Что утаивают Цуру

Лес взволнован. Птицы, шептавшие друг другу вести по утрам, стихли в одночасье, колышемые пока ещё прохладным весенним ветром листья статично покачиваются, не издавая былого шума. Стая, всегда жившая обособленно от всего чуждого, всего нарушающего их внутренний порядок, подверглась значительным переживаниям. Стая песчаных волков навлекла на себя проблемы, чем заставила понервничать лес. Лес, подобно живому организму, видит многое в своих пределах, слышит всё, о чём ведут беседы его жители. От того и переживает всегда не меньше, чем его обитатели. По деревянному полу тёмного кабинета, отражаясь от мрачных стен, цокают каблуки классических туфель под чьими-то размеренными шагами. Мужчина, спрятав руки в карманы классических брюк, шагает из стороны в сторону, поджав губы. Всем своим видом показывает как не рад быть здесь. Это не его место, оно уже давно не служит ему домом, но вот он снова здесь, в кабинете бывшего вожака песчаных волков. Стены всё ещё хранят запах предыдущего погибшего главы, навевая на мужчину не самые добрые воспоминания давно минувших дней. У входной двери, оперевшись спиной об стену, стоит со скрещенными на груди руками один волк. Улыбается слишком уж неестественно, заученно. В этой улыбке нет эмоций, нет искренности. Как и во всём этом поселении. Почти все здесь, от мала до велика, живут по заученному сценарию, прогресс в этом месте застыл. — Ты не представляешь как сильно был нужен нам, — вкрадчивый голос парня поддельной сладостью вливается в уши. Когда-то Минхо поклялся себе, что больше никогда не услышит этот ненавистный голос. — Предав нас, ты пошатнул наше доверие, но выбора у нас нет, нам нужна твоя помощь. — Я не маленький, Хосок, и с первого раза всё прекрасно услышал, ещё примерно когда вы мне безопасностью моего же сына угрожали, — цокнул недовольно Минхо, отодвинул стул от рабочего места бывшего вожака и уселся на него, небрежно закинув ногу на ногу. Альфа всем своим видом выражает незаинтересованность. — Знаешь, очень смело с вашей стороны угрожать, учитывая, что вам нужна моя помощь. — Кого это теперь волнует? — усмехается Хосок, присаживаясь на стул напротив рабочего места покойного главы. — Всё равно ты, считай, мёртв. В случае отказа от помощи мы можем тебя убить по-настоящему. Хосок всегда был таким: хитрым, изворотливым, услужливым в угоду себе. Ему впору быть лисой нежели волком. Минхо с ним рос, наблюдал каждый его поступок, слышал почти каждое слово. Он знает его образ мышления, знает, как Хосок может поступить и как поступал раньше. Но также знает, что вреда старый знакомый ему не причинит. Может, Чон Хосок тот ещё скользкий тип, но дружбу и родственную связь ценит по-настоящему. Все его угрозы — блеф чистой воды. — Без тебя нам было туго. Особенно Мингуку и Юмину, — взгляд Хосока невольно падает на рамку с фотографией, которую Мингук чуть ли не ежечасно протирал. Обычное фото трёх молодых и весёлых парней. Шутливо серьёзный Минхо, привычно угрюмый Мингук и Юнги, удерживающий двух старших братьев в захвате с обеих сторон. Хосок помнит тот беззаботный день, ведь сам стоял по ту сторону объектива. — Может, расстались вы и не на самой хорошей ноте, но ему тебя очень не хватало. Хоть вслух он об этом и не говорил. Ушёл из стаи Минхо с самым настоящим скандалом. Молодому альфе не льстила перспектива прожить всю жизнь в пределах стаи и там же помереть. Хотелось больше свободы, больше нового в свою жизнь. Это и было постоянным предметом ссор между двумя старшими братьями: Минхо постоянно упоминал о своём желании выбраться за пределы общины, Мингук жёстко осаждал его на землю, велел не грезить о несбыточном, а Юнги вечно упрекал старших за их несносность, но едва ли кто-то прислушивался к омеге. Говорят, люди с одинаковыми характерами никогда не ладят. Минхо и Мингук никогда не ладили, оба были одинаково вредными и упёртыми. И, тем не менее, друг от друга они никогда не отказывались, до определённых времён. Ещё одним извечным предметом для споров была семья. Вернее, её определённые члены. Так уж вышло, что отец у троих братьев, хоть и умер рано, но успел опорочить далеко не одного омегу стаи. Ни для кого из волков не секрет, что возлежать с кем-то до свадьбы — греховно и позорно. Для омег, но отнюдь не для альф, чем прошлый вожак и пользовался, успешно играя роль героя-любовника. Как итог — три сына от совершенно разных волчиц. Но, стоит отдать покойному вожаку должное, тот не бросал своих детей и к их воспитанию относился ответственно. Хоть где-то у него играла совесть. Мама Мингука живёт в общине и по сей день. Пережила смерть отца своего сына, позже и смерть самого сына, теперь вокруг внука пляшет, боится упустить и его. Мама Минхо выросла в типичной для их стаи семье, где все чтят старые традиции и беспрекословно подчиняются её нерушимым правилам. Появление сына для неё стало катализатором всеобщего порицания, мол, негоже это с кем попало до брака детей варганить. Долго она не продержалась, сбежала из стаи когда Минхо стукнуло пять лет. Папе Юнги повезло меньше всех. Омега был ещё совсем юн, неожиданная беременность и косые взгляды окружающих подействовали на него крайне негативно. От ребёнка избавиться ему не дали, пришлось ждать его появления. Но как только маленький Юнги появился на свет, его папа отдал богу душу, умышленно наглотавшись таблеток. Возвращаясь к Минхо: именно поступок его матери стал причиной вечных упрёков Мингука почти в каждой их очередной ссоре. Уход из стаи почти всегда приравнивается к предательству. И вот подумайте, как выглядит это всё со стороны? Мингук, старший из детей вожака, росший с пониманием того, что рано или поздно бразды правления перейдут ему, и когда младший брат, ставший чуть ли не лучшим другом, вдруг тоже, как и его мать когда-то, заговаривает о желании уйти, гневные фразы невольно сами начинают вырываться в ходе споров. Это предательство, а любое желание предать должно пресекаться на корню. Но Мингук не смог его пресечь, более того, некоторыми своими словами он случайно подтолкнул младшего на побег. Это была одна из очередных ссор во время ужина в доме вожака. Мингук уже заступил на пост главы общины, женился, заимел сына, овдовел, а его младшие так и продолжили существовать в бренном одиночестве. Минхо в свои девятнадцать, по мнению старших жителей стаи, должен был уже третьего ребёнка заделать, лишь Юнги ещё пока везло, ему всего пятнадцать было. Всё как по накатанному сценарию: слово за слово, одна неаккуратная фраза, следом вторая, а затем ключевые слова, ставшие последней жирной точкой в их шатких братских отношениях: «Ну и шагай лесом, как предатель, подобно твоей идиотке матери». Минхо маму любил, даже когда она сбежала он продолжал хранить тёплые воспоминания о ней. Но оскорбления в её адрес не терпел. И тогда альфа принял для себя решение. Пускай Мингук считает его предателем, плевать, но в стае он больше не задержится. Он уже давно чувствовал себя в ней чужим, только младший брат держал его здесь. Юнги через год достиг бы брачного возраста, Минхо не хотел его оставлять в такой трудный период, но последняя ссора с Мингуком довела до точки кипения. Минхо ушёл. Собрал свои вещи и уехал на поиски матери, предусмотрительно оставившей пятилетнему сыну перед уходом записку с адресом и номером телефона. Но больше всех от побега Минхо пострадал, на удивление, Юмин, сын Мингука. Мальчик был слишком привязан к дяде, можно было даже сказать, что привязанность эта была нездоровой. И, собственно, он и послужил причиной возвращения Минхо спустя двадцать восемь лет. Мингук скончался, нужно было назначить нового вожака, коим и должен был стать тридцати трёхлетний Юмин. Но возникли проблемы. Ли Юмин — неуравновешенный. Он больной на голову, помешанный человек. Ему ни при каких обстоятельствах нельзя доверять власть над целой стаей, и, тем не менее, именно он стал вожаком после смерти Мингука. Пожалуй, Хосок поступил правильно, придя к Минхо за помощью, ведь каким бы больным на голову Юмин ни был, любимый дядя для него значит буквально всё. У Минхо есть силы держать его в узде. Вернее, теперь появились, когда альфа разыграл свою смерть. Было сложно бросать своего ребёнка на произвол судьбы, но тут уже ничего не попишешь, обстоятельства вынудили. Успокаивает он себя тем, что Чонгук уже не ребёнок и в состоянии о себе позаботиться. Но едва ли это помогает. Гнетущая тишина в узком длинном коридоре прерывается звуками рвущейся бумаги и постоянного хихиканья, доносящимися с одной из дальних комнат. Минхо оттягивал этот момент до последнего, но время не резиновое. Всё же, ему приходиться заставить себя повернуть дверную ручку.

•🕸️•

— Чонгук, чтоб тебя, я знаю, что ты здесь, открой уже чёртову дверь! — повышает голос стоящий по ту сторону Юнги, не прекращая дёргать дверную ручку. Чонгук выдохнул с облегчением. Но тут же напрягся. Дядя Юнги припёрся в это захолустье, гневно дёргает ручку и сдается ему, что это не к добру. Быстро попрощавшись с Тэхёном, он сбрасывает вызов, кладёт телефон на столешницу и спешит ко входной двери. Лучше открыть её как можно скорее, иначе злой старший выбьет её с петель. Без преувеличений. Стоит только щёлкнуть замком, как дверь резко распахивается, а Чонгуку в лицо летит чёрная шапка. — Поганец! — выкрикивает Юнги, толкая плечем племянника в бок, и входит внутрь дома. — Ну кто так поступает, а? Взял и пропал, на звонки не отвечаешь, с работы уволился, до хмыря твоего тоже фиг дозвонишься. Так ещё и квартиру продал! …о последствиях Чонгук почему-то не подумал. Переезд стал спонтанным решением, но омега действительно не думал, что дядя будет о нём волноваться. Чонгук с Юнги не так уж и близок, виделись они, в основном, только по праздникам, но вот он, сбросив рюкзак, кидается обнимать младшего, зарываясь лицом в рубашку на чонгуковой груди. До Чона даже не сразу допёрло происходящее. — Ты хоть знаешь, как мне страшно было?! — Юнги только сильнее сжимает руками талию младшего, явно не спеша отстраняться. — Сразу после похорон пропал! Я уже столько всего надумать успел. Опомнившись спустя некоторое время, Чонгук кладёт ладонь на спину Юнги. В запахе родственника Чон распознаёт волнение. Сразу вспоминается рассказ Хёнджина, в котором тот упомянул о том, что люди не имеют определённых запахов. Но от дяди чётко слышится аромат жаренных орехов. Юнги, сколько Чонгук себя помнит, всегда так пах. Из этого вытекает два логичных вывода — во-первых, Юнги не человек, во-вторых, от Чонгука всё скрывали. За всю свою сознательную жизнь, до похорон отца, он и на пол шишечки не приблизился к правде. Хочется верить, что у чонгуковой семьи были на то причины, что когда-нибудь ему бы всё рассказали. Но нет, все факты на лицо — будь у отца с Юнги возможность, они бы и дальше хранили весь этот оборотневый пиздец вдалеке от младшего члена семьи. Если бы они планировали рассказать всё Чонгуку позже, то давно б уже всё поведали. Но сейчас Чонгуку двадцать пять лет и он вынужден сам докапываться до правды просто потому, что семья не удосужилась рассказать всё раньше. И хотел бы Чон сказать, что ни в коем случае никого за это не осуждает, но нихера! В более молодом возрасте как-то проще принять и приспособиться к ситуации, нежели во взрослом. И, как следствие, сейчас: с каждым новым всплывающим фактом Чонгуку так и хочется схватиться за корвалол. Юнги принюхивается. Ослабляет хватку и, притихнув, поглубже вдыхает аромат с рубашки племянника. Чонгук замечает это практически сразу, но возражений не выказывает, только зубами скрипит, всё ещё злясь не понятно на кого от собственных догадок. В какой-то момент Юнги резко отстраняется и, пихнув младшего в плечо, возмущённо выкрикивает: — А чё это ты злишься? Это я должен быть вне себя от ярости! — Ну нет уж! — возражает Чонгук. Он уже устал от этих вечных недомолвок и тайн. — Я зол по вполне понятным причинам. К примеру, почему подробности о своей семье я узнаю не от семьи? — Я не… — Юнги отступает на шаг, хмуро всматриваясь в глаза Чонгука. — Не понимаю о чём ты. — Понимаешь, — настаивает младший. — Я обещал не рассказывать! — Кому? — усмехается. — Отцу? Какая теперь разница? Его всё равно больше нет. Ответа Юнги не находит, лишь вздыхает и с невозмутимым видом поднимает с пола свой сброшенный рюкзак. Чонгук не понимает к чему этот спектакль, он чувствует страх старшего омеги, но тот упорно продолжает притворяться будто ничто его не волнует. Вскоре они перемещаются на кухню по настоянию Юнги. Заваривают чай и усаживаются за обеденный стол. Разговор предстоит сложный, потому в чай Чонгук себе добавил пару — десятков — капель успокоительного. — Что тебе уже известно? — начинает Юнги, крутя баночку с Альфа-блокаторами в руках. — Про отца — ничего. Знаю только историю со стороны Хёнджина. — Вы виделись? — сей факт старшего удивил. В ответ Чонгук коротко кивнул. — И про… нас тебе известно? — Более чем, — Юнги не уточняет, что он имел виду под ними, это и без разъяснений понятно. — По крайней мере, в стае Хёнджина я уже бывал. — Почему ты называешь его по имени? Он ведь, как никак, твой папа, — впервые Юнги рассматривает своего племянника с таким интересом. Чонгук выглядит крайне невозмутимо, но внутри него явно черти пляшут. Это у них семейное, не иначе. — И что с того? — Чонгук отпивает из чашки, медленно продумывая как правильно сформулировать свои мысли в предложения. — Он родил меня, но не воспитал. Для того, чтобы назвать его папой, мне нужно больше времени. Может, раньше я и мечтал о полной семье, о любящем папе и добром отце, смотрел на другие семьи и молча завидовал, но то время прошло. Я вырос и благодарен уже за то, что у меня был хотя бы отец. У некоторых нет вообще никого. А ведь волки ценят кровь. Они не имеют привычки предавать близких или держать обиду на родных. Минхо, хоть и ушёл из стаи, всегда скучал по старшему брату. Юнги навещал его и племянника почти во все праздники, но ситуацию это не сглаживало. С Мингуком история аналогичная. Вдохнув побольше свежего воздуха, Юнги начинает свой рассказ: — Твой отец — упрямая псина, — вполне логичное начало, даже нечего возразить. — Он взял и ушёл из стаи, сбежавшую мать решил разыскать. И знаешь что? Нашёл! Он реально просто позвонил ей. Она его ждала. Мингук, наш брат, думал, что Минхо просто повыпендривается и вернётся, но хер там плавал. Бабушка твоя ему помогла документы оформить и отправила учиться на платное место в педагогический. Она, оказывается, за какого-то богача замуж выскочила, вот и помог он ей устроить пасынка. Отец, в последствии, большую часть жизни посвятил преподавательству в местной средней школе. Бабушка им гордилась. Женщина она, к слову, действительно хорошая, живёт с мужем в небольшом коттедже в Абу-Даби и по сей день. Но в отличии от неё, её муж человек, да и детей у них общих не было. Чонгук их не так уж часто видел, не больше двух раз в год, но запомнились они хорошими людьми. Единственное, на похоронах не присутствовали, Чон списал это тогда на то, что люди они уже пожилые, добираться далеко, да и нервы трепать себе лишний раз в этом возрасте вредно. — После его ухода Мингук стал очень нервным, постоянно срывался на меня и своего сына, мы стали часто грызться из-за пустяков, а когда он стал вожаком так и вовсе начал на постоянной основе орать на нас с Юмином. Ладно я, но что ему сделал собственный сын? У него и так была расшатана психика после ухода Минхо, а этот баран лишь больше масла в огонь подлил. Но мне было не менее сложно чем Юмину, только вот, уйти он из стаи не мог, зато мог я. Позже я действительно ушёл из общины, наверняка Мингук был в дичайшей ярости, — вспоминать прошлое сложно, слишком уж оно далёкое, будто и не с ним происходило. Юнги со старшим братом ни разу не общался после ухода из стаи, но сейчас был бы рад увидеться с ним ещё хоть раз. Нельзя ведь вечно держать обиду. — В городе мне помог Минхо, я даже с мамой его познакомился. Мы быстро сдружились, до сих пор связь поддерживаем. Но возвращаясь к теме прошлого: однажды Минхо привёз в дом твоего папу, я тогда случайно его встретил, просто зашёл чтобы еду от его мамы передать, а там эти двое. Они жили вместе больше года, а я ни сном ни духом об этом! Серьёзно, скрытность твоего отца бесит неимоверно. Чонгук усмехается. Помним, проходили. — Это была моя первая ссора с твоим отцом. С папаней твоим у нас так и не заладилось, видел я его всего раз, в день первой ссоры с Минхо, да и то мельком. Помирились мы с твоим отцом только когда уже ты родился, — воспроизводя события в памяти, Юнги неосознанно бегает глазами по помещению, время от времени задерживаясь на разных деталях: на несуразном букетике из одуванчиков, подаренном не так давно Крисом, на пожелтевшей от времени пластмассовой аптечке, так и забытой на столешнице, и на, в конце концов, отполированных до блеска поверхностях. Чонгук не изменяет себе, трудности трудностями, но уборка у него по расписанию. — Я никогда не видел, чтобы Минхо плакал. Тот раз был первым на моей памяти. Папа твой в тот день из роддома сбежал, а тебя оставил. Минхо позвонил мне, просил о помощи. По его просьбе я приехал в больницу, а там он в коридоре сидит, один, со свёртком в руках и смятой запиской. Приехал я как раз в день твоей выписки, о помощи Минхо просил, как оказалось, только потому, что сам боялся остаться с мелким тобою один на один. Ты знал, что в первое время он боялся к тебе подходить? — усмехается невесело старший, Чонгук отрицательно качает головой. На дядю он не смотрит, вместо этого следит как медленно луч света перемещается по кухне. Солнце стремительно опускается, время близится к закату. — Клянусь, первый месяц я чуть ли не жил с вами. Как заботливая нянька подгузники тебе менял, смесями кормил, пока твой отец притворялся живым мертвецом. Но если серьёзно, то я не в праве его осуждать. Мне неизвестно что чувствовал Минхо. Ему понадобилось много времени, чтобы придти в себя и научиться заботиться о карапузе. Юнги больше нечего добавить. Чонгук не знает как себя чувствовать. Он услышал версии с обеих сторон, и пока что они вполне себе сочетаются. Но Его всё ещё не покидает обида за то, что вещи, напрямую связанные с его семьёй он узнавал не от семьи, а от относительно посторонних людей. К чёрту это заезженное «У них были свои причины», Чонгук зол, вне зависимости от причин. — Твой папа был оборотнем, — вдруг вновь заговаривает Юнги, — как и отец. У тебя просто не было шанса быть человеком. Но Минхо хотел для тебя спокойной жизни, вдали от нашей недоразвитой стаи, хотел дать шанс на развитие. Хотел, чтобы ты жил как человек, но против природы не попрёшь. В городских условиях ты часто болел, приходилось вывозить тебя иногда на природу. Так или иначе, ты один из нас. Или мог быть им когда-то. «Чушь», — раздался тихий насмешливый голос. Голос тот же самый, что и в день, когда омега столкнулся в лесу с Сынбомом. Голос шептал ему предупреждения, велел бежать. Тогда он особого внимания ему не придал, списав на побочку стрессового состояния. Чонгук, вздрогнул от того, насколько чётко прозвучал чужой голос, разразившийся будто над самым ухом. Он обернулся, большими от удивления глазами разглядывая пространство позади себя. — Кто здесь? — вопрос в никуда, так и не нашедший ответа. Юнги уставился на Чонгука в недоумении. Никого помимо них двоих в доме не было, даже в округе никто не бродил, старший уж точно уловил бы чьё-то присутствие. Потому поведение Чона изрядно его обеспокоило. — Тебе нехорошо? — накрыв своей ладонью руку младшего, поинтересовался Юнги. Вид у его племянника напуганный. — Не устал от… всего этого? Если устал, мы можем останови… — Нет-нет-нет, что ты, — тут же возразил Чонгук. — Я в порядке, не обращай внимания. Мне просто показалось, что я слышал кого-то. — Ладно, — Юнги, хоть и не сбавил своей настороженности, убрал свою руку с чужой, решив закончить рассказ.— В общем, Минхо сделал всё, чтобы ты жил как человек. Для этого много не требовалось, всего-то дожить до твоего четырнадцатилетия, а там уже, глядишь, и жить проще бы стало. — Не понимаю, почему именно до четырнадцатилетия? — К четырнадцати годам оборотни, как правило, уже обретают гармонию со своим внутренним зверем. Потому и растили тебя в городе, ведь в лесу твой внутренний зверь захотел бы проснуться, а этого допустить никак нельзя было. — То есть, ты хочешь сказать, что если до четырнадцати не давать волю внутреннему зверю, то он… что? — Умрёт, — озвучено под стать приговору. Всё нутро мигом похолодело. Сердце забилось в нервном ритме, разнося холод по венам. Словно по щелчку пальцев в сознание закрался праведный гнев. Это ведь даже звучит дико. Даже факт существования блядовых оборотней не кажется Чонгуку таким диким, как факт убийства его внутреннего зверя. Теперь он действительно понимает смысл крылатого выражения «Молчание убивает». Внутренний зверь — это всё равно что жизненно важный орган, по крайней мере ему так говорил Крис, шутливо жаловавшийся в один из вечеров в больнице на своего трусливого внутреннего крысёныша, лезущего к нему с ролью голоса совести в самые ненужные моменты. Представить, что отец, его вечная опора и поддержка, мог пойти на такое, практически невозможно. Чонгук уже начинает уставать от этих постоянно всплывающих фактов. Ему надоело кататься на этих эмоциональных качелях, бросаться из крайности в крайность. Он очень злой, уставший и еле держит себя в руках. Юнги явно чувствует смену в его эмоциях. От смеси обиды, злости и усталости его нос болезненно зачесался. — Чонг… — Завтра!..— вдруг перебивает старшего Чонгук и резко выдвигает свой стул из-за обеденного стола, вскакивая на ноги. — …поговорим обо всём завтра. — Но… — Хён, пожалуйста. Сейчас я не настроен на продолжение. Больше Юнги его не останавливает. Понимает, что на адекватное обсуждение дел у них сил не осталось. Чонгук, вынеся дяде постельное бельё, сменную одежду и полотенце, уходит в свою комнату и, не раздеваясь, валится на кровать в уличной одежде, с грязными от земли босыми ногами, которыми он ещё утром гулял по лесу. И пусть он завтра будет проклинать себя за грязь на простынях всей своей чистоплюйной душой, сейчас его это мало волнует. Хочется просто уснуть и не просыпаться. Этой ночью Чонгуку снится отец, но впервые его образ не кажется привычно добрым и успокаивающим. Образ отца рушится, чья же эта по итогу вина?

•🕸️•

Утром настроение у Чонгука ни чуть не лучше, чем вчера вечером. Проснулся он уже давно, но вставать с кровати не спешит, только в потолок тупым взглядом смотрит. Всё ещё думает об отце. У омеги о нём оставались только хорошие воспоминания, но недавно раскрывшиеся факты порядком подпортили его образ в чонгуковых воспоминаниях. Ему не хотелось порочить уже мёртвого человека, но, видно, дело говорят: о мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего кроме правды. Но вечно валяться и плевать в потолок нельзя, приходится вставать и приводить себя в порядок. Сегодня в обед у Чонгука назначена важная встреча, нужно съездить в город и встретиться с представителем издания. Недавно ему написало небезызвестное издательство с просьбой о сотрудничестве. Говорят, один из их авторов, подписанный на Чона в социальных сетях и следящий за его творчеством, загорелся желанием проиллюстрировать свою книгу, и очень хотел бы для этого сотрудничать с Чонгуком. Это не может не льстить. Чонгук заходит в ванную, потирая ладонями лицо, не глядя включает кран и наклоняется, чтобы умыть припухшее спросонья лицо прохладной водой. Выключает кран, тянется к полотенцу, висящему на крючке, вытирает лицо и, наконец, решает приступить к чистке зубов, но, потянувшись за зубной пастой, невзначай кидает взгляд на своё отражение. Только схваченная паста выскальзывает из чонгуковой руки и с лёгким звоном падает внутрь раковины. Чонгук в непонимании, а затем и в ужасе, пялится на своё отражение, где привычные тёмно-карие глаза кардинально изменили цвет. Теперь тёмный взгляд посветлел. Его глаза стали гореть ярким голубым оттенком, а причёска кое где обзавелась белёсыми прядями, походящими на седину. Ругнувшись, Чонгук вылетел из ванной, громко хлопнув дверью собственной комнаты, чем заставил вздрогнуть Юнги, мирно смотревшего десятый сон на диване в гостиной. — Чего это он шумит с самого утра? — буркнул недовольно старший себе под нос, но практически сразу вновь провалился в сон.