Эффект бабочки

Он смешной. Его непослушные жесткие волосы вечно хочется заправить за ухо, а еще лучше — расчесать. Три родинки на шее правильным треугольником. Когда случается его обнять, она всегда старается до них дотянуться и погладить кончиками пальцев. В одной книжке, в какой-то глупой подростковой антиутопии, правильный треугольник на этом месте означал прививку от любви, и Ане хочется иногда, чтобы кто-нибудь вырезал ей такое же клеймо на бьющейся жилке, чтобы она не билась, черт возьми, не выдавала ее каждый раз. Чтобы было ровно. Чтобы про родинки забыть совсем и руки класть куда-нибудь ему на плечи. Чтобы слух притупился и не улавливал полутона в его голосе. Когда он смеется, то запрокидывает голову назад и прикрывает глаза. Иногда бывает чувство, что он тоже, как минимум, думает о поцелуях. Он невозможен, потому что совсем не понимает намеков и не видит, что она совсем не против. Считает маленькой? Иногда ей кажется, что она старше, потому что это просто невероятно странно, что придурку Нэту скоро исполнится двадцать два. По старой памяти ютятся в его комнате, сидят плечом к плечу на заправленной постели, навалившись на стену — а, вернее, на гору подушек. Из них это не выжить — любовь к небольшим пространствам. Нэт, было, поставил икс бокс в своей новой гостиной, когда переехал в этот огромный и величественный дом в Лэйквуд-сити. В гостиной был диван, пломбирного цвета и пахнущий кожей, а еще можно было лежать на ковре, утопая ногами в длинном пушистом ворсе или прыгать с разбега в мягкие пуфики, они снаружи бархатные, а внутри набиты какими-то белыми шуршащими шариками. Но простор утомлял, не оставлял шанса на прикосновения, простора везде хватало — на катке и в тренировочных залах, и Аня, кажется, вздохнула с облегчением, когда через несколько дней приставка переместилась в спальню, небольшую и уютную, похожую на ту, что была в его прежней маленькой съемной квартирке в Лос-Анджелесе. Они весь вечер рубятся в мортал комбат. В последнее время ей кажется, что Нэт поддается, и это бесит — раз. Два — она зачем-то приперлась к нему в платье, и в нем сидеть неудобно, юбка собирается комком на бедрах и приходится держать ноги вытянутыми, как будто это урок хореографии, а не дружеские посиделки. Иногда все же трудно уследить за собой и коленки по привычке подтягиваются к груди. Может, Нэт поэтому проигрывает — потому что у него голова в такие моменты вовсе не к экрану повернута? Каждый раз, обжигаясь об его взгляд, она вытягивает ноги обратно и расправляет скомканную юбку рваными поглаживаниями ладоней — от тазовых косточек до коленок. — Может, дать тебе плед? — проиграв десятый бой, он разочарованно цыкает, а она опять платье одергивает. — Дай лучше штаны и футболку, — сдается Аня. Кто знает, чем кончится одиннадцатое фаталити. Лучше не проверять. С чего вдруг ей понадобилось его стесняться, непонятно. В том, чтобы стоять перед ним в белье уж точно ничего необычного не было. Как и в задравшемся платье, кстати. Сколько раз делили гримерки и раздевалки, номера в отеле между собой, потому что уж лучше он, мальчишка, чем какая-нибудь соперница, которая срежет шнурки на коньках или еще что похуже сделает. Об этом не принято говорить в приличном обществе, но девчонки способны на все. Кому-то развинчивали болты на ботинках. Срывали пуговицы с костюмов. Самое безобидное — прятали вещи, чтобы заставить понервничать и сбить настрой. — Я отвернусь, — верно прочитав кинутый в его сторону странный взгляд, улыбается парень. Аня предпочла бы, чтобы он совсем вышел, но даже «отвернусь» — это уже настолько необычно, что она ни за что не попросит. Вдруг он спросит, почему. Платье неудобное, у него длинная молния через всю спину до середины ягодиц, оно тесно скроено в груди. — Расстегни, пожалуйста. И ей кажется, что он того и гляди прожжет в ней глазами дырку между лопаток, а если и нет, то дотронется до спины и расплавит, потому что у него горячие руки, это даже без прикосновений напрямую понятно. Даже через хрустящий атлас, который он оттягивает от кожи и медленно, осторожно спускает вниз клятую молнию. Целую вечность. — Все, — в его голосе хрипотца, пальцы коротко касаются ложбинки на пояснице, а потом он делает шаг назад. Девушка снимает с плеч бретели, и шелк струится к ногам. Она слишком поздно понимает, что эта скотина Нэт так и не отвернулся и по-прежнему пытается прожечь в ней дыру. — Дай, пожалуйста, футболку, — злиться на него неправильно, глупо, чего он не видел в ее теле? Но и поворачиваться странно, встречаться с ним лицом к лицу… Возможно, если она сейчас увидит его взгляд, то больше никогда не сможет перед ним раздеться. — Подними руки, Анья, — ей кажется, что она спит, потому что от голоса над ухом кружится голова и тяжелеют коленки. Так хочется слушаться, просто делать, не думая, то, что говорят. Руки сами покорно поднимаются и цепляются за его затылок, путаются в непослушных кудрях. Он опять шагает назад, и волосы приходится отпустить. Продевает ее ладони, предплечья, плечи в рукава футболки и смеется, когда она застревает в тугом вороте головой. — Что ты делаешь, Нэт? — его руки дергают вниз футболку, а потом словно разглаживают ее, смыкаются на торчащих ребрах и скользят вниз до косточек таза. Жарко, и позорные точечки выступают в районе груди через мягкий бесшовный лиф и тонкую ткань футболки. — Помогаю тебе одеться. Мистер Невинность, блин. Впору вручать медаль. Ане хочется то ли осадить его, сказать, что она только с платьем помогать просила, то ли… — Ногу, — и она слушается, поднимает стопу и сгибает коленку. Он натягивает штанину своеобразно, медленно, как молнию расстегивал, и ведет большими пальцами прямо по коже, невзначай касается ее половиной подушечки, выступающей из-за кромки ткани. Ей хочется кричать, когда он задевает на секунду чувствительное место в складке бедра, но сил хватает только на судорожный выдох сквозь зубы, и за ним чудится довольная усмешка Нэта. Она ждет, что со второй ногой все повторится, но он как-то быстро справляется, и через секунду уже туго стягивает спереди завязки штанов и, поправив футболку, отпускает ее. Она зачем-то думает про чувствительные места на бедрах и про то, что его руки могли бы с ними сделать. — Идем, я должен отыграться, — будничным тоном сообщает Нэт. Она, наверное, очень плохо скрывает свое разочарование, когда не смотрит на него, когда слишком резко, пожалуй, собирает с пола платье и зачем-то пихает его себе в рюкзак, мнет, хотя есть же вешалки в шкафу, и у Нэта не нужно спрашивать разрешения, чтобы всем этим пользоваться. Но это быстро проходит. Как наваждение. Они опять сидят, прижавшись плечом к плечу, и это нормально, нормально, как вообще любые его прикосновения и в этом ничего такого нет. Может, у нее вообще просто играет больное воображение вперемешку с подростковыми гормонами. Вечер пролетает одним моментом. Уже хочется спать, когда, после десятой гневной смс от мамы и после двадцатой фирменной проходки матушки Хэтти под дверью спальни, она собирается домой. Опять переодевается перед ним в мятое платье, хотя он говорит, что можно забрать штаны и футболку и вернуть потом, или вовсе не возвращать — не все ли равно, в конце концов, в чем ехать за рулем? — Как будешь праздновать день рождения? — говорить об отвлеченном — лучший способ спрятаться от неловкости. — А есть что праздновать? — усмехается Нэт, и больше не жжет ее взглядом, спокойно забирает из рук снятую футболку и аккуратно складывает ее по швам. Убирает в шкаф. Долбаный педант Чен. — Нэ-эт, — она растягивает его имя, закатывает глаза, смотрит, как на дурачка. Разумеется, есть что праздновать. И потом, это его первый день рождения после колледжа. Там-то он, конечно, отрывался со своей сисястой блондинкой. И гадалка не нужна — достаточно знать, чьи сторис смотреть по выходным и праздникам. — На самом деле, я правда не знаю, — виновато улыбается Чен, — Можем сходить куда-нибудь? Аня еле сдерживается, чтобы не съязвить про Диснейленд и мороженое. Что ей, одиннадцать, по его мнению? Почему с блондинкой можно было нормально тусоваться, а с ней — нет? К счастью, он все понимает без слов и поспешно предлагает следующий вариант: — Сходить на вечеринку? Она в этот момент собирается снять штаны, развязывает шнурок, и, они, оказывается, такие широкие и так фигово держатся на ней, что просто падают к ногам сплошной серой массой. — Устроить вечеринку, идиот, — бурчит девушка, и, чертыхаясь, пытается выбраться из штанин. Учитывая неловкую скованность и ее общую бытовую неуклюжесть, получается до крайности фигово. — Давай, помогу, — смеется Нэт, и ей хочется закричать «нет», засветить ему в глаза красным светом, потому что сейчас опять накроет. Не успевает. Он крепко держит одной рукой за локоть, и Аня снова слушается, поднимает стопы, он легко выпутывает ее из дурацких штанов и опять отпускает. Родинки перед глазами бились. Пульсирующий бермудский треугольник Чена. Это все, что она успевает осознать в моменте. — Так ты хочешь вечеринку? — он словно по щелчку пальцев возвращается к теме разговора. Непринужденный и легкий. Может, в ней вовсе нет никаких бермудских треугольников — поэтому ему так просто? Определенно, да. Для Нейтана Чена она черный квадрат Малевича. Бессисечный квадрат. — Это твой праздник, Нэт, — почти устало вздыхает Аня и не выдерживает, проводит кончиками пальцев по родинкам на его шее. Кажется, что парень чуть-чуть прикрывает глаза, и еще, что под ее ладонью они тоже бьются — но лучше об этом не фантазировать. — Поиграть в приставку считается за праздник? — глупо улыбается Чен и зачем-то перехватывает ее руку, не дает отдернуть. — Конечно нет, Нейтан, — она смеется, опять закатывает глаза, опять замирает от этого задержанного прикосновения и борется с дурацким желанием посчитать его пульс, пока есть возможность. Вдруг у него тоже сердце колышматится о ребра? — В день рождения принято веселиться. — Мне весело, — Нэт второй рукой собирается поднять с пола штаны, и случайно — случайно? — касается низа ее живота и потом по бедру проскальзывает почти невесомо. И эту довольную усмешку, которая вновь мерещится ей на его губах хочется запретить от имени штата Калифорния, от имени всех Штатов, вписать в Женевскую конвенцию красными буквами, потому что она, твою мать, нихрена не гуманная. — Знаешь, мне понравился твой день рождения в Стокгольме, — он отстраняется и складывает штаны со всей своей зубодробильной аккуратностью. — Потому что мы заснули, не дожив до праздника? — девушка уже с каким-то судорожным рвением вытряхивает платье из рюкзака, потому что еще одной такой сцены точно не выдержит. Одеться и свалить. Определенно, сейчас это лучший вариант. — Потому что ничто не могло помешать нам спать. Все выиграли, везде выступили… — Пижамная вечеринка? — полушутя предлагает она, и Нэт ожидаемо закатывает глаза: — Сразу видно, что ты не училась в средней школе, Анья. Он просто не выкупает этой хитрости: предложить что-то бредовое, чтобы потом озвучить хороший вариант и показать его в выгодном свете. Что угодно лучше пижамной вечеринки. — Тогда тусовка у бассейна. Как в Майами. Нэт отчего-то хмурится и, кажется, краснеет: — Ты говорила, что там отвратительные вечеринки. — Потому что все вокруг хотят тебя облапать своими мерзкими ручонками, — она уже успела натянуть платье, и парень молча подходит со спины — застегнуть. Опять забыла про молнию. Последний раз, ага, как же. Сейчас будет в последний раз, последний сумасшедший раз. — Думаешь, ты здесь сможешь притвориться монашкой? — почему-то когда его губы прямо у кожи, голос становится другим. Хриплым и таким, словно он не может отдышаться. — Я приду некрасивая, — она тоже говорит тише и задерживает дыхание, пока Нэт тянет молнию вверх. — Мне кажется, у тебя не получится, — это совсем тихо и близко. В следующую секунду его губы смыкаются на первом позвонке, и горячая ладонь плотно прижимается к животу, не дает ей дернуться, заставляет прикрыть глаза, потеряться на несколько мгновений. У него совершенно точно сердце рвется наружу из грудной клетки и отдает глухими ударами ей в плечо. Ну уж нет, Чен. — Спорим? Это ее очередь — непринужденно улыбаться. Делать вид, что ничего не поняла. Смеяться над ним. Она выкручивается из объятий, засовывает ноги в шлепки и сбегает, пока Нэт со своим бермудским треугольником на шее не успел взять реванш.