Одиннадцать

       Всё началось с мачехи.        Если уж придираться к словам, всё началось гораздо раньше, ещё до того, как я обзавёлся офисом в старом здании сгоревшей фабрики по производству мармелада, до того, как перешёл дорогу Розе, и уж тем более до того, как сбежал из дома... Впрочем, если подумать, и тогда всё тоже началось с мачехи. С женщины, которая не видела прелести в слишком дорогих книгах, золотых грифелях и в том, чтобы наряжать детей в военные мундиры со звёздами и выдавать им сабли, пусть даже деревянные.        Моя мачеха была строгой и принципиальной, организованной и пугающей. Может, потому мы с ней и нашли общий язык. В конце концов.        Женщина, замершая на обшарпанной лестнице у двери моего офиса, могла бы быть её сестрой: те же плавные черты лица, те же узкие дуги бровей, тот же чуть приплюснутый нос и то же чувство стиля — на незнакомке было тёмное кружевное платье. Траур? Сложно судить, потому что с её плеч скалилась шкурка лисы — судя по тому, как она на меня пялилась, очень дешёвая и очень искусственная. Похвально, как по мне. В этом городе носить на себе настоящие шкурки было опасно — вспомнить хотя бы ту историю про сумки из зелёной змеиной кожи и серебряные деревья. Волки пересажали всех, до кого смогли дотянуться: тогда на них ещё не было намордников. Тогда они ещё походили на самих себя.        Взгляд женщины впился в меня, и глаза её тут же расширились. Вполне понятная реакция. Но с самого утра парила такая жара, что я скинул плащ на подходах к офису, и будь что будет.        — Мистер Суон, полагаю? — выдавила из себя незнакомка и шевельнула плечом, от чего искусственная лисица вдруг разулыбалась во весь свой искусственный оскал.        Это был не вопрос, а, скорее, защита — она прекрасно знала, кто перед ней. Может, не до конца верила, что увидит меня во всей пропаренной красе? Надеялась, что я — городская легенда, вроде оживающих по ночам гаргулий и крокодилов в канализации? (Что было бы забавно, потому что с одной из первых я частенько пересекался, когда нелёгкая заносила меня на высотки в даунтауне).        Я указал пальцем на дверь — на мутном стекле белело моё имя. Прямо под цифрами...       Ха, надо же.        Ещё вчера на двери темнели три цифры. Сегодня их было две: от цифры пять остался только печальный клеевой след, но четвёрка и двойка всё ещё держались.        Я схватился за ручку, повернул её, надавил на дверь плечом и дёрнул вверх. Нехитрая последовательность, но стоило всё же подумать о новой двери. О новом офисе думать не хотелось: мне нравился открывающийся из окон фабрики вид. Да и то, что забегаловка Греты была за углом, не могло не радовать. Когда-то она работала на этой самой фабрике — до пожара. А теперь открыла небольшой магазинчик и успешно торгует сладостями. В том числе на мою радость. — А вы будете...? — дверь застряла на полпути, и эффектно открыть её нараспашку не вышло. Но ничего... может, удастся эффектно забросить плащ на вешалку?..        Мы с моей гостьей в неловкой тишине проследили за тем, как вешалка медленно заваливается набок и падает под весом неудачно кинутого плаща.        Ладно, сдаюсь. Похоже, сегодня не мой день. Но два промаха — значит, в третий раз повезёт. Ведь так?        — Телвани. Тамара Телвани. Леди, — зачем-то добавила теперь уже не незнакомка и неловко замерла в дверном проёме.        Быстро оглядевшись, я понял, что и присесть-то было особо некуда: на единственном диване царил хаос из книжек и карт, которые я клялся разобрать уже несколько месяцев. Оставался разваливающийся офисный стул у окна, на котором обычно разваливался и я сам, а также крошечная скамейка у гардероба. Она стояла там для того, чтобы удобнее было доставать до верхних полок.        — Можете присесть, — промямлил я, указав на стул, но леди Телвани окинула его недоверчивыми взглядом и подошла к дивану. Чудо, что она умудрилась найти там свободное место — и знак для меня. Хватит уже лениться.        Что ж, значит, стул займу я.        Жара и не думала спадать: я не оставлял окна открытыми, потому что здесь, вопреки разговорам, всё же было, что красть. Вряд ли в этом городе нашлось бы множество охотников до старинных неточных карт, и большую часть здешних книг можно было найти и в библиотеках, но всё же.        — Я бы предложил кофе, но водогрей взял выходной, — я облокотился на спинку стула и надавил на раму — окно распахнулось с жалобным треском. Надеяться на свежий воздух не приходилось. В лёгкие забилась городская жара и немного дыма: на территории бывшей фабрики также действовало несколько забегаловок под открытым небом, и сегодня, судя по запахам, там подавали жареные каштаны. Фабрика откололась от официальной городской инфраструктуры, и потому нам всё ещё приходилось полагаться на ускользающие таланты местного водогрея. Ему было уже за семьдесят, но я бы всё отдал, чтобы в его возрасте быть настолько же бодрым: у него, в отличие от меня, офис находился в здании получше. Не в даунтауне, конечно, но туда он и не стремился: его нервировали консьержи и бесшумные лифты.        — Не думаю, что останусь на чай, мистер Суон, — леди Телвани поднесла ко рту платок и слегка скривилась.        Я подавил желание склонить голову и принюхаться. Конечно, в жару моё... состояние создавало особые трудности, но я успел забежать с утра в душ. Неужели я настолько привык к запахам в офисе, что чего-то не замечал? Или ей просто не нравятся каштаны? Или всё дело в драконах? Хотя при упоминании последних люди чаще всего осеняли себя крестом Бриггиты. На всякий случай.        Стул подо мной привычно заскрипел. Я с наслаждением выдохнул, вытянув ноги. Функционировать в такой жаре с каждым днём становилось всё сложнее: черепная коробка превращалась в духовку, и мозги пеклись заживо, а ведь они были моим вторым главным источником дохода — почётное первое место занимали ноги. Они кормят не только волков.        Рядом с горой бумаги Тамара Телвани и её искусственная лисица смотрелись абсолютно дико: словно переодевшаяся к выходу актриса, перепутавшая пьесу. Ей стоило прийти сюда в широкополой шляпе и с длинным мундштуком в руках. Может, в траурной вуали. И за окном бы тогда не палило беспощадно солнце, а крапал небольшой дождь, и за его завесой весь мир бы казался серым. Хотя город этот и без того утопал в монохроме.        — Я... хотела бы верить вам, мистер Суон, — она произнесла это тоном из телезеркальных новелл. Может, стоило реже их включать, но порой мне куда проще было сосредоточиться, когда на фоне разговаривали о своих проблемах люди. Пусть даже немного выдуманные.        — Вряд ли вы пришли бы ко мне в противном случае, — она сделала паузу, а я устал ждать ответа.        — Пусть так. Но Бенджи, он... я за него беспокоюсь.        Она произнесла это таким тоном, словно я должен был знать, кто такой Бенджи. Дым и зеркала, может, она ждала, что я в самом деле это знаю: на моей двери не было надписи про частного детектива, но по другим поводам ко мне незнакомцы не заглядывали.        Телвани... я попытался покопаться в памяти, но жара поработала на славу: хотелось только высунуться из окна по пояс и хорошенько надышаться каштанами. И принять ещё один душ — Тамара всё ещё прикрывала нос. Может, аллергия на пыль? В этом районе было довольно пыльно.        — Оу, — в её голосе было столько многозначительности, что я тут же уверился, что обязан был её знать.        Откуда? Может, из того прошлого, о котором стараюсь лишний раз не вспоминать? В конце концов, я тоже не большой фанат военных мундиров, в которых отец представлял нас гостям, словно ожидал парада в их честь и подвигов в прямом эфире.        — Моя семья, мистер Суон, довольно известна. Морской промысел. Кости, жемчуг, прочие безделушки, — из-за платка она говорила в нос. — Мы живём на восточном побережье... впрочем, это не имеет особого значения.        Кроме того, что она точно сможет мне заплатить.       Морские магнаты, значит. Видел ли я «Телвани» на каких-нибудь консервах? Не то чтобы я часто смотрел на бренды, — больше на ценники — но в памяти всплыла бело-золотая этикетка с крабом, окутанным стилизованными солнечными лучами.       — «Вкус золота в каждом укусе»? — полупропел я.       Проклятая реклама порой врезалась в мозг с такой силой, что настойчивые мелодии звучали там и десять лет спустя. Эта, кажется, была такой старой, что ассоциировалась у меня с чёрными пятнами на зеркале и его же отколотыми краями.       Тамара скривилась — видимо, наследие своей семьи она видела не в заевших рекламных роликах, но что поделать.        — Рада, что вы всё-таки не совсем безнадёжны, — в голосе её сквозил лёд, но через мгновение он растаял. — Мой сын, Бенджи... я хочу, чтобы вы с ним поговорили.        Видите, в этом обычно и состоит подвох. Такой «разговор» может означать всё, что угодно, от угроз до... тут и «до» обычно доходить не приходится.        — Если вы планируете на него надавить... У меня, конечно, есть парочка знакомых, которые — не поймите неправильно, они профессионалы... Но, боюсь, вы обратились не совсем по адресу.        Тамара вдруг вскинулась и нахмурила брови:        — Мы разве не на Апельсиновой улице один доль три?        Я замер и прищурился.       Она шутила? Или принесла под мою крышу проклятье, совсем этого не осознавая? Мне нравилось думать, что я бы заметил последнее. Потому что такое уже случалось. «Дольки» в адресах Апельсиновой улицы меня страшно бесили... а кому-то ведь наверняка показались милыми.        — Я... то есть, да, фактическим адресом вы не ошиблись...        Тамара опустила плечи и глухо рассмеялась — лисица перестала топорщиться.        — Это шутка. Простите, вы так разволновались, словно я в самом деле могла не туда забрести... я ведь вас по имени назвала.        Я приподнял плечо — то, от которого никто из видящих меня впервые не мог отвести взгляд.        — Леди Телвани, я имею дело с проклятиями. Так что...        — Так это правда?        Она отняла платок от лица — может, чтобы я услышал её шёпот. А, может, чтобы убедился в том, что она больше не шутит.        — Что я имею дело с проклятиями? — я шевельнул левым плечом, и её взгляд снова скользнул по мне. — Как видите.        Обычно это действовало. И на леди Телвани, судя по её сжавшимся губам, тоже подействовало. Люди охотнее верят в ваш профессионализм, если перед ними потрясти доказательствами. Даже если это и доказательством-то не назвать.        Другой на её месте заметил бы, что это доказывает обратное. Что мне совершенно нельзя иметь дело с проклятиями, потому что очевидно, что разок я уже проиграл. Но Тамара качнула головой, словно стряхивая наваждение, и посмотрела мне прямо в глаза.        — Найдите Бенджи, мистер Суон. Поговорите с ним... помогите ему.        — В полицию обращаться не пробовали?       С городскими ищейками у меня были натянутые отношения. Хотя и мне порой приходилось быть ищейкой. Просто немного не той породы.       Тамара опустила взгляд и сжала пальцы на сумочке.       — Я знаю, где он, так что тут полиция не поможет. Мне нужно, что вы с ним поговорили.        Ага, хорошо. «Вы» почти с большой буквы. Никто, кроме меня. Значит, она точно по адресу.       Тамара снова подняла на меня взгляд:       — Бенджи переехал в этот город пару месяцев назад. Он... что-то от меня скрывает.        — Что, открытки не подписывает? — жара начала волнами прокрадываться внутрь помещения. Открытое окно не особо нас спасло.        — Бенджи — сын от первого брака, — сообщила Телвани таким тоном, каким признаются в преступлениях.        Это не было ответом на мой вопрос. Разве что...        — Леди Телвани, не все мачехи носятся со всевидящими зеркалами и злобными планами. И если ваш сын этого не понимает, я ничем не могу...        Ко мне ещё ни разу не обращались из-за отсутствия предрассудков. То есть, я ведь не один такой.        И мне стоило бы приглушить раздражение — обычно сдерживаться было проще. Чёртова жара. Предрассудки были похожи на проклятия: не в том плане, что, если достаточно людей в них верят, то они сбываются сами собой. Самосбывающиеся пророчества зависели не от других, а от тебя самого. Но предубеждения к проклятым наносили тот же урон, что и загоняющие в рамки предрассудки. Когда-то давным-давно из-за них происходили катастрофы, способные погубить целые страны. Сейчас трагедии измельчали, но менее трагичными от этого не сделались: заснуть на сто лет целому городу уже не грозило, но я знал людей с очень выборочными деревянными аллергиями. Паршивая штука.        Тамара чуть склонила голову, словно пыталась рассмотреть меня под другим углом, — и искусственная лисица сделала то же самое.        — О вас не врали, — заключила она. — Но я в самом деле за ним следила. Не с помощью зеркал — частные детективы куда надёжнее.        То есть, я не был её первым выбором. Что логично: на моей двери не зря есть только имя и цифры.        — Тогда почему...        — Мне кажется, у отца Бенджи была похожая проблема, — она качнула головой в сторону моего левого плеча. — Мы думали, что Бенджи её избежит. Но... Я волнуюсь.        Взгляд её уткнулся в пол, а пальцы нервно забегали по сумочке.        — Я не врач, — осторожно начал я. — Ему стоило бы поговорить со своим отцом.        — Знаю, но, думаю... — она скосила взгляд вправо. — Он вас послушает. Послушать отца он уже не сможет.        Затянувшейся паузой можно было резать сталь. И без того горячий воздух накалился до предела.        — Примите мои...        Я не успел договорить — леди Телвани замахала рукой с такой силой, словно её одолела целая стая пчёл.        — Нет-нет, это не... это произошло довольно давно, — она снова выглянула в окно.        На фоне стопки самиздатовских книг и карты, на которой были отмечены все треугольники Урашимы, Тамара Телвани казалась приклеенной. Ей тут не место. Не только в моём затхлом офисе, но и в этом городе тоже. И раз ей тут не место, то и её сыну тоже. (Она всегда называла его именно так, и это заставляло птицу-обиду, поселившуюся в моей груди когда-то давным-давно, довольно урчать. Наша мачеха всегда называла нас только по именам, но у неё были на то причины... Когда она в последний раз бывала у меня в офисе? Бывала ли вообще?)        — Говорят... — продолжила Телвани. — Вы недавно помогли одному из нас. Той девочке, что пряла из соломы зо...        Я практически вывалился из кресла, и Тамара прикусила язык и поспешила мне на помощь.        — Ох, кракен, вы не ушиблись?        Интересный выбор выражения. Возможно, до того, как Тамара стала Телвани, она росла в одной из тех легендарных деревень, собранных из обломков прибившихся на берега кораблей. Это был выбор: те, что когда-то посвящали всех себя морю, сдавались земле. Это был символ: корабли всё ещё были их домами, и они всё ещё дышали солью и бурями, и выходили в море, но всегда, всегда возвращались.        Я поспешил заверить её, что всё в порядке. Жара добралась до меня не в самый подходящий момент, мне просто стоило побольше пить и побольше гулять на солнце, не волнуйтесь. Последнее для этого города было почти шуткой: облака над ним клубились так часто, что возведённые человеческими руками высотки почти не соревновались с ними в защите от солнечных лучей. А за город... как давно я не выбирался за город?        «Одному из нас» — ещё один интересный выбор слов. Тамара Телвани говорила с ней. С той, что несколько месяцев верила: она сможет сотворить состояние своими руками, но в куда более буквальном смысле, чем об этом говорили таблоиды и популярные книжки по ведению бизнеса. В конце концов, ей из достоверных источников сообщили, что она — потомок той самой Прядильщицы из легенд. Прядильщицы, что едва не отдала своего первенца злому волшебнику.        Это, было, конечно, не правдой. Как и то, что ей помог я. Это заслуга Элизы.        Стало словно ещё жарче: если бы я вернулся на кресло, то тут же бы к нему прилип. Я остался стоять — и заставил Тамару заторопиться. Не то чтобы это получилось осознанно.        — Мне не стоило... не стоило об этом заговаривать, я знаю, — она опустила взгляд и снова начала мять в руках платок. — Может, мне и приезжать не стоило. Но мой мальчик, Бенджи... у него к золоту тоже особое отношение.

***

       Я согласился не ради денег. Они были бы приятным подспорьем: может, получится не только обновить дверь, но и договориться насчёт бойлера посовременней. В конечном итоге всё было куда проще: кто-то проходил через то же, через что пришлось пройти мне. Но я не был один. И оставлять бедолагу Бенджи в одиночестве тоже не планировал.        На самом деле это было предпочтительнее: простая прогулка, простой разговор. То есть, нет, простыми такие разговоры получались редко. Практически никогда. Но на его месте ведь мог быть и я. В каком-то смысле и был я... Правда, сбегал я не столько от мачехи, сколько от всего остального. Наверняка, и с Бенджи произошло нечто похожее. Этот город подходил для пряток как нельзя лучше. Мне ли не знать.        И в то же время...        В то же время вся эта встреча была слишком искусственной: не только из-за лисицы на плечах Тамары, не только из-за её сходства с моей собственной мачехой и даже не только потому, что я как раз угодил в большую финансовую яму. Ладно, я почти всегда сидел в таких ямах, но никогда ещё она не была такой глубокой, чтобы походить на могилу.        Я согласился, потому что очень хотел верить Тамаре Телвани — но вера эта основывалась на интуиции, а не фактах. Я был не из тех людей, которые безоговорочно доверяли свой интуиции... или как раз из таких, потому что где-то в горле поселилось неприятное ощущение, и оно не имело ничего общего с одолевающими меня в последнее время снами. Может, мне в самом деле стоило взять перерыв. Последовать совету Элизы и рвануть подальше от города, туда, где ничего не напоминало бы мне о розах, жемчуге и самоцветах, но это было заведомо невозможно. Хотя Элиза была права. Она всегда была права.        Но Бенджи Телвани нуждался в помощи. А среди улиц легко попасть в беду.        Между ними не было ни капли сходства: и не только потому, что гостья моя была бледной, как призрак, а кожа Бенджи была чёрным деревом, отливающим бронзой даже на портрете. У богатых свои причуды: потратились на эту картинку наверняка сильно, а теперь она спрятана во внутреннем кармане человека, у которого есть долги за пару круассанов и штрудель. На круглом лице Бенджи цвела улыбка, но глаза были загнанными. Тамара Телвани выглядела уверенной в себе — если отбросить неподдельное беспокойство. Неподдельное... но по какому именно поводу?        Она явно ощущала себя не в своей тарелке — не только в моём офисе, но и в этом городе тоже. Он наверняка показался ей настоящим чудовищем, серым и неповоротливым, то бегущим за прогрессом на всех парах, то сопротивляющимся ему всеми силами. Над нашей бухтой вечно висел туман, и портовые районы давно впитали его, подобно губке. Корабли морских магнатов не ржавели, брошенные на откуп вечно голодному туману. Интересно, как Телвани прибыла сюда? По реке, на собственном транспорте? Или на вездесущих гусеницах поездов?        Дверца шкафа открылась с лёгким скрипом — одна из петель держалась на честном слове, но починить её никак не доходили — ха! — руки.        Я чуть подался вперёд и вытряс из шевелюры белые лепестки — по всей Апельсиновой улице отцветали вишни. Должно быть, ответственные за озеленение этой части города считали себя большими шутниками. Весь разговор провёл с неожиданными аксессуарами в причёске — что не так уж и страшно. Интересно, леди Телвани просто не заметила? Потому что беспокоилась? Потому что внимание её приковывали вовсе не мои привычки в одежде?        Не то чтобы моё лицо заставляло людей оборачиваться на улицах. В нём не было ничего особенного: бледность, что досталась мне от отца, можно было скорее назвать болезненной, чем аристократичной — остальных братьям повезло больше. Образа жизни у меня, как такового не было, но в последнее время я был ночным животным, и это делало только хуже. Белки раскосых глаз пронизывали ярко-алые артерии — реки в молочном океане. Доказательство того, что мне стоило больше спать. На широком кончике носа можно было играть в пинг-понг — если послушать мою сестру, которой я не переставал напоминать, что эти предметы анатомии у нас одинаковые (её это ничуть не останавливало). Дуга губ изгибалась так, словно я постоянно кого-то судил — правда, у отца это получалось куда лучше. Тёмные волосы — как и тёмные глаза, как и нос, как и рост — всё это подарила мне мать, которую я плохо помнил.        Я ещё разок провёл по прядям над ушами, из-за которых в семье ко мне надолго прилипло несколько обидных прозвищ, и сделал шаг назад. Так в мутный прямоугольник зеркала попало моё крыло.        От жары перья поменьше свалялись, и по ним тоже хотелось пройтись хотя бы пальцами. Маховые справлялись и без того, но и беречь их незачем: это крыло не было создано для полёта. В его существовании вообще не было особого смысла.        Перед тем, как уйти, леди Телвани подошла ко мне, сдвинула брови, а потом... взяла меня за запястья. За одно запястье — пальцы её второй руки осторожно коснулись перьев. Она поймала мой взгляд, но вовсе не для того, чтобы мысленно спросить, не перешла ли она какую-то грань — а чтобы ещё раз убедиться, что я её не обманываю. Что я найду Бенджи Телвани и поговорю с ним.        Я шевельнул крылом — когда-то мне стоило огромных усилий просто удерживать равновесие, что уж говорить о более мелкой моторике — и поймал взгляд своего отражения. Оно словно привидение увидело. Или, по крайней мере, сильно не выспалось: за циклом сна своего отражения следить я не мог, если оно повторяло за мной и здесь, то оставалось только посочувствовать.        До моего крыла мало кто дотрагивался — по крайней мере, осознанно. Потому я и старался не особо светить им на людях. Но мне, можно сказать, повезло: не все проклятые вообще могли выходить из дома.        Прикосновение леди Телвани напомнило мне о том, что я давненько не заглядывал в пригород. После того, как найду Бенджи и разберусь с бойлером, нужно будет обязательно туда съездить. А пока...        Пока мне нужно было поработать ногами.