Плюс и Минус

— Я думал, ты опять пойдешь на корт. — И тебе привет. Дэвид откладывает перевернутую вверх тормашкой книгу на каком-то странном языке и вздыхает. Кэмерон не появился на тренировке. А он не мог спросить почему, потому что это было бы странно. Они ведь даже не общаются, с чего это вдруг Дэвиду стало интересно почему Батлер-младший пропал с его радаров? Дэвид хотел пойти на корт. Он даже спрашивал разрешение у Тони, — он каждый раз спрашивает, хотя Тони каждый раз говорит, что ему все равно, чем они там занимаются, главное, чтобы все было законно — но все равно не пошел. И не потому, что все естество содрогнулось только при одной мысли о том, что там будет Кэмерон, совершенно точно нет. Кэмерон ему нравится. Нет, не так. Кэмерон явно что-то пробуждает в нем. В тот раз, когда он безошибочно назвал его «Дэвид», в тот момент внутри Скарсгарда что-то рухнуло. Обычно его путали с Дэнни. Обычно. Всегда. Каждый раз. Потому что даже в семье, при упоминании сыновей, сначала идет Дэнни, а только потом Дэвид. Дэвид лишь блеклая тень своего брата. Дэнни Скарсгард-Миккельсена, того самого, который получил по математике трояк и даже не парится на этот счет. Дэнни не за что винить, у них обоих было странное и не лучшее детство. Пока Дэвида избивали, Дэнни внимал, что любовь стоит заслуживать. У них у обоих свои тараканы, но Дэнни с ними борется, а Дэвид распивает чаи, как сумасшедший. Когда Дэвид рассказал Дэнни о фигурном катании, тот испугался. «Ты не можешь» — выпалил он с горяча. Дэвид понимает. Дэнни всегда мечтал о том, что они будут похожи, как две капли воды. Одна судьба, два человека. Дэнни был одержим этой идеей. В начале этого года Дэвид все уши прожужжал Дэвиду про братьев-Батлеров, которые были чуть ли не самой лучшей парной связкой. Дэвид слушал вполуха, потому что ему было неинтересно, но он понимал, что Дэнни хочет этим сказать. Он хотел так же. Чтобы они, два брата, и на льду были как одно целое. Дэвид ломает хлипкий пластмассовый панцирь ручки, а паста пачкает стол, руки, штаны, белую футболку и немного ковер в этот момент. «Я ненавижу хоккей, Дэнни» — сквозь зубы цедит Дэвид, но брат не слышит его. Дэвид смотрит ему в глаза, в точно такие же, пронзительные голубые, холодные и практически мертвые, и видит себя. Но это не он. Это лишь его маска. Когда Дэвид увидел Кэмерона, то подумал, что все рассказы о братьях — сплошное вранье, потому что Кэмерон скорее напоминал щенка, пытающегося не выть от того, что у него перебита лапа. А потом Дэвид чисто случайно услышал разговор капитана и вице-капитана. И решился посмотреть старые матчи. Братья Батлеры. Даррен и Кэмерон. 12 и 21. Когда камера направлялась к ним двоим, они всегда были вместе. Братья Батлеры. Нападающий и защитник. Одна команда, лучшая связка, лучшие друзья, семья. Батлеры были семьей. Когда Дэвид видит Кэмерона в следующий раз, он видит то, что не разглядел тогда. Утрату. Но не такую, не трагичную, скорее тоскующую. Кэмерон скучал по брату. Он был младше Даррена на год и, следовательно, целый год был вынужден прожить в гордой независимости. Дэвид задерживает дыхание от понимания, что ему удалось разобрать этот пазл по кусочкам. Потом Дэвид наблюдал. Долго и тщательно. И пришел к выводу, что если Кэмерон пытается жить без самого важного для него — без брата — то и Дэвид должен наконец попытаться выйти из тени Дэнни. В тот самый момент, когда Дэвид решается сделать этот шаг, их дороги с Батлером почему-то пересекаются. И тот день до сих пор вызывает в Дэвиде непонятную, покалывающую от макушки до самых пят, дрожь. — Так ты не идешь на корт? — Дэнни — сто семьдесят сантиметров попыток быть старшим братом и все сто семьдесят провальных — продевает голову в ворот какой-то рваной майки болотного цвета и с махрящимся подолом; на улице грозный минус, а на нем легкие шорты выше колен, которые обычно носят летом, в знойную жару. Капитан однажды спорил с вице-капитаном у кого в стране холоднее зима. Выросший в ледяных порывах канадского ветра Мэтт Стивенсон ничуть не уступал ходившему в ясли в лютые минус сорок с чем-то Никите Ершову, но потом появились Скарсгард-Миккельсены. Когда Мэтт и Никита увидели Дэнни, играющего в одиночный баскетбол на улице, в минусовую погоду, в том же, в чем он был и сейчас, оба прекратили свои споры. На Мэтте была куртка и перчатки, а Никита в шапке и укутан в шарф. С тех пор капитан и вице-капитан обходили эту тему стороной, хотя, казалось, их утро начиналось с этих споров, а не с кофе. Дэвид как-то хотел поинтересоваться у Марка — единственного, с кем капитан мог нормально общаться, не начиная свое предложение с грубого прокашливания и дикого картавого акцента. А ведь Мэтт даже не француз, в отличие от Уокера. Просто Стивенсон немного того. Придурок, возможно? Марк сам так о нем говорил, но, наверное, так можно говорить только ему — о причине того, что его друзья как-то притихли. Уокер — негласное состыковочное звено, между капитаном и вице-капитаном и остальной командой — усмехнувшись, сказал ему спросить у брата. И Дэвид все понял. Все дело в Дэнни. Всегда все дело в Дэнни. Вздохнув и откинув голову назад, стараясь предать голосу как можно больше раздраженных оттенков, Дэвид вздыхает: — Нет. — Почему? — молниеносный вопрос с таким же молниеносным взглядом в лицо. Впрочем, Дэнни это не особо интересует. Он забрасывает на свою шею небольшие наушники, просовывает один в ухо и вставляет провод в плеер. У Дэнни отвратительная любовь к электронной и психоделической музыке. Возможно, это с детства. Такой же отвратный вкус был у отца. — Не хочу. — Да брось, — отмахивается Скарсгард, ни на йоту не поверив в произнесенные слова. И на то были причины. Как только Дэвиду было позволено, а Дэнни был предупрежден, Дэвид редко оставался с ним в комнате наедине, тем более вечером. Дэвиду нравилось на льду. Не когда он со всей командой, а когда он один. Он может быть обнаженным. Не телом, нет, это слишком экстравагантно и опрометчиво, скорее…сердцем? Если бы Дэвид мог, он бы приделал себе крылья. Грязно-белые, поломанные, кое-где без оперения с видневшимися прожилками, ободранные крылья. Таким Дэвид чувствовал себя. Всегда. Везде. Но не с Кэмероном. В тот раз, когда Дэвид впервые почувствовал себя полным уверенности на льду, он видел, затылком чувствовал, что Кэмерон сомневается в нем. В том, зачем он это ему показывает. И Дэвиду захотелось доказать. Что он, может, и никудышный хоккеист, но его ни капли это не волнует, потому что лед для Кэмерона и лед для Дэвида — их жизнь; жизнь Кэмерона — хоккей, жизнь Дэвида — поиск и, может, немного фигурного катания. По крайней мере, с усмешкой понимает норвежец, в кои-то веке ему стало чуть легче дышать. Дэвид ничего не отвечает на это. В общем чате Никита скидывает план на будущие тренировки, а Мэтт язвит, что это его работа. «Твоя работа, дышать в подушку и не мешать мне, чудик» — пишет Ершов. «Иди в жопу, сам чудик» — Дэвид видит, как Мэтт передразнивает Никиту, сидящего, может быть, практически рядом, прямо у себя в голове. Мэтта всегда было легко представить, легко читать. Он очень общительный и открытый, вот что Дэвид может сказать о капитане. Больше ничего. Ему больше и не надо. «Ребят, это общий чат вообще-то» — Дэвид сначала не может понять, кто вообще додумался рискнуть, кроме Марка, и упрекнуть в чем-то этих двоих, но затем двоица капитанов, практически одновременно, в разницу с секунду, отправляют по сообщению. «Ведешь себя как Алан» — пишет Мэтт. «Не будь Аланом, Кэм, у тебя не получается» — следом пишет Никита. «Я пытаюсь учиться, вы можете хотя бы тут не мешать мне?» После сообщения Марка чат погружается в мертвую тишину, а у Дэвида потеют ладони. Дэнни это замечает или, может быть, чувствует, что с братом что-то не так. — Эй, — зовет он, — ты в порядке? Если холодно, я могу закрыть окно? Дэвид смотрит на него Тем-Самым-Ты-Несешь-Бред взглядом и, отфыркнувшись, отворачивается к стенке. Кэмерон был в сети две минуты назад. Какова вообще вероятность, что он не случайно зашел и написал в общий чат. Равна ли она нулю? David: тебя не было на тренировке David: если ты умер, так и скажи Cam: Меня похитил мой брат и у нас был Братский Разговор David: чудно Кэмерон читает сообщение и не отвечает, а Дэвид чувствует себя придурком. Умение поддерживать диалог никогда не входило в его хобби. Повернувшись на другой бок, Дэвид упирает взгляд в безмятежного Дэнни. — Когда мы уже поговорим? — Дэнни даже не вздрагивает. — О том, что ты втюрился в Батлера-младшего? Никогда, — Дэнни произносит это все таким отстраненным голосом, но музыка стихает, плеер откладывается, а экран телефона гаснет. Дэнни явно где-то в себе. Как обычно, впрочем, реальный мир волнует обоих только когда они на льду. — Я не втюрился в него, — говорит Дэвид, хотя в словах нет явного отрицания. Может он пока не готов это принять гласно, но где-то глубоко эта мысль явно уже пригрелась. Втюрился ли он в Кэмерона за какой-то жалкий отрезок времени? Что ж, люди влюбляются и по прошествии каких-то минут. — Это неправильно, Дэвид, — Дэнни качает головой, словно разочарован в нем, а Дэвид устраивается поудобнее на постели, подкладывает одну руку под голову, другую под подушку, — ты ведь знаешь, что их нельзя разделять, — Дэвид хмыкает. — Дэнни, они даже не учатся вместе. Они не играют в одной команде. И ты больше не увидишь их связку, потому что Даррен уже как год выпустился. — Они все еще одна команда. — Не то что мы, да? — Дэвид выпаливает это язвительное замечание совершенно случайно, раня брата глубже, чем рассчитывал. — Мы можем. — Нет, Дэнни, — Дэвид резко поднимается и вздыхает, — я уже сказал тебе. Я не буду твоей игрушкой, я не хочу играть с тобой в хоккей, я вообще не хочу играть в хоккей. — А если Кэмерон? — Дэнни подскакивает почти так же резко, как и Дэвид. Вид у него убитый и какой-то взбалмошный, — если Кэмерон предложит тебе? — Будь уверен, старший брат, мой ответ не поменяется, — Дэвид пихает Дэнни плечом, одним рывком запрыгивая в ботинки и набрасывая на плечи пальто, — но знаешь что, — напоследок решает сказать Миккельсен, — Кэмерон бы даже не стал предлагать мне. В отличие от тебя, он не эгоистичный придурок. В тот вечер Дэнни Скарсгард-Миккельсен сломал свой плеер и погнул спинку кровати, Дэвид Скарсгард-Миккельсен позвонил Кэмерону и, когда они встретились, вместо «привет» поцеловал его так, словно они встречаются уже миллион лет и расставались только для того, чтобы сходить в магазин, Даррен Батлер, не дождавшись звонка от брата, позвонил родителям и сообщил, что переезжает обратно в Пенсильванию, а Кэмерон Батлер, позабыв о брате, предложил Дэвиду пробраться на корт и покататься.

***

Впрочем, пробираться было не обязательно. Охранник давно знал о проблемах Кэма с головой и ничуть не удивился, завидев его вместе с Дэвидом, направляющегося прямиком в двери арены. Он лишь спросил не нужно ли парням чего покрепче, но, как всегда, Кэмерон грубо оборвал его на самом начале предложения. Хоккеисты, даже несмотря на том, что они были юны и пороки так и преследовали их, не пили и пить не собирались. Без Даррена Кэмерон на алкоголь даже не смотрел, не было ни желания, ни сил. В общем, Кэмерон и Дэвид прошмыгнули на лед. На Дэвиде какое-то барахло, которое Кэмерон пообещал снять, как только ему предоставят такую возможность, а Скарсгард лишь ухмыльнулся, что это невозможно. Ровно пол часа и, может, семь секунд они целовались в их собственной раздевалки, на месте капитанов. У Мэтта было самое кошерное место. Посередине. Когда-то это место занимал Скотт. А затем Коля. Теперь оно принадлежит Стивенсону, но они ни за что не скажут капитану, что осквернили его священное седалище своими ленивыми поцелуями со смешками. Кэмерон отказался думать над своими чувствами и ощущениями прямо в тот момент, когда робкий Дэвид так отчаянно схватился за него и впился в грубы требовательным поцелуем. Кэмерон решил, что, даже если Даррен имел не это, говоря «понять себя», то ему все равно. Потому что сейчас, испытывая все это, забираясь ладонями под пальто и имея полное право, вау, касаться его, Кэмерон чувствует себя победителем. И никакой Дэнни и его угрозы не способны сейчас остановить его. Не сейчас, когда Дэвид явно нуждается в нем, в его некрепкой силе и чуть грубоватой хватке. Кэмерон обвивает его бедро также, как свою клюшку — с силой, но особой любовью. Кэмерон вобрал в себя эту черту от, внезапно, Лукашенко. Дорожить собственными вещами. Не разбрасываться ими как попало, а беречь. Кэмерон бережет свою клюшку. И Дэвида. Особенно его чувства. — Ты вроде приглашал меня покататься, — Кэмерон нетерпеливо вздыхает, так, что до ушей доносится чуть истеричный смех норвежца. Господи, думает Батлер-младший, никогда не думал, что чей-то прерывистый смех может сотворить такое. А с Кэмероном взаправду творилось что-то. Он больше не думал о той девчонке из команды болельщиц — Кейси — которая недавно дала ему свой номер и сказала, что была бы не прочь, если бы тот расписался у нее в вырезе, теперь он думал лишь о том, как неотразимо печально и совершенно выглядит Дэвид на льду. Дэвид на льду. На льду. На льду. Дэвид, — Кэмерон, — зовет Скарсгард и жмется ближе, — я хочу на лед, — пауза, — с тобой. Позже, все же сумев оторваться друг от друга, они выходят на лед. На Кэмероне его форма, шлем и клюшка, все как положено, а на Дэвиде плотно прилегающий к телу черный костюм и поверх толстовка Батлера-младшего с эмблемой команды. Дэвид умеет кататься, но Даррен держит его за локоть, словно боится, что он упадет. И правильно, потому что хоккейные коньки буксуют перед плавными движениями Миккельсена и отрицательно тормозят, заставляя его вздрогнуть и буквально навалиться спиной на Кэма. Дэвид — сто семьдесят сантиметров неизвестно чего — разворачивается и в одно движение выхватывает из рук Батлера клюшку. «Она тебе не нужны, мы не играем в хоккей» — Дэвид поднимает решетку его шлема, берет за подбородок и целует, вставая на носочки, хотя это очень опасно, учитывая, что он даже ездить на коньках нормально не в состоянии. Кэмерон думает, что ничего, важнее клюшки, у него нет. А потом Дэвид обвивает его шею и устремляет взгляд своих пронзительно-голубых глаз прямо в его, потемневшие и с расширенными зрачками. Кэмерон столько раз наблюдал, как к парням из других команд на лед выбегали их возлюбленные, что невольно сравнил их сейчас. — Ты сейчас думаешь о том, что мы выглядим, как пара? — вопрошает Скарсгард, ухмыляясь своими чертовски фантастичными и холодными губами, — что ж, что-то в этом есть, не думаешь? Кэмерон не думает. Потому что думать у него никогда не получалось нормально. Кэмерон делает. Под крагами собственный пульс сходит с ума, а еще чужое крепко тело напрягается. — Не трогай меня, Батлер, — предупреждает Дэвид, — иначе Дэнни расстроится. — Плевать я хотел на Дэнни, — огрызается Кэм, — ты первый поцеловал меня, я имею право на любой тактильный контакт, — Дэвид усмехается. — Если ты не будешь меня бить, я позволю тебе даже больше. Казалось, этой фразой Кэмерона можно было бы завести, но он ведь не придурок. Дэвид выгибает светлую бровь в немом вопросе, стоит ему ощутить, как жесткие краги покидают его тело. Дэвид хочет спросить, но не будет. Он все еще вплотную прижат к хоккеисту, своему сокоманднику, правому защитнику и просто Кэмерону Батлеру, одному из тех, кого его брат боготворит и на кого пытается походить, но никогда не признается в этом вслух. По крайней в мере не в присутствии кого-либо из команды. Дэвид тоже не хочет говорить об этом. Сама мысль о том, что Дэнни хочет сделать из них вторых Батлеров вгоняет его в какое-то странное, полу-убитое состояние. Дэвид не хочет даже задумываться об этом. — Ты хочешь поговорить? — Возможно, — тянет норвежец, слегка опрокидывая голову назад и скользя взглядом по пустым трибунам. Толстовка Кэмерона теплая, хотя на льду очень холодно, а он лишь в теплых легинсах, что натянуты на коньки, которые совершенно не подходят ему. Возможно поэтому ему никак не удается при прыжке приземлиться на ноги, а не на лед или на Кэмерона. На Кэмерона, правда, падать куда приятнее. Тот поддержит, удержит, еще и ненароком оставит ладонь лежать на предплечье дольше положенного. Дэвиду не нравятся прикосновения, они приводят его в парализующий ужас, но, возможно, если Кэмерон будет так ненадолго касаться его, то все будет в порядке? — я хочу рассказать тебе чуть больше, чем мне разрешено, — Дэвид выкручивается в его руках, а Кэмерон даже не сопротивляется. Он жмется спиной к защитнику, лопатками чувствуя нагрудник. Усмехается, чуть встревоженно, — я падаю. — Ты стоишь на месте, — но, тем не менее, хватка усиливается. Дэвид не может понять себя. В голове все смешалось. Дом, отец, страх, холодный пол и грязный сарай с затхлым земельным запахом, шум газонокосилки за деревянной дверью и удар уродливого бруска о голову брата. Знойное лето, ненагретая вода в надувном бассейне, «лягушатник», как называла его мама, ледяная гладь, пробирающаяся под плавки, от которой синели губы, и кожа становилось гусиной. «Дэнни, твой синяк» — Дэвид поливает брата водой, словно это может помочь, когда как на плече красуется болезненный, с подтеками, синяк, растянувшийся на все плечо. «Просто велосипед» —отмахивается брат. Дэвиду хочется узнать, упал ли он с него, или он упал на него, но мама поливает маргаритки рядышком, а отец в кресле пьет уже третью по счету банку пива из переносного холодильника. Пока Дэнни прикрывал одеждой физические раны, Дэвид периодически закрывался в себе, а его закрывали в шкафу, в кладовке, в диване и сарае. Дэвид мог бы делать подкопы, но тогда доставалось Дэнни. Они жили в частном доме с высоким, насколько позволял закон, забором. И никто из соседей ни разу не спросил, почему периодически за железными прутьями слышится грохот, треск замка и оглушительное «Дэнни!», когда брату в очередной раз доставалось шлангом или прутом, всем, чем только попадалось под руку. Дэвиду не давали защищать Дэнни, как и Дэнни Дэвида. И, возможно, поэтому, после смерти отца они всегда были вместе. Всегда вместе. Никогда они больше не оставляли друг друга одних, наедине, — Дэвид? — зовет Кэмерон, и Дэвид понимает, что слишком глубоко ушел в воспоминания. Щеки болезненно щипает, а глаза мертвеют, когда в мозгу всплывает свой отчаянный, затухающий голос, когда он понимает — все бесполезно. Через щелочку в сарае Дэвид видит, как отец замахивается на Дэнни старым зонтом, а Дэнни закрывается от удара руками. Порванный, с торчащими спицами, он оставляет на брате рваные раны, которые кровоточили еще очень и очень долго. До сих пор у Дэнни есть пара белых полос на руках. Это еще с того времени. — Я передумал, — глухо сообщает Скарсгард, внезапно отпихивая от себя Батлера и отъезжая от него на пару метров. Голова гудит. В глазах темнеет. Ему приходится схватиться одной рукой за болезненно колотящееся сердце, а другой за голову, пульсирующей с такой силой, что у Дэвида не хватает сил даже для слов, — Дэнни… Кэмерон не понимает, что происходит, потому что в этот самый момент, когда он подъезжает к Дэвиду и, осторожно облокотив Миккельсена о свое плечо, пытается поднять его, дверь хлопает и на пороге оказывается взбешенный, напуганный Дэнни Скарсгард-Миккельсен собственной персоной. Кэмерон хочет спросить, как он тут оказался, но Дэнни открывает рот и его голос звучит, как пули, умертвляюще. — Отпусти моего брата, сукин сын! — видимо, он все не так понял, решает Кэмерон, пока Скарсгард-Миккельсен буквально-таки вылетает на лед в кроссовках, спотыкаясь по дороге и прикладываясь плечом о пластмассовое сиденье. Кэмерон — потому что ему не нужны проблемы — хочет уже было, поняв, что Дэнни тут и он зол, отпустить Дэвида и передать в руки брату, но Дэвид хватается за его запястье и болезненно всхлипывает. — Ос-останься, — Кэмерон тут же переводит взгляд на Дэнни. Тот зол. От него буквально веет агрессией, но после этих слов его словно что-то бьет по голове. Кэмерон все же окончательно поднимает Дэвида и, убедившись, что Скарсгард совсем ослаб, предупредив, чтобы тот держался за него покрепче, подхватывает норвежца, в одно мгновение устраивая у себя на руках. Дэнни внимательно смотрит на то, как подрагивающее тело его брата, в совершенно нелепых легинсах, толстовке, больше него, и хоккейных коньках, льнет ближе к Кэмерону Батлеру, к одному из тех, с кем Дэвид бы хотел на льду быть соперниками и что-то внутри него переворачивается. — Что ты сделал? — голос еще недавно кишащего ненавистью Дэнни теперь кажется далеким и потерянным. Он идет рядом с осторожно катящимся Кэмероном, пока Дэвид шумно дышит и пытается не упасть в обморок окончательно. — Я? — в ответ кивок, — ничего, просто предложил покататься, — и это была чистая правда, — мне не нужны проблемы, Дэнни, особенно с тобой, ты клевый пацан, — Дэнни хлопает обезумившими глазами. Перед ним Кэмерон Батлер. Не просто Кэмерон, не просто «Кэм», а именно Батлер. Без своего брата Кэмерон казался бесполезным куском костей на льду, но сейчас Дэнни видит, как ошибался насчет него. В Кэмероне отчетливо виднеются черты старшего брата. Решать проблемы по мере их наступления — это так в духе Батлеров, будь то лед или земля. Они усаживают Дэвида на место Мэтта. Кэмерон устраивается в ногах Миккельсена, пока Дэнни стоит рядом и молча ждет. Вот только чего? Дэвид приходит в себя, жалуется на боль в голове и, заметив в первую очередь Кэмерона, говорит, что, надеется, он не тяжелый. Дэнни тяжело вздыхает и только после этого Дэвид замечает его. «А, ты уже тут» — казалось, он не рад его видеть. — Опять твои приступы, — со вздохом произносит Дэнни, — тебе же говорили не углубляться в прошлое, ты ведь знаешь что происходит после этого. — Дэнни, — отрезает Дэвид, — отвали, я хочу, чтобы Кэмерон знал. — Нет, — рычит Дэнни, но Дэвида это ни капли не тревожит. — Это мое решение, Дэнни, — просто жмет плечами фигурист. — Мы одной целое. — Нет, — со смешком произносит Дэвид, — мы совершенно точно два разных человека, Дэнни. Ты хоккеист, — пауза, — а я нет. Ты душа компании, — пауза, — а я нет. У тебя, если ты захочешь, блестящее будущее в хоккее, — пауза, чуть дольше предыдущих двух, — а у меня нет. Но знаешь что, Дэнни, — упомянутый поджимает губы, и обхватывает себя руками, — я могу жить настоящим, — пауза, — а ты нет. — Пошел ты, — Дэнни разворачивается и уже собирается уходить, как вдруг останавливается и оборачивается, обращая взгляд влажных глаз на Батлера, — я убью тебя, если с ним что-нибудь случится. — Взаимно, друг. Дэнни молча оставляет их одних, а Дэвид начинает плакать уже по прошествии пять минут. Все, о чем думает Кэмерон, это о том, что ему нужен Даррен. Прямо здесь. Прямо сейчас. Но Даррен, как Дэнни, по щелчку пальцев не появляется.