Потерянные

Кадзуха, знаете, в какой-то степени ненавидит остров Акаманэ. Ненавидит ровно так же, как и обожает. Потому что, когда их чуть ли не выбрасывает волнами под его скалу, сверху слышатся человеческие голоса. Задорные такие, живые, радостные. Кажется, даже музыка отдаленно слышна. Ярмарка какая-то, наверное. И в этот момент Кадзуха почти ненавидит остров Акаманэ. Хотя, он вообще не способен что-либо ненавидеть. Он даже Сегуна не ненавидит. Он ее не понимает. А Акаманэ... в груди тугим узлом скручивается что-то, похожее на досаду. Или обиду. Да только на кого обижаться? На жизнь? За то, что кто-то веселится на ярмарке, а он вынужден носиться по Инадзуме туда-сюда? За то, что послала ему Скара? Так ли это плохо? — Скорее всего, наверху ярмарка. — Давай сходим? Да, очень плохо. — Ты же понимаешь, что мы просто не можем туда пойти? — Почему? Кадзуха терпеливо выдыхает. Складывает руки домиком, в упор глядя на Скара. Иногда возникает ощущение, что его напарнику пять лет. — Ну как бы тебе объяснить, — саркастично начинает он, растягивая гласные. Скарамучча смотрит на него совершенно невозмутимо, скрестив руки на груди. Каэдехару было начинает охватывать злость, но он тут же ее гасит. Он уже понял, что это плохая идея. — Я — национальный преступник, — последние слова он выделяет особой интонацией. Потому что нет гарантии, что Скарамучча поймет все с первого раза. — Такой ответ тебя устроит? — Возможно, — задумчиво отвечает тот, приложив ладонь к подбородку. Он либо невосприимчив к чужому сарказму, либо издевается над Кадзухой. — Но вдруг я что-нибудь там вспомню? — он внезапно переводит на него аметисты, сверкнув ими в бликах заходящего солнца. — Внезапно вспомнишь, что ты был странствующим торговцем? — устало спрашивает Каэдехара, облокотившись спиной на холодный камень. Архонты, заберите уже Скара отсюда. — Признайся, ты просто придумал удобный предлог, чтобы им пользоваться для своих целей. — Ни в коем случае, — важно кивает Скарамучча. Точно издевается. — Так что? — Нет. — Кадзуха, не будь параноиком. — Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — Кадзуха слегка наклоняет корпус вперед, смотря Скару прямо в глаза. — Мы не можем так рисковать, — серьезно отрезает он. — Нам просто нужно пройти мимо и остаться незамеченными, — смотрит на горизонт. Там, в темных пурпурных облаках, медленно умирают редкие лучи солнца. Исчезают, как будто их никогда не было. Будто и солнца в Инадзуме никогда не было. Кажется, все вообще забыли о его существовании. — До равнины Бякко нам рукой подать. — Но мы же никуда не торопимся... — Нет. — Да что может произойти? — Нет. — Ну что ты все заладил, «нет» да «нет»! — вскидывает руки Скар, нахмурившись. — Давай просто уже пойдем, — угрюмо отвечает он, поднявшись с холодной земли. На эту часть острова почти не попадает солнечный свет, она всегда в тени. Поэтому здесь всегда зябко. Кадзуха неуютно ведет плечом и тоже поднимается на ноги. Синие-синие волны испачканы в какой-то мути, глубокой и серой. Шипя, облизывают берег, серебрят серый песок. Каэдехара вздыхает. Он почти ненавидит остров Акаманэ. За его невероятные вечерние ярмарки и за то, что их маршрут через него проходит. Когда через какие-то пятнадцать минут они огибают его почти полностью, Кадзуха насильно не смотрит. Не смотрит на горящие огнем арки на склоне, обвешанные фонариками, гирляндами из цветов и, наверное, самими звездами. Кадзуха насильно не смотрит. Идет как можно ближе к берегу, едва не ступив ногой в накатившую волну. Зато Скар на все это смотрит, не отрывая глаз. — Мне почему-то кажется, что мы очень многое упускаем, — говорит он, и фонарики, гирлянды и звезды — все отражается в аметистах. Теперь Каэдехара насильно не смотрит еще и на него. «Тебе не кажется»,— думает Кадзуха. — Скар, я — национальный... — Преступник, я помню, — перебивает он, махнув рукой. — Давай ненадолго забежим. Я просто хочу посмотреть, — Скарамучча переводит на него взгляд. Несколько секунд смотрит пристально, даже вдумчиво. Прямо в рубины. — К тому же, — его лицо прорезает скупая усмешка. — Ты ведь тоже хочешь пойти, я прав? Кадзуха зависает примерно на полминуты, округлив глаза. Сердце заходится в нечеловеческом ритме, разгоняясь до скорости удара молнии. Да, Каэдехара хочет пойти. Очень. Но, стоит ему хоть на секунду об этом подумать, его сковывает свинцовая цепь здравого смысла. Нет, они не могут. Вот просто взять и заявиться на ярмарку. Это опасно. Очень опасно. Их уже чуть не поймали в лагере Кудзе, и второго такого потрясения Кадзуха не потерпит. Его сердце такого не потерпит. К тому же, если информация в Тэнре расходится быстро, то уже известно, что Каэдехара Кадзуха укрывается не один, а с сообщником. Тогда это еще более опасно. Кадзуха сильно сомневается, что два неизвестных человека на ярмарке не вызовут подозрений. — С чего ты решил...? — У тебя глаза ярче фонарей на арке светятся, — парирует Скар, даже не давая договорить. Подходит ближе, и под его пристальным взглядом неуютно. Хочется кожу с себя содрать и в море с разбегу, чтобы утопиться. Но Каэдехаре кожа пока нужна, а промокать он не планировал. — Мы замаскируемся. Нас никто не узнает. Не все же в курсе, как ты выглядишь. Как выгляжу я — тем более. — Думаю, мое фото успело разлететься по Инадзуме... — Мы замаскируемся, — Кадзуху начинает раздражать то, что он не может договорить. Но Скарамучча только продолжает гнуть свое. — Брось, Кадзуха, перестань так паниковать. Я просто, — оборачивается на ряд из арок. — Хочу посмотреть. Каэдехара протяжно вздыхает. Он тоже хочет посмотреть. Скар выжидающе смотрит, скрестив руки на груди. В его глазах, в этих грозовых омутах, переливается что-то, что заставляет Кадзуху сдаться без боя. Он обреченно вздыхает. — Будем надеяться, что тот солдат ничего никому не рассказал, потому что постыдился того, что упустил самого разыскиваемого преступника Инадзумы. — Будем надеяться, — эхом повторяет Скарамучча, улыбнувшись. Он разворачивается, направляясь к аркам. Каэдехара смотрит ему вслед и не понимает: Как он это сделал?

***

— Архонты, ну почему я постоянно с тобой соглашаюсь? Еще не поздно повернуть назад. Никогда не поздно, если честно. Но Кадзухе, видимо, очень не терпится попасться в руки Тэнре. Потому что... — Маска кицунэ? Это все, что ты смог найти? — он складывает руки на груди, воззрившись на две маски в руках Скара. Послать его к подножию купить что-то для маскировки было очередной глупой идеей. — А что ты хотел? Мантию-невидимку? — резко бросает тот, недовольно нахмурившись. — Это самый оптимальный вариант. — Самый оптимальный вариант — пройти мимо. — Ты хочешь туда пойти не меньше моего, согласись, — Каэдехара молчит, поджав губы. — Вот и я о том же. На, держи, — Скар с расстояния метра кидает маску Кадзухе, и тот по рассеянности ее чуть не роняет. — Почему именно кицунэ, — бормочет себе под нос Каэдехара, рассматривая вещь с разных сторон. — Потому что Каэдехара Кадзухе в розыске, а кицунэ — нет. — Довольно исчерпывающий ответ, — Кадзуха не торопится ее надевать. Смотрит, как загипнотизированный. Хитрый прищур и натянутая улыбка маски затапливают его сердце каким-то необъяснимым страхом. Выглядит жутко. И почему эти штуки продаются на каждом шагу? Кажется, они годятся только для того, чтобы пугать детей. Ну, или самых разыскиваемых преступников Инадзумы. Скарамучча подобными мыслями не проникается и почти сразу цепляет на себя маску. Крутит головой, смотрит на Кадзуху. Легкие неприятно съеживаются. — Мне страшно на тебя смотреть. Архонты, почему мы просто не пошли мимо... Пройдя к арке, они выходят к широкой дорожке, постепенно уходящей наверх. По бокам стоят лавки, из которых выглядывают улыбчивые продавцы. Полки обвешаны чем-то блестящим или расписным, так, что в глазах рябит. Торговцы заманивают покупателей редкими выкриками. Каэдехара неосознанно подходит ближе к Скару, который спокойней моря в безветрие. Но не потому, что видит в Скарамучче защиту, нет. Просто он помнит, что отношения с продавцами у того, мягко говоря, натянутые. — Здесь красиво, — негромко заключает Скар, вертя головой по сторонам. Кажется, его совершенно ничего не напрягает. Кадзуха в эту секунду тоже бы так хотел. Потому что он даже не может нормально дышать. Легкие внутри скомкались, смялись, не пропускают воздух. Он вперил глаза в песчаную дорожку под ногами, и не хочет их поднимать. Он не может смотреть на людей, потому что чувствует себя мишенью. Он не ощущает маску на своем лице. Кажется, все взгляды — на него. Кажется, его видят насквозь. Кажется, сейчас откуда ни возмись выбегут солдаты Тэнре и прямо здесь отберут у него глаз Бога. От таких мыслей по телу пробегает табун мурашек, и Каэдехара дергает плечом. — Архонты, Кадзуха, ничего же не происходит, — недовольно тянет Скар. — Чего ты так боишься? — Я похож на попугая, чтобы повторять одно и то же? — отвечает Кадзуха, уведя взгляд в сторону. Скарамучча в ответ только цыкает. — Я, знаешь, никогда не был на таких ярмарках. — Мы не можем знать наверняка, у тебя довольно плохая память. — Рад, что ты не забываешь об остроумии, даже когда нервничаешь. — Я не... — О, смотри! — Скар указывает пальцем куда-то вперед и ускоряет шаг. Кадзуха медлит секунду и идет за ним. — Что происходит? Они оказываются на самой высокой точке острова. Люди, улыбающиеся ярче звезд, рассыпаны здесь, как горсть бисера. Кто-то с такими же масками кицунэ, только на лбу, конечно, им-то скрывать нечего, кто-то — с венками из сакуры на голове. И все они, будто зачарованные, формируют нечто, похожее на круг. Каэдехара настороженно наблюдает за всем этим со стороны, будто вкопанный. Если их здесь поймают, метафора будет недалека от реальности. Кадзуха не двигается, будто это мгновение хрупче фарфора, почти хрустальное. Кажется, сделаешь шаг — и все рухнет. Деревья, увешанные фонариками, светятся неестественно розовым, рассветно так. Тени от листьев узорами ложатся на траву, людей, на него со Скаром. Небо, темное и глубокое, нависает над ними куполом, будто полотном накрыли. Все оно изрешечено звездами-точками, а самая крупная — луна. Но светит она настолько несмело, скромно и пристыженно, что фонари на деревьях едва не создают иллюзию рассвета. Все это действо овеяно каким-то волшебством, заклинанием. Заспиртованный, запечатанный уголок прежней светлой Инадзумы. В грудь маленькой иголкой бьет досада. Только отойдя от размышлений, Кадзуха слышит приглушенную музыку. Такую тихую, будто шепотом, тайно, запретно. И люди все ближе друг другу сходятся, будто охраняют. Берегут последнее, что осталось пережитком свободы. Будто последний шанс. Люди вокруг разговаривают, смеются, живут. И Кадзухе перестает казаться, что все взгляды обращены на него. Теперь он ощущает нечто иное. Будто проходит через него, неосязаемое, впитывается в сердце, и оно перестает так бешено стучать. — Ты чего завис? — отмирает Каэдехара только, когда видит маячащую перед ним ладонь Скарамуччи. Сакральный образ единства рассыпается перед глазами, и Кадзуха недовольно косится на напарника. — Вот, почему нас могут поймать, — Скар отвечает на недоуменный взгляд протяжным вздохом. — Ты постоянно либо срываешься, либо пропадаешь. Ты можешь хоть минуту оставаться в здравом рассудке? — Не делай из меня проблему, не я потащил тебя на эту ярмарку, — фыркает, сложив руки на груди. — Ты согласился. — И это была моя ошибка. Внезапно они оба замирают. Музыка становится громче. Кажется, она обретает больше жизни, больше эмоций. Кадзуха вертит головой по сторонам, — в маске кицунэ обзор не очень хороший, — и находит с краю троих музыкантов. Ну конечно. Ничего не может быть живее живой музыки. Но в следующее мгновение Каэдехара еще больше удивляется. Потому что все люди приходят в движение. Он даже не успевает моргнуть, как вся общая масса разбивается на пары и закручивается в водоворот танцев. Кадзуха так и стоит, открыв рот. Но в маске кицунэ этого, благо, не видно. И, когда начинает казаться, что удивиться больше нечему, Скар разбивает все убеждения в щепки. Потому что Кадехара чувствует, как чужая ладонь утягивает его в общий поток. — Что ты делаешь? — еле слышно шипит Кадзуха. Еле слышно, потому что голос необъяснимо дрожит. — Сливаюсь с толпой, — невозмутимо бросает Скар, второй рукой цепляясь за плечо Каэдехары. — Ты танцевать умеешь? — Чт... Конечно, нет! — Значит, мы в одинаковых условиях. Береги ноги! Кадзуха готов убить Скара прямо сейчас. И, когда его арестуют, он не будет жалеть ни о чем. Тогда его хоть будет за что обвинить. Потому что это глупо. Опрометчиво, необдуманно и легкомысленно! Первые секунды Кадзуха пытается вырваться из чужой хватки, но Скар только сильнее стискивает его запястье и, наклонившись к уху, шепчет: — Не привлекай внимания, мы и так слишком подозрительные. — Неужели? — саркастично отзывается Каэдехара, и его голос тонет в человеческом смехе и переливах нот. Негодование распускается внутри ядовитыми бутонами, обвивает внутренности, горит. Кадзуха горит изнутри, а снаружи его сжигают чужие прикосновения и эхо музыки в ушах. Все вокруг кружится: люди, светящиеся деревья, луна, Скар, он сам. Кажется, Тейват превращается в огромную карусель, и их сейчас скинет с самого ее края. Каэдехара едва успевает за Скарамуччей, переставляя ноги по земле. Тот идет за всеми по кругу, внимательно осматриваясь по сторонам. И как у него только голова не болит? У Кадзухи, вот, болит. Раскалывается не то от музыки, не то от страха. Мелодия затапливает все голоса, шелест листьев, и даже немного голос Скара. Тот что-то тихо говорит ему, но Каэдехара не слышит. Отчего-то кажется, что все чувства мгновенно обостряются. Кажется, он видит на много километров вперед и готов пересчитать все звезды на небе. Кажется, он слышит все, кроме слов Скара, готов разложить игру музыкантов на ноты и услышать фальшь в их игре, услышать, о чем говорит та пара напротив них. Кажется, он чувствует каждую вибрацию земли, каждый шаг, каждый удар барабана, шелест травы под ногами, свое сердцебиение. Единственное, чего он не ощущает, — это Скар. Будто тот и вовсе существует вне времени, пространства и материи. Но от этого нисколько не страшно, потому что Кадзуха все равно ощущает его присутствие, его холодную ладонь на своем запястье. Он перестает думать, что все взгляды устремлены на него. И теперь он об этом чуть ли не сожалеет. — Мы просто могли пойти обратно, — будто в забвении, говорит Каэдехара, глядя себе под ноги. — Зачем мы здесь... — Мне интересно. Кадзуха заземляется окончательно, смерив Скара скептичным взглядом. — Интересно, как скоро нас поймают? — понижает голос до полушепота. В этот же момент Скарамучча дергает его куда-то в сторону, отчего Каэдехара едва не теряет равновесие. — С уверенностью могу тебе сказать, что танцором в прошлом ты не был, — Скар на это замечание только фыркает. Ну, наверное. В маске кицунэ довольно плохой обзор. Теплый ветер путается в волосах, отчего те постоянно лезут в лицо. Непонятно, куда они двигаются. Непонятно, как они двигаются. Но сердце отчего-то спокойно, сплошной штиль. Фонари в кроне деревьев греют, как камин, как костер. В нос неосознанно ударяет запах дыма. Но Кадзуха вскоре понимает — костром пахнет от них. Огнем, пеплом, чем-то жарким и пылающим. Голова кружится. Где-то на задворках сознания потрепанным флажком развеваются мысли: Они не должны были сюда идти. Их поймают. И никакая маска их не спасет. Они выглядят глупо. До жути нелепо. Скар непростительно красивый, и это действительно проблема. Каэдехара мотает головой, стараясь на мыслях не фокусироваться, но от этого картинка перед глазами только сильнее смазывается. — Кадзуха, ты в порядке? — интересуется Скарамучча, сильнее сжимая его запястье. Участливый такой, вы только посмотрите. Кадзуха смотрит на него и понимает: это иллюзия. Иллюзия эмоций. Скар ничего не чувствует. В сердце будто проворачивается ржавый ключ. — Сам как думаешь? — только и бросает он, отведя взгляд. — Естественно, я в порядке! — просто мое сердце сейчас скатится к ядру земли. — Перестань так переживать, — кажется, это было похоже на усмешку. Мягкую такую, теплую. Но Каэдехара помнит: это иллюзия. Скар, ловко переставляя ногами по поляне, наклоняется ближе к нему. Неясно, как у него вышел такой маневр. Может, он все-таки был танцором? — Знаешь, для национального преступника ты отлично двигаешься, — выдает он в пол тона, и улыбка в его голосе уже не кажется надуманной. — Что? Кадзуха не успевает разобрать, разобраться, собраться, собрать все мысли воедино. Они все рассеиваются в это мгновение. Музыка набирает обороты, ритм отбивается чаще, люди, кажется, становятся еще веселее, хотя куда уж больше. Каэдехара не успевает заметить, как Скар быстро адаптировался ко всем условиям и, подхватив Кадзуху за талию, зашел на новый поворот. Из груди выбивает весь воздух. И это даже не из-за ветра. Даже не из-за страха. Весь страх тает, вытесняемый чем-то иным. Определение этому Каэдехара намеренно не хочет давать даже в своих мыслях. Стук барабанов грохочет где-то в легких, сердце бьется где-то в горле, Кадзуха где-то в астрале. Он потерял дар речи, потерял счет времени, он потерял все. Он потерян, безнадежно и безгранично. Он в упор смотрит на Скара, вытаращив глаза от удивления (с примесью чего-то еще). Смелости в нем столько отчасти потому, что на нем маска. Но маска на лице Скара ему мешает. Мешает смотреть ему прямо в глаза, мешает увидеть выражение на чужом лице. Хотя это, с сущности, не имеет значения. Потому что это все иллюзия. Кадзуха смотрит на него долго и пристально. И сам не понимает, как засматривается. Глаза очень быстро устают, знаете ли. Может, потому что он подсознательно пытается заглянуть под маску. — Ты либо снова пропал, либо мне стоит напрячься, — осторожно говорит Скар, но Каэдехара его почти не слушает. Потому что Скарамучча не может напрягаться, это бред. Это иллюзия. — Неужели я настолько красивый? — спокойно бросает он, а Кадзуха сгорает дотла прямо под маской. Заживо. Да, настолько. — Маска тебе идет. — Завидуешь? — сердце у Каэдехары уже давно куда-то выпало, пока он здесь кружился. Выброшено людям под ноги. Наверное, оно затоптано где-то или вовсе выкинуто. Он знаете, решил поменять имя на «Данко». — Я обделен таким грехом, — они закручиваются в очередной поворот, в очередной раз кружится голова. — Не волнуйся, — говорит Скар, приблизившись. Маска кицунэ выглядит жутко. — Ты тоже красивый. И музыка резко заканчивается. Обрывается, как материя во время Мусо но Хитотати. Кажется, мир на мгновение лишается звуков. За это мгновение Кадзуха успевает умереть. Скар тоже останавливается, быстро и неожиданно. Каэдехара едва успевает за ним, голова наклоняет мир налево. Ветер стихает, люди стихают, все погружается в топкую тишину. Кислород в легкие возвращается неохотно, трудно, как через огромные жернова. Сердце в груди стучит громко-громко, так громко, что даже неловко. У Кадзухи глаза стеклянные, в них луна блестит, как в водной глади. Он смотрит на Скара, завороженный, и видит аметисты. Кристально красивые и совершенно электрические. Щеки рдеют. Не то от удивления, не то от смущения. — Это что, Каэдехара Кадзуха? Внезапный чужой голос заставляет его проснуться. Он смотрит по сторонам, и кошмар становится явью: все взгляды — на него. И шепот чужой, тайком и с опаской, еле доносится до его ушей. И по телу ползет что-то, что Скар уничтожил минутами ранее. И тут Кадзуха понимает, что его обзор стал заметно шире. Смотрит на Скара, в его остекленевшие глаза, и понимает: он видит аметисты. Масок нет.