Потерянные

Он невыносим. Абсолютно непостижимо, совершенно невыносим. Кадзуха в отчаянии. Он не был на Драконьем хребте и уж точно не знает, какая там температура... Да он даже настоящего льда не видел. До того момента. До момента, когда этот странный парень приставил осколок к его горлу. И теперь Кадзуха ощущает необъяснимый холод. Пробирающий до костей, перебирающий, сортирующий, расчетливый. Хотя, вполне возможно, это просто все еще мокрая от дождя одежда заставляет его дрожать. Неважно. Важно, что парень этот жуткий. Он идет молча с того самого момента, как они выбрались из пещеры. Идет ровно, пугающе ровно. И совершенно ничего не замечает. Он не замечает дорогу, не замечает пурпурное небо, не замечает Кадзуху. Он настолько сильно не обращает на него внимания, что Каэдехара и сам задумывается, а реален ли он вообще? Это так непривычно и не комфортно, что в голову приходит мысль: нет, дело точно не в мокрой одежде. Это все он, этот парень. Он весь — какой-то сгусток темной материи, непредсказуемой, как Электро. Он идет и, кажется, не ощущает, как молнии вокруг него бьют чаще, ближе, сильнее. Опасно близко, сгущаются вокруг него. Или Кадзуха уже бредит? И взгляд. Его взглядом можно истреблять целые цивилизации, миры, вселенные. Этот взгляд — черная дыра, затягивает все безвозвратно. Каэдехара держал с ним прямой зрительный контакт всего мгновение. Там, в пещере. Но ему сполна хватило того, что он увидел в чужой радужке. Он увидел столько, что теперь его ждут только постоянные кошмары и бессонные ночи. Он окончательно потеряет рассудок, заработает посттравматический синдром и станет местным сумасшедшим. А потом его раскроют, поймают, заберут глаз Бога. И там, на смертном одре, он будет бесконечно проклинать эти черные дыры. Но сейчас, с подозрением косясь на этого парня, Каэдехара думает, что все выйдет куда более прозаично. Его, наверное, просто шарахнет молнией. Они идут в монотонном молчании. Да так долго, что... Или не долго... Сколько они идут? Кадзуха потерял счет времени. Потому что в Инадзуме не существует понятия времени. Оно стерто с общей картины, поделено на ноль, изуродовано и выкинуто куда-то на окраину, гнить на неопределенный срок. И это не бросалось в глаза, пока Кадзуха не разбил этот злосчастный кристалл. Пока не сбежал из обители мнимой вечности. Пока не увидел, как сила Электро покидает остывшее тело, как глаз Бога теряет свой цвет. Теперь все слишком ясно. Слишком очевидно. Слишком выделяется. У Кадзухи от этого тягучего напряжения рябит в глазах. И с каждой секундой (в Инадзуме секунда численно равна одному году) молчание это давит все больше. Придавливает могильной плитой, оседает на легкие. Больно. Но Кадзуха тоже молчит, потому что боится поймать на себе аметистовый взгляд. Все как на дуэли. Один взгляд — один выстрел. Мертв. — Ты так и будешь смотреть на меня так, будто я тебя сейчас убью? И все отмирает. Нет, не так. В Инадзуме материя сломана, разорвана, и не подчиняется нормальным Тейватским законам. Поэтому, все, наоборот, застывает. И дождь, и ветер, и молнии. Все замирает. Расступается, ожидая слов парня. Но он и этого не замечает. Переводит косой взгляд на Кадзуху. Один выстрел — мертв. — Не понимаю, о чем ты, — и ложь жжется. Как жжется удар молнии. Как жжется Электро, охватившее его руку. Как жжется пустой глаз Бога за спиной. — О, ты все прекрасно понимаешь, не выдумывай, — да только Каэдехара опять сомневается в том, что он понимает хоть толику всего того. Сомневается, что это не его больная фантазия. А может, он уже умер? Там, в пещере. Напряженно оглядывает свое тело. Вполне себе из плоти. Значит, живой. Вот досада. — Ты перестанешь попадать в астрал или нет? — А, да, я! — хлопает глазами, да так часто, что сейчас потеряет связь с реальностью. Если это вообще реальность. — Никуда я не пропадаю, просто задумался. — Пытается отвезти взгляд, но аметисты гипнотизируют, прибивают гвоздями, и не пошевелиться. — И о чем же? О том, что надо было потерять сознание раньше. А он что, мысли читать не умеет? Странно. — О том, что... — и глаза его испуганные, побитые зеркала души, судорожно оглядывают дорогу, по которой они идут. Будто она приведет к верному решению. Не приводит. Только песок и земля, размытые бесконечным дождем. Проклятье. — О том, что ты так и не вспомнил свое имя! — нервная улыбка ползет по лицу, коротит электричеством. Радуется, что смог придумать дельный ответ. Да только парень все равно смеряет его безучастным прищуром. — А оно мне надо? — выгибает бровь, и вселенная наклоняется. — Оно надо мне, — неожиданно смело. И, пока эта смелость не иссякла, тут же тараторит. — Я же должен тебя как-то звать. — Ты можешь меня не звать. Так, возможно, будет меньше проблем, — пожимает плечами. Сдержано, пусто и отстранено. Кадзуха сглатывает закипающее негодование. — Но я же должен... — Тебе надо, ты и придумывай, — снова выстрел. Прямо в цель. Самым острием. — Мне отлично живется без имени. — Вот и придумаю тебе дурацкое прозвище... — косой взгляд из-под ресниц. — Делай, что хочешь. — Вот буду звать тебя... — злость кипит, закипает. Переливается в сердце электричеством. Да только не умеет Кадзуха придумывает дурацкие прозвища. — Назову тебя... Никак назову. — О-о-о-очень по-дурацки, — тянет саркастично, растягивает время, как сироп. — Более дурацкого прозвища не слышал, — прикрывает глаза, не прекращая идти. Только поглядите, какой невозмутимый! — Будешь с закрытыми глазами идти — споткнешься, — бормочет недовольно, даже не надеясь, что его услышат. И, пока гневные мысли роятся вокруг, он не замечает выступающий камень на дороге и едва не падает. Проклятье. — Будешь много говорить — споткнешься, — парень жмет плечами, зеркаля его интонацию. И от этого его безразличия кровь нагревается до предельных температур. — Зачем ты все усложняешь? — почти вспыхивает, но все еще частично держит себя в руках. Если под «держит себя в руках» подразумевать дергающийся глаз. — Я ведь просто спросил про твое имя! Неужели нельзя просто ответить? Придумать? Тебе что, так сложно взять и... — Скарамучча. — Что? — Скарамучча, — отрезает, глядя вперед. Там, за сеткой лиловых молний виднеется берег. — Такое имя тебя устроит? — глядит холодно, даже море выглядит теплее. — Учти, идей у меня больше нет. — Я, — замирает, даже не успел подумать. И снова все застывает, снова молнии отпечатываются в небе хаотичными кривыми. Мозг оттаивает от холодных аметистов. — Д-да, устроит. Только... — Что опять не так? — гнев опять капает на шипящее сердце. Кадзуха выдыхает через стиснутые зубы. — Не слишком ли длинное имя? — говорит уже менее уверенно. Что этот... Скарамучча вообще вытворяет? — О, прости, — ни капли раскаяния, одно море льда. — В следующий раз указывай желаемое количество букв. — Скар, — говорит резко, как лезвием, только бы парень не продолжил говорить. — «Скар» подходит? — может, и подходит. Единственное, к чему подходит Кадзуха — это край терпения. — Мне без разницы, — машет рукой, отворачивается. И снова замолкает. Заканчивает разговор. Каэдехара подмечает, что молчать с парн... Со Скаром намного лучше, чем говорить. С ним вообще намного лучше не пересекаться. В особенности, взглядами. Они снова идут в тишине. Но абсолютно тихо в Инадзуме не бывает, поэтому молнии, что окружили Скара со всех сторон, опасно трещат, вот-вот ужалят. Но теперь как-то...спокойнее, что ли? Неясно, как. Неясно, почему. В какой-то момент Кадзуха даже мимолетно поглядывает на парня, пытаясь рассмотреть. Он такой бледный. Кожа Скармуччи как фарфоровая, почти кукольная, почти мертвенная. Даже его белое, испачканное дождем хаори выглядит темнее. Волосы мрачные-мрачные. Такие мрачные, что, наверное, даже самое грозовое небо не могло с ними сравниться. Кажется, между темными локонами переливаются потаенные страхи, первородный ужас, жуткие тайны. Отблесками мерцают в свете молний. Каэдехара с опаской отмечает, что это красиво. Но все еще побаивается, что Скарамучча умеет читать мысли. И глаза. Он видел их в пещере. Видел их сейчас, когда в венах переливался текучий гнев. Но сейчас, успокоившись, он рассматривает его глаза по-новому. Они больше не кажутся пылающим хаосом, в котором беспорядочно бьют гром и молния. Теперь, присматриваясь, Кадзуха видит совершенно иное. Не видит ничего, если быть точным. В аметистах (Кадзуха со вздохом сдался этому сравнению) плещется статичная пустота. Затягивает глаза туманной пеленой, серой такой. Даже пурпур Электро вокруг не наполняет их светом. Они будто стеклянные, мертвые. Кадзуха сглатывает, отведя взгляд. — Насмотрелся? — вздрагивает от внезапного вопроса. Голос Скарамуччи звучит несколько раздраженно, но это кажется какой-то иллюзией. — Я все понять не могу, что ты пытаешься высмотреть, — стреляет аметистами прямо в лоб, в упор, на расстоянии вытянутой руки. — А нельзя? — Я похож на музейный экспонат? — снова переводит взгляд на дорогу. «У него красивый профиль», — думает Кадзуха и округляет глаза, удивившись своим же мыслям. Архонты бы побрали этого Скарамуччу! — Почему Скарамучча? — Что? — Почему именно Скарамучча? — спрашивает внезапно. Смелость ударяет в голову. Он даже не боится получить удар током. Ну, или припрятанным кристальным осколком. Парень меряет его долгим взглядом. — Потому что захотел, — пожимает плечами. — Исчерпывающий ответ. — Обращайся. Кадзуха поджимает губы. Ну как ему на это реагировать? Дальше они идут молча. Потому что Каэдехара не может это терпеть. Какой же этот Скарамучча все-таки невыносимый. Смотреть на него явно приятнее, чем разговаривать с ним. Но в следующий раз он точно не даст завести себя в тупик. — Слушай, Кадзуха, а куда мы вообще идем? В следующий раз...