил глаза в пол. — Я так и знал — вздохнул учитель и продолжил —Прости, но ты несовершеннолетний. Я, зная, что ты здесь, не могу спустить это тебе с рук. Сегодня ты будешь ночевать дома, но это не значит, что ты больше никогда не сможешь здесь появляться. Приходи и рисуй, когда тебе будет нужно, я предупрежу вахтеров. Но ночевать ты обязан дома, понимаешь? —прикрыв глаза ладонью он помассировал их немного пальцами и решил присесть снова за парту, ведь череда сегодняшних событий не давала толком ему немного успокоиться и отдохнуть — В общем, пока школа не закроется, ты можешь посидеть в кабинете и порисовать. Сегодня у меня нет уроков, так что можешь не беспокоиться, никто сюда не зайдет. Я сяду читать книгу, а ты можешь и дальше рисовать. Договорились? — Да, конечно — просиял Женя и сел напротив учителя, за парту в соседнем ряду и вооружившись любимым карандашом, начал заполнять лист всплесками графитных линий, лившихся прямиком из его сознания, обретая на листе что-то иное, нежели просто форму состоящуюю из линий. Это была их жизнь. Они жили впервые не просто в голове создателя, но и на листе, где их мог видеть не только автор, но и остальной мир. Это была прекрасная жизнь - жизнь линий. Марк же преодолевал страницу за страницей, все глубже погружаясь в пучину слов и их массивов, не желая делать вдоха, глотая их один за другим. Преодолевая время и пространство, не пошевелив ни единой мышцей. Он и не заметил как на него напала дремота и он погрузился в сон. Дело было в колыбельной, что исполнял для него лист и карандаш Жени. Какое же приятное сочетание звуков они второем выбрасывали в воздух, заставляя разум погружаться в царство сна. На третьем скетче Женя повернул голову вправо и уставился на спящего учителя. О, это была прекрасная картина, будь у него не просто карандаш под рукой, но он решил все же запечатлеть этот момент в эскизе. Запереть этот облик учителя там и никогда не забывать, что тот сделал для него, каким отчаянно-смелым и одновременно беззащитным он ему виделся. Линия за линией повторяли сцену, что развернулась перед ним совершенно неожиданно. Ох уж этот вечерний закат. Он мазал прямо по лицу учителя такими теплыми и сочными оттенками, отражаясь и преломляясь обо все, чего касался. Женя так сильно жалел, что у него под рукой не оказалось даже цветных карандашей, но закончив скетчить он посмотрел на работу и воображенние захлестнуло его сознание полностью. Он снова начал размечать и делить пространство листа так, чтобы его учителю было там комфортно и уютно, оживляя каждую складочку на его одежде и каждую поверхность которой он касался. Эту работу ему нельзя было показывать никому, этот образ был только его секретом, ведь он не знал учителя таким, но воображение дорисовало и дополнило недостающие детали с лихвой. Прижав работу к груди он начал тихонько собираться, чтобы не разбудить ненароком Марка Германовича. Немного помявшись у выхода и вернувшись вновь к спящему учителю. Женя словно водомерка, не смевшая тревожить водную гладь, осторожно выцепил из рук учителя книгу и вложил туда первый вариант скетча, тихонько положив книгу перед ним на парту и снова попятился к выходу. Лишь закрыв за собой дверь, он смог облегченно вздохнуть. Теперь ему хотелось приехать домой и снова сесть за мольберт, дабы освежить на холсте, образ, трепетно хранимый лишь в его памяти в таких приятных закатных оттенках, которых он сторонился всегда. Закат не нравился Жене, он был красивым, но знаменовал лишь конец. Слово "конец" навевало тоску и легкую дрожь в теле, но теперь закат обрел для него новый смысл. Теплота и мягкость, вот новые ассоциации, укоренившиеся в его мозгу не без помощи образа учителя. Марк проснулся от того, что кто-то тормошит его за плечо. Открыв глаза он увидел, что за окном уже стемнело, было около половины одиннадцатого. Опомнившись ото сна, он бросил беспокойный взгляд на парту напротив и лишь не увидев за ней никого, немного расслабился. "Женя ушел домой, Слава Богу". Лишь после этих мыслей он удосужил, все еще недоумевающего охранника, своим взглядом и сказал. — Прошу прощения, я что-то совсем не понял как уснул, все эти подготовки к экзаменам выбили меня немного из коллеи. Пожалуйста, простите меня, я сейчас же освобожу помещение. Охранник лишь недовольно цокнул языком, но ругаться не стал. — Да ничего страшного, это же всего лишь вы, плохо было бы, если бы кто-то из учеников все еще таскался по школе. Выпроводив Марка за ворота, Петр Иванович закрыл их на ключ и побрел обратно в школу, весь съежившись от прохлады летней ночи. Марку не было зябко, ему было хорошо на свежем и прохладном воздухе. Он глубоко дышал и наслаждался этой ночью. Придя домой он принял ванну и начал проверять контрольные работы учеников. Управился он довольно быстро, так как проверить необходимо было лишь два класса. У него еще оставалось время на чтение книги, за которой он так благополучно уснул в присутствии ученика. Доставая ее из портфеля, и пролистав легонько, чтобы точно понять где он остановился. Марк заметил что-то странное среди листов. Сначала он подумал что это закладка, но книга была практически новая. Он не клал туда ее. Поймав нужные страницы на третьем пролистывании, он выудил из книги листочек. Каково же было его удивление, когда он понял, что это мини-картина, а натурщиком для нее послужил именно он. На его маленькой копии отражались нахмуренные брови и умиротворение настолько гармонично, что он и представить не мог, что когда-либо носил такое выражение на своем лице. Но вот она картина, вот он на ней и все вокруг его персоны настолько кричало о жизни, что его одна за другой прошибали волны эмоций, накатывающие слишком неожиданно для него, он не мог оторваться от наброска и решил, что днем обязательно купит под него рамку и поставит его на комод, чтобы в моменты отчаяния смотреть на него и впитывать с картины ту жизнь, которая струилась из нее несоразмерно ее масштабу, настолько она была маленькой, но столько отдавала в этот мир. Он бережно положил ее на комод и отправился на кухню, чтобы заварить себе горячего чая. Чайник пыхтел и дребезжал словно поезд, несшийся сквозь леса и горы, по своим железным рельсам, но то был всего лишь чайник и никуда он не несся, правда Марку нравилось воображать именно купе поезда, замерзшие от холода стекла и его печально отражение в нем. Опомнившись от фантазий Он достал из шкафа коробку с чаем и принялся заваривать новый пакетик чая. По кухне разнесся запах чабреца и его лицо обдало теплым и приятным паром, когда он наклонился к кружке, чтобы ощутить этот прекрасный аромат. Он много от чего был в восторге, но более остального любил хороший чай и теплые компании, где можно было сесть и спокойно поговорить обо всем и ни о чем одновременно, где беседа как таковая не имела смысла, а лишь несла в себе цель уединения и безмолвной дружбы двух израненных душ, нуждающихся в принятии и хорошем горячем чае. Взяв горячую кружку в руки и ощутив приятное тепло, разливающееся по его рукам, он поежился, но все же не перехватил кружку за ручку, а так и пошел в спальню, обхватив ее двумя ладонями. Положив ее на комод возле кровати, он пошел искать книгу,которую оставил где-то за рабочим столом. Вернувшись с книгой в руках он залез под одеяло и посильнее укутался в него и отпил немного чая из кружки. Тепло приятной струей разлилось по гортани и окутало все собой внутри, словно одеяло. Марк любил это приятно-обжигающее чувство, которое дарил ему горячий чай и поэтому пил настолько горячий не так часто, чтобы ощущения не притуплялись, а дарили ему новые и новые россыпи чувств. Такие приятные и такие разные каждый раз. Вспоминая на каком моменте он остановился, Марк начал оживлять в сознании образы, которые рисовало его воображение во время чтения. Греческий остров, загадочная луна и скорбящее одиночество, в глазах главных героев романа. Все они были одиноки, но хотели чего-то иного нежели одиночества. Кто-то успешно маскировал это под толстыми слоями недосказанности и тайн, а кто-то не мог держать в тайне рвущуюся наружу любовь и старался окутать ею все, что было ему любо, но были и те, от кого, отскакивали любые снаряды любви, любые дожди стекали с них, не оставляя и следа влюбленности, словно они и вовсе не были людьми, а лишь старались ими казаться, ведь когда-то им довелось продать душу. Роман был довольно интересным и после прочтения оставлял приятный привкус недосказанности, завесу тайны, все что угодно, но только не четких границ того, где есть его начало, середина и конец. Автором сего творения был горячо любимый Марком, японский романист-меланхолик - Харуки Мураками, а произведение, которое он с радостью сегодня закончил читать, было теперь его одним из любимых, "Мой любимый спутник". Время было уже позднее, на циферблате часов, часовая стрелка лениво ползла к цифре три, неизбежно подгоняемая минутной, а заправляла их ансамблем секундная, которой было плевать на усталость и ленивость своих сестер, у нее была лишь одна цель, бежать лишь вперед. Марк выключил светильник и хорошенько укрылся одеялом. Несмотря на теплую погоду и комфортную температуру в доме, он всегда закутывался в одеяло, стараясь как можно лучше заткнуть его под бока, чтобы посреди ночи оно не сползло, если он будет вертеться во сне. И было еще кое-что, что он не мог рассказать никому. Он до сих пор боялся темноты, в свои двадцать четыре, он ее терпеть не мог, но сон в темноте не вызывал у него неприязни, он мог соверщенно спокойно спать без света, но именно передвижение в темноте вызывало у него панический страх. Да и одеяло надежно защищало его во сне, можно было быть спокойным на этот счет, главное не давать ему сползать. Повертевшись еще минут пять он наконец-то смог провалиться в еще один неприятный сон...