Одиннадцать

       Нас с Розой связывала долгая история.        Ладно, может, не очень долгая. Роза терпеть меня не могла.        И у неё были на то причины, правда. На её месте я бы тоже старался держаться от себя подальше. Наверное. В разные дни я склонялся к разным вариантам. Но она, казалось, культивировала эту неприязнь с особым тщанием, выращивала, как любимый тростник, которому можно нашептать секрет.        — Какого кракена, Суон? — вонзилось мне прямо в лицо вместо приветствия.        — И тебе добрый... вечер, — я положил руку на сгиб крыла и облокотился на подоконник, слишком поздно поняв, что жест мой можно расценить как защитный. Но Роза наверняка уже давно это подметила.        Она всегда была ураганом, и я ждал от неё первого шага. Любого движения, которое сообщило бы мне чуть больше о том, чего ожидать в следующие несколько минут: сотрясения мозга или приключения, из-за которого я не только не попаду домой до утра, но и наживу парочку врагов. Роза обвела взглядом комнату и осталась стоять под аркой: руки в карманах, на лице — вселенская сосредоточенность.        Она всегда была такой — внимательной. С той самой поры, когда нас впервые вытолкнули друг к другу: меня — с мраморных ступенек отцовского загородного дома, её — с подножки автомобиля. Роза и сопровождавшая её нянюшка приехали на машине такой громоздкой и так похожей на паука, что я несколько дней думал, будто дом Розы похож на один из тех заброшенных домов с привидениями, в которые так любят забираться подростки и в книгах, и в телезеркалах. Роза с плохо скрываемым раздражением сообщила, что никогда бы не жила в подобном месте. Позже я узнаю, что она соврала: Роза обожала дома с привидениями. А ещё больше домов с привидениями она обожала корабли. И неважно даже, были ли к ним прикованы души погребённых в море.       Роза была громкой, не умела вовремя прикусывать язык, и потом стала предметом восхищения половины моих родственников. Ей хватало пары минут, чтобы понять: тройняшки опять готовились разыграть нашего старшего, Денеба. Элиза опять притащила домой какую-то заблудшую живность. Я опять рассердил отца. Она никогда не могла подобрать нужных слов — из тех, что произносили тихо, не повышая голоса — но тогда от неё этого никто и не ожидал. Хватало молчаливого присутствия. Хватало напоминания, что ты не один.        Надетый на ней сейчас фартук был таким ярким, что невольно притягивал взгляд. «Поцелуй шефа». Тоже снимает здесь квартиру и просто готовила ужин? Прибежала сюда с работы? Но зачем? И чем Роза вообще сейчас занимается? В последний раз мы виделись случайно, в подземке: в голубоватом свете люминесцентных грибов она показалась мне вытесанной из тёмного камня. Нет, не вытесанной, выточенной морскими волнами, потому что в Розе не было ничего острого, кроме характера и кончиков бровей. Имя ей подходило: пока не подойдёшь, не уколешься. Она точно меня заметила — и поняла, что я заметил её, — но даже взглядом со мной не встретилась. Вышла на станции Рапунцель и осталась только в моих мыслях. Думать о Розе было немного болезненно — примерно как продираться через терновник. Но через час я оказался в офисе, где меня, к счастью, ждала куча работы, в которой я с радостью утонул.        «Поцелуй шефа» почти дразнило. И почему жёлтый? Розе, вроде бы, никогда не нравился этот цвет. Не припомню, чтобы хоть раз видел её в тех солнечных платьях, которые одно лето, кажется, были повсюду. Девчонки превратились в стаи майских одуванчиков: Денеб шутил, что вскоре их сдует любым попутным ветром. А я удивлялся, что Денеб вообще умеет шутить.        — Как это работает?.. — пробормотал я.        Роза проследила за моим взглядом, и её бордовые кудри гневно запрыгали.        — О чём это ты..?        Я не думал произносить это вслух. Я думал об одуванчиках, потом — о старшем брате, которого не видел так давно, что не был уверен, смог бы узнать его при встрече. Мысли перескочили на посетителей кафешки Греты, где я подрабатывал по ночам (иногда меня кормили не только ноги и не только мозги). Оттуда — на саму Грету, единственную из моих знакомых, которую можно было назвать «шефом». Розу я представить на кухне не мог. Рассекающей моря на пиратском фрегате с саблей наперевес — вполне. Среди металлических подносов, кучи соусов и вечного ора — нет.        — Поцелуи шефу... ты их что, передаёшь?        — Что?.. Как ты вообще до этого?.. Знаешь что, неважно, — Роза вскинула руки и чуть склонила голову. Наконец-то начала двигаться.        Молодец, Суон. Не то чтобы это и был твой план, но всегда ведь можно сделать вид. Как коты, которые наступают на собственный хвост, падают и остаются лежать — нечего тут рассматривать, всё так и было задумано.        — Где она? — Роза подошла ко мне вплотную и не сдержалась, тоже скользнула взглядом по левому плечу.        Это всегда происходит. Даже с теми, кто уже видел мои встопорщенные перья.        — Она?        Роза, похоже, совсем не подумала, что мои вскинутые брови были признаком искренности.        — Не прикидывайся, Суон. Мы с тобой это уже проходили.        Под взглядом её пронизывающих глаз было неуютно: хотелось либо бежать, либо провалиться сквозь землю. Подобной роскоши я себе позволить не мог.        «Уже проходили?» Что именно с Розой мы уже проходили? Подростковую неловкость первого знакомства? Столкновения в общественных местах, которые заканчивались обычно упражнениями в игнорировании? Молчаливые обиды, которые тогда забывались быстро, но на самом деле были куда серьёзнее, ранили куда глубже, чем казалось?        Роза сдвинула брови — левую прерывали два небольших шрама, прежде их там не было. Завела кошку? Подралась с любителем острых аксессуаров? Попала в настоящую переделку? Тьма в её глазах стала предштормовой.        — Если это такой способ снова заставить нас разговаривать, он не сработает! — чётко произнесла Роза прямо в темнеющее в коридоре зеркало.        Думает, что за нами следят?        — Снежа, это было ужасно глупо. И совсем не смешно. Если нас запереть в шкафу, я набью его перьями подушку.        Ауч.        — Спасибо за честность, — буркнул я.        — О, не стоит благодарности, — Роза махнула рукой. — Поверить не могу, что ты тоже повёлся. Что она тебе сказала?        Ах да. Снежа. Снежана, которая предпочитала, чтобы её называли «Жаной», и позволяла иное только своей сестре.        Они были совсем не похожи, но не так, как Телвани и её непутёвый сынок. Обе — высокие, обе — выжженно-бронзовые, обе рыжие (Жана высветляла волосы, а Роза — наоборот, красила в оттенки потемнее), но, если в Розе острые углы найти было почти невозможно, то в Снежане их было полным-полно: острые коленки и локти, выдающиеся скулы и ключицы, прямой нос. А вот с характером получилось наоборот: там, где Роза была колючей, Жана была мягкой. Мягкой и холодной, а если копнуть глубже — твёрдой, как лёд. Может, говорящие имена были их проклятием. Или благословением. Обратились они ко мне когда-то вовсе не поэтому.        — Не видел её ещё дольше, чем тебя, — я мотнул головой. Словно это добавляло моим словам убедительности.        Роза, казалось, меня не услышала: подошла к зеркалу и провела рукой по полной чёрточек поверхности. Зеркало осталось тёмным.        Снежана действительно была той, что могла бы позвонить своей сестре, после — её бывшему наречённому и попросить обоих встретиться с ней, а потом тихонько отойти в сторонку и надеяться на лучшее. Она ненавидела натянутость. Ненавидела ссоры. И всегда желала Розе только счастья.        Но именно из-за последнего я и думал, что больше никогда о них не услышу. По крайней мере, намеренно. Жана не всегда могла сложить два и два, но наш случай был настолько безнадёжным, что и она в конце концов махнула на нас рукой. Кажется, даже мой отец не особо верил в наш союз, хотя именно он поддерживал его активнее всех.        — Я здесь вовсе не из-за неё, если тебе станет от этого легче.        В тенях коридора её отражение казалось выцветшей фотографией. Она прикрыла глаза и уткнулась кулаком в мутную поверхность отнюдь не шпионского зеркала.        — Кракеновы яйца...        Роза ругалась, как моряк: в детстве она всегда мечтала стать морской разбойницей. Или хотя бы исследовательницей. Жизнь, конечно, распорядилась иначе, и нога Розы никогда не ступала на борт корабля. Она провожала их жадными взглядами с пирса, одно время работала в доках, но так никогда и не проверила, перенесёт ли качку и сможет ли взять на абордаж круизный лайнер. Мечты остались в прошлом, но ругательства Роза принесла с собой в настоящее, крепко прижимая к груди и постоянно повторяя. Как молитву о лучшем будущем. — Ты предпочла бы, чтобы твоя сестра снова пыталась нас свести?        В последний раз она заперла нас в лифте. Мы провели несколько незабываемых минут, молча подпирая углы, пока Роза не выбила люк и не вылезла по лестнице в шахте. Я не думал, что такое возможно в реальной жизни: в фильмах частенько врали.        Она снова повернулась ко мне, и полы её плаща раскрылись, подобно приготовившемуся к атаке хищному скату.        — Она позвонила мне двадцать минут назад, велела примчаться по этому адресу и забрать её и одного её хорошего друга как можно дальше отсюда. Обещала заплатить за бензин.        Это само по себе было ответом. И отнюдь не ободряющим.        — Друга, случаем, не Бенджи зовут? Бенджи Телвани?        На самом деле этот город был крохотным. По нему бежали более десяти тысяч улиц, в нём жило около пяти миллионов человек, но, конечно, сестра моей невесты из прошлого знала наследника морской империи, который носил под своим сердцем потенциально просыпающееся проклятие.        Роза могла не отвечать и на этот вопрос.        — Дай угадаю: ты пришёл уже в пустую квартиру и не нашёл ничего необычного? — Роза отлепилась от зеркала и начала рыться в комоде — отточенными, выверенными движениями. — Детектив из тебя препаршивый, Суон.        — Хорошо, что я не детектив.        — Повторяй это себе почаще, в самом деле, — буркнула Роза, даже не обернувшись.        Ей нужно было чем-то себя занять. Поискать хоть какие-то... зацепки? Что она вообще хотела здесь найти? Ни следа взлома, квартира в порядке — была, пока сюда не ворвалась роза ветров («Поработай над своими метафорами, Суон, в самом деле»). Может, Жана с Бенджи не дождались её и ринулись прямиком к ней на работу. Или куда там они планировали смыться в принципе.        Тамаре Телвани в самом деле не стоило отзывать своих ищеек. Впрочем, может, она надеялась, что я сойду за одну из них. Что время не сыграет большой роли: она ведь уже нашла своего сына, и он был в порядке, насколько вообще может быть в порядке проклятый (наверное) наследник морской империи, прячущийся от своей жизни в центре серого города, который отказывался верить даже в очевидные вещи. Вроде того, что аллергия на яблоки не должна быть похожа на смерть, а танцевальная болезнь существует. И это, не говоря обо всех тех людях, которым не посчастливилось провести несколько часов в теле ящерицы — не самый приятный опыт. Особенно с учётом того, что всё, что тебе за это полагалось — это выговор за прогулки в неположенном месте и небольшая компенсация из городской казны. Никто не пытался приблизиться к башенным часам на Стеклянной площади вот уже почти триста лет, с тех пор как вокруг начали пропадать люди. Башню обносили забором. Пытались снести. Но она оставалась на месте, защищённая остатками Законов, что мало походили на физические формулы, с которыми можно было работать. С Законами нельзя было договориться. Законы нельзя было обыграть. Так считали повсюду в этом городе, да и в этой треклятой стране тоже: проблему убирали с глаз и надеялись, что о ней будут вспоминать пореже.        Похоже, Бенджи решил так же: сбежал из-под надзора семьи в надежде обрести хоть какое-то подобие покоя. Прогуляться по захламлённым докам, вдохнуть заводского смога, потанцевать в подпольных ведьминых кругах и обрести себя. Я тоже когда-то считал, что это может помочь. Мы все так считали, когда зашли в ту единственную дверь, которая оставалась для нас под запретом, и замерли перед огромными, пришпиленными к стене белыми крыльями. Тогда мы впервые почувствовали себя свободными. По-настоящему свободными. Элиза пыталась отговорить нас — хрупкая, вечно бледная Элиза со спутанными волосами и упрямым выражением лица, со сбитыми костяшками и раскосыми, тёмными глазами, которые были отражением моих. Она чувствовала, что это плохая идея: может, потому что волшебство всегда было для неё чем-то страшным. Чем-то слишком могущественным и неуправляемым. Отец мечтал использовать его в своих целях, но Законы были слишком непредсказуемыми. В нашем мире нельзя разбогатеть, обменяв корову на волшебные бобы. Нельзя отыскать говорящего зверя, который сделал бы тебя королём чего-нибудь — да хотя бы арахисового масла из той рекламы. И нельзя жениться на леди, превращающейся в птицу, чтобы отыскать среди её перьев то, что смогло бы исполнить твоё заветное желание.        Все белые перья на той стене были сломаны — все до единого, от широких маховых до крошечных из пуха. Может, это добавило нам решимости, а Элизе — страха. Её мольбы нас не остановили.        — Сиреновы визги... — пробормотала Роза и с силой закрыла крышку фортепиано: струны и клавиши зловеще зазвенели, а я вынырнул из воспоминаний. — Так и будешь стоять?        Я забыл, каково это: когда разъярённая Роза пришпиливает тебя взглядом, словно насекомое к своей метафорической доске для исследований. Впрочем, на майских жуков она смотрела куда теплее.        Я качнул головой и выглянул в коридор.        — На тебе кухня. Я осмотрю ванную.        Роза скомандовала это так привычно, словно мы с ней уже сто лет работаем вместе. И первым моим порывом было не двигаться с места, врасти в него корнями — привычка из тех времён, когда нам с ней приходилось уживаться несколько летних месяцев, пока взрослые обсуждали что-то ужасно скучное и ужасно важное. Но мгновение спустя до меня дошло, насколько это было глупо.        Протискиваться мимо Розы было крайней неловко: крыло задело плащ, и жёлтый фартук предстал передо мной почти во всей свой красе, с булавками на лямках и пятком от чего-то красного... кетчупа? Джема? Крови? Я повернул голову и задел носом её шею: от Розы пахло острыми специями, мятой и тревогой. Интересно, чем пахло от меня, кроме жареных перьев? Апельсинами? Мне захотелось извиниться, но я прикусил язык и сосредоточился на том, чтобы добраться до кухни.        — Похоже, в душ надо тебе, а не мне, — буркнула Роза и подошла к двери в ванную.        Ответ замер у меня на языке. Технически Роза была права.        Кухня встретила меня всё той же пустой коробкой из-под пиццы и слегка гудящим морозильником. Сердце неуютно ухнуло в груди, когда я положил пальцы на дверцу — что меня ждало внутри? Отрубленная голова? Проклятая часть Бенджи, от которой он торопился поскорее избавиться? Хотя в последнем случае крови вокруг было бы больше. Уж мне ли не знать (я ненавидел это знание).        В холодильнике оказалось одинокое яйцо и консервы с золотым крабом на этикетке. Я не сдержал усмешки: что это, тоска по родным? Поддержка бренда? Привычка? Или Телвани и в самом деле производили потрясающий продукт?        Из коридора донеслись тихие ругательства Розы — она, кажется, всё ещё сражалась с дверью. Запертая ванная. Тревожный звоночек.        Я закрыл холодильник и направился к ней — чтобы помочь или, что скорее, отойти подальше, пока Роза сама решает проблему. Постоять рядышком в виде моральной поддержки. В детстве это срабатывало: Роза с лёгкостью отпирала замки на шкафчике со сладостями, а тройняшки восторженно ей аплодировали, стоя на стрёме.        Краем глаза я зацепился за раковину и резко остановился. Грязные ложки. На первый взгляд: ими будто ковырялись в политой кетчупом пицце. Но не широкой, предназначенной для того стороной. Я подался вперёд и облокотился крылом на столешницу — невытертая лужица воды просочилась даже сквозь плащ. Принюхался...        Пахло бушующим морем и одинокими скалами, которые никто не заметил. Пахло мокрой рукой, которая сжимала мою ладонь в последний раз. Пахло железом.        Пахло кровью.        — Суон!        Голос Розы заставил меня подпрыгнуть. Я ударился головой о висевший над раковиной шкафчик, бросил на ложки взгляд — от одного их вида у меня теперь крутило живот — и поспешил в ванную.        Роза замерла чуть правее двери, которую, судя по выдранному с корнем замку, она выломала. Море накрыло меня с головой, и я даже не услышал, как трещало дерево. Но на дне крошечной, проржавевшей местами ванны расплывалось другое море, и о нём мне сейчас стоило беспокоиться больше.