Сосуд Души

День сменила ночь, а проблескивающий среди тумана свет новых суток сменился сумраком. В окошке комнаты мерцал блеск разноцветных, неоновых вывесок. Крапинки мигающих красок окутывали стены. Прислушавшись, можно было услышать хриплые и чуть невнятные разговоры подвыпивших незнакомцев. Зарина помнит, как долгое время верила, что туман в городе и на рельсовой дороге исходил от бесчисленных дымоходов, печей и сигарет, бушующих на улицах Альмы. Девочка провела пальцем по стеклу: каждая черточка оставляла после себя остро-холодную колкость. Раздались гоготы пьянчуг. Зарина редко когда слышала их, ведь в такое время ей полагалось спать. Эти звуки всегда были знаком, что она засиделась до очень позднего часа. Но она опять не могла уснуть. После того дня кошмар с пожаром ей больше не снился, но образы чудища, хватающего в объятия, никуда не исчезал. Сценарий всегда один и тот же, но реплики никогда не повторялись. Как рассказчик, следящий за историей, чудище подавало кусочки сюжетов, о которых Зарина ничего не должна была знать. Которые она с трудом могла понять или запомнить, ведь все они смешивались в один огромный клубок красок, запахов и разговоров. Дверь скрипнула. Зарина отвлеклась от мыслей о странных снах, но не обернулась. В доме находился только один человек, кроме нее. — Почему ты не в кровати? Облаченная в теплый черный халат матушка присела на край кровати. — Вообще-то, в кровати, — буркнула Зарина, полностью отвернувшись от подоконника и усевшись в позу лотоса. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Зарина отвела взгляд, противостоя полному затишью разума, и сразу положила голову на колени к матушке. — Я не могу перестать думать о кошмаре, — Зарина уткнулась лицом в мягкий халат. Грубая рука опустилась на ее голову. — О том, который я видела, когда дядя Павел приходил меня лечить. Матушка задумчиво хмыкнула, побуждая ее продолжать. — Он больше не повторялся, но… — дыхание сперло. — Это глупо, очень глупо, но я не могу перестать о нем думать! И я не хочу засыпать… я не хочу возвращаться в то странное место. Рука осторожно убрала прядь волос возле глаз назад. — В какое такое странное место? — Не знаю. Просто темнота, но в ней всегда что-то появляется вместе с чудищем. Оно смотрит на меня моими же глазами. И я ведь во сне пытаюсь не смотреть на него, но я все равно почему-то об этом знаю. Я не хочу этого знать… Зарина перевернулась. Сверху на нее смотрели печальные, осветленные мигающими огоньками, глаза матушки. В ночном освещении Альмы образ ее казался сюрреалистичным. Будто Зарина опять уснула, но в этот раз вместо паршивой темноты ей приснилось нечто по-настоящему хорошее. — Почему ты так на меня смотришь? — прошептала девочка. — Как так? Зарина знала эту молчаливую печаль. — Как на папу, когда он уехал. Матушка ничего не ответила. Она рассматривала ее лицо в немой попытке запомнить каждую черту, каждую эмоцию, каждый изъян. Зарина тоже промолчала. Что она могла сказать, когда едкое чувство сдавливало горло и сердце изнутри в преддверии чего-то нехорошего? Рука матушки опустилась на щеку Зарины. Незаметная дрожь щекотала кожу. — Что тебе тогда снилось? — вместо ответа спросила матушка. — Когда Милович приходил? Зарине так хотелось спросить. Так хотелось узнать, что все это значит. Но ни один вопрос не мог полностью осесть в голове. Поэтому она только закрыла глаза и вновь уткнулась в халат, позволяя грубой руке убаюкивать себя. Про то, что ей до сих сдавливает горло дым, она не рассказала. Зачем такое говорить? В голове что-то знакомо сжалось и запульсировало, а веки обожгли глаза. Под покровом болезненной усталости скрывалось знакомое смирение. Зарина чувствовала его в каждом движении, в каждом вдохе и в каждом слове матушки. Позволяя родной руке гладить себя, она безмолвно предвещала плохие вести. Как и в прошлый раз, они ходили вокруг да около в надежде, что все наладится. Но печаль, витающая в воздухе что тогда, что сейчас, удушающе заявляла, что исход предрешен. — Это просто кошмар, ты будешь в порядке, — прошептала матушка. — Обещаешь? — сонно спросила Зарина. — Обещаю. Все будет хорошо, — для столь уверенных слов ее рука предательски дрожала. Но для Зарины они были всем. Успокоенное сердце горько замедлилось, ослабляя хватку внутри горла. Зарина не заметила, как уснула. Родная рука сменилась мертвым холодом. Крепко держа ее в своей хватке, чудище указало вперед. «Из всех имен, которыми меня нарекали, твое забавнее всех», — раздался голос, одновременно принадлежащий всем и никому на свете. «Ты отрицаешь то, что пред тобой, отвергаешь мой дар и прячешься от правды. Я говорила с детьми вдвое младше и меньше тебя, и даже они так долго не находились во тьме». Образы чужого дома заполнили разум, сдавливая звоном мигрени. Зарина скривилась. «Не волнуйся, скоро ты привыкнешь». Ледяные пальцы отвратительно знакомо дотронулись до лба, словно подражая матушке. «Ты думаешь, что я источник твоих кошмаров, но, поверь мне, без меня тебе бы пришлось куда хуже». Мальчик плачет от боли. Взрослые отмахиваются от него, говоря, что утром все пройдет. Затихающий рев, предрекающий гробовую тишину. «Отрекись от страха сейчас, пока еще находишься в тепле родного дома. Пока родная рука может тебя касаться. Тебе не дадут больше времени на прощания: ни я, ни они. Поэтому…» Душераздирающий крик родителей раздался в доме. Пожилой мужчина схватился за сердце, пока муж с бесцветным от ужаса лицом крепко держал безутешную жену. «Наслаждайся временем, которое у тебя осталось. Запомни эту беззаботность и легкость, ведь она мимолетна». Среди бушующей скорби появился мимолетный образ матушки. Чудище прижало девочку к себе. «Я знаю, когда отрицание истощит тебя и ты назовешь имя мое. Думаешь, что ненавидишь меня, но поверь, дитя, ты не знаешь, что такое ненависть. Но узнаешь, ведь, хочешь ты того или нет, до конца дней я буду рядом». Сердце учащенно билось. Матушка то появлялась, то исчезала на фоне горюющих незнакомцев и в пылу знакомого пожара. Сливаясь в одну уродливую картину и какофонию страданий, образы напоминали собой нескончаемую пытку. Кошмар. Это просто страшный сон. Голос недовольно цыкнул. Зарина попыталась закрыть глаза, но не могла. Пальцы голоса схватили ее за голову, заставляя поднять голову и уставиться в собственные глаза. «Скажи, дитя, что ты видишь?» Страх. Боль. Отрицание. «Верно», — шепчет голос поразительно громко, словно ласковая угроза. Голова разболелась сильнее. — «Я добра, но не настолько, чтобы терпеть неуважение». Зарина затаила дыхание от страха, но не заплакала. Рука мигом болезненно потрепала ее по щеке. «Ну-ну, я не пришла тебя пугать. По большей степени», — засмеялся голос, и в первый раз в нем слышалась лишь одна единственная эмоция, которая сразу же пропала. — «Мне явно стоит быть с тобой строже, но как я могу не баловать мое дорогое дитя?» Очередные жестокие слова, которые почему-то звучали искренне. Чудище отпустило лицо, позволяя девочке бессильно уткнуться в плечо голоса. Образы мелькали друг за другом, показывая мелкие осколки разных видений. Что-то заставило ее обратить внимание на мужчину в сиреневом шарфе. Головная боль нарастала. Что-то с грохотом упало, и Зарина схватилась за сердце. «Какая жалость. Я надеялась, что ты останешься подольше», — голос печально выдохнул. «Но такова цена моего дара». От боли в сердце и голове хотелось кричать. «Пользуйся им, как пожелаешь», — довольно прошептал голос на ухо, не обращая внимания на страдания девочки. Зарина резко открыла глаза, мгновенно хватаясь за грудь. Голова кружилась, но постепенно мутный круговорот начал проясняться. Она лежала на холодном полу. За окном только-только начинало светлеть. Может поэтому никто не прибежал, услышав грохот? Зарина устало провела рукой по лицу, сдерживая дрожащую одышку. Девочка быстро и тяжело выдохнула, осторожно забираясь обратно на кровать. Запоздало она почувствовала, что ее голова не перестала болеть. Несмотря на это, Зарина не двигалась с места, продолжая трястись. Лишь только когда в комнате посветлело, она тихо встала и вышла из комнаты. Холод пронзал босые ноги, но даже это не могло отвлечь Зарину. Холод-холод-холод. Опять этот проклятый холод. Зарине хотелось плакать. Хотелось кричать. Но она не издала ни звука. Лишь молча налила воду в стакан на кухне и достала таблетку, с трудом проглотив ее. Зарина уселась на ближайший стул и в абсолютной тишине ждала… чего-то. Она сама не знала чего. Может успокоения, может ответов. Может ни того, ни другого. В другой комнате раздался звон. Стоило подняться. Стоило крикнуть матушке. Стоило хоть что-то сделать. Но Зарина просто не могла подняться с места. — Зарина? — плеча коснулась рука матушки. Девочка даже не заметила, как она вошла. Головная боль утихла, оставляя после себя раздражающую сонливую бодрость. Матушка опять волновалась из-за нее. Из-за нее ли? Зарина прикрыла глаза, сразу не отвечая. — Я… — она неуверенно перебирала руками. Ей стоило спросить у матушки, что она знает, узнать, что происходит. Но что произойдет, когда она спросит? Как быстро произойдет плохое? Что тогда она будет делать? — Тебе нужна помощь в пекарне? Я просто чувствую себя намного лучше, вот и… — она замялась, а затем натянуто улыбнулась матушке. — … хотела бы заняться делом. Заказами та… — Нет. Матушка нахмурилась. На ее лице промелькнула горечь. — Никаких заказов. Зарина отвела взгляд. Раздался тяжелый вздох, и матушка осторожно погладила ее по голове. Ее рука дрожала. — Ты можешь помочь мне у прилавка. Но если… — Если мне станет плохо — сразу говорить. Я помню, мам, — засмеялась Зарина. Слабо, но искренне. Матушка кивнула, не убирая руку. Если присмотреться, было видно, что она над чем-то тяжело размышляла. Знакомое выражение лица, которое надо игнорировать, если ей не хочется, чтобы матушка грустила. Дядя Павел всегда говорил, что Зарина почти всем пошла в матушку. Значило это то, что матушка также замечала такое лицо у Зарины, но ничего не говорила? Зарина прикоснулась к ладони матушки, опуская ее на щеку. Не сейчас. Она потом спросит. Только не сейчас. Они позавтракали в тишине. Матушка рассматривали список того, что надо испечь, то хмурясь, то щурясь. «Падающий пирог. Черный хлеб. Крики. Стук». Девочка нахмурилась. Головная боль вернулась, несмотря на ранее принятую таблетку. — Что такое? Тебе опять плохо? — Нет! — Зарина едва воскликнула, но даже это заставило ее съежится. Почему опять? «Звон. Курящий мужчина. Проклятое дитя». Глаз пульсировал в такт голове. — Просто глаз разболелся. Уже все прошло! Правда! Матушка не поверила, мигом подойдя к Зарине и приложив руку к ее лицу. На ее лице было странное выражение лица, которое даже ее дочь не могла распознать. — Твой глаз, он… — она замолчала. Она едва заметно дрожаще выдохнула. — Как часто такое происходит? — Он только сегодня опять начал побаливать. Наверное, мне стоит лучше спать. — Зарина, — голос матушки был серьезным. Не как обычно, а особенно твердым, будто девочка опять скрывала за спиной разбитую стеклянную фигурку. Нет, даже тот случай не мог сравниться с тем, как сейчас смотрела на нее мама. — Я не про это спрашиваю. — Тогда про что? — и ведь Зарина правда не понимала. Что такого было на ее лице? Тишина. Тягучая. Громоздкая. Пальцы коснулись лба. — Не горячий… — прошептала матушка, не переставая хмурится. — Ты точно чувствуешь себя нормально? Абсолютно и точно нет. Но матушке не стоило этого знать. — Все будет хорошо, обещаю, — Зарина отдались от руки и вновь взяла вилку в руки. — Я приму лекарство и мне полегчает. Ей также не стоит знать, что это уже вторая. Боль в голове в этот раз была легче, но это мало о чем говорило. Образы мелькали на краю сознания, но Зарина не могла за них ухватиться или четко увидеть. Девочка закрыла глаза. Матушка не запретила ей помогать, но не переставала смотреть тем взглядом. Только когда Зарина пошла умываться, она поняла, что так напугало матушку. С неведомой для нее усталостью сердце Зарины замерло, когда она посмотрела в отражение: раненый глаз выглядел инородно. Он не поменялся ни в форме, ни в размере. Но что-то заставляло взгляд падать именно на него, и не только из-за шрама, который сильнее порозовел. Зарина осторожно дотронулась до линии глаза, проводя пальцами по веку, там, где прерывалась нижняя черта шрама. Радужка то ли побледнела, то ли пожелтела. Прикрыв правый глаз, Зарина сморщилась — в голове замелькали новые образы. В этой боли был один плюс: хотя бы из-за нее, она не сильно обращала внимание на воду. В принятием второй таблетки боль опять утихла. Пришло время спускаться в пекарню.