Эффект бабочки

Все было волшебно. Волшебная ночь. Они были безумно пьяны, он безумно влюблен — и она, казалось, тоже. Целый вечер не выпускал ее руку из своей. Словно боялся, что исчезнет, как сон, как пьяное наваждение. Вечеринки хороши тем, что на них никто никого по-настоящему не интересует — и они никого не удивили своими поцелуями, своими танцами, за которые в классе хореографии отправили бы в пожизненный бан, а тут можно было — одновременно обнимать ее, отхлебывать из бокала, двигаться не в такт, путаться в ритмах и движениях, и, главное, невпопад заорать, точно оглашенный, когда ее высоченный и острый каблук с размаха впился в стопу. Тут же сесть посреди музыки, мешая всем вокруг, и со смехом пытаться отвоевать право снять с нее чертовы неудобные босоножки, в которых она была еще более неуклюжей, чем обычно. — Тебе бы только раздеть меня, Нэт. Она казалась до безумия сексуальной в этой короткой юбке, когда закинула на него ноги — совершенно по-собственнически, по-королевски. Он был готов целовать их прямо там, при всех, в горячем, пьяном угаре, снизу вверх от стоп до бедер, но, точно загипнотизированный, непослушными пальцами расстегивал ремешки, девчонка смеялась — то ли от щекотки, то ли так пряталась от колких, обжигающих прикосновений. Черт бы побрал эту его выдержку, не позволившую закинуть ее на плечо и утащить куда-нибудь в дом, и там, заперевшись вдвоем, уже не церемониться с ней. Не только раздеть. Раздеть и сделать то, что диктовало пульсирующее внизу желание. Но вместо этого был еще час мучений — носил уже на руках, потому что ходить по газону и плитке босыми ногами ей было больно, что ж, он испробовал, кажется, все виды поддержек, доступных нетрезво шатающемуся чемпиону, выступающему обычно в одиночном виде. То есть лицом к себе, подхватив под ягодицы и задыхаясь — что она там пыталась сделать руками с его шеей? Удушающий прием? Да нет, просто боялась высоты и вопила об этом каждую гребаную секунду. И цеплялась всеми конечностями за него, точно маленькая мартышка. В какой-то момент не выдержал и перекинул ее все-таки через плечо, правда, она опять возмущалась и колотила по спине кулаками, что хотела? На своих двоих же ходить и танцевать отказалась. Он для порядка разок шлепнул по попе — тут же получил укус промеж лопаток. В конце концов, Анью устроило душить его, сидя за спиной, Нэт держал ее под коленками и молился, чтобы там, сзади, у нее не светилось белье из-под задранной юбки. Так, кажется, и влипли в бои без правил: пара на пару, кто кого столкнет в бассейн. Упали. Под хохот и улюлюканье пьяной компании. Одетые. Было понятно, к чему все идет, когда, ругаясь по-русски, мокрая, уже в его спальне она стягивала с себя ставшую полупрозрачной и липкой одежду. Вода, казалось, отрезвила — но не настолько, чтобы не хотеть ее в этот момент, да и кто бы остался джентльменом — пьяный, совершенно голый, с одним хлипким полотенцем на бедрах, с запертой изнутри дверью. И с ней — тоже голой. До чего странное было чувство — хотеть ту, которую видел почти раздетой тысячу раз и из этой тысячи в первые девятьсот девяносто случаев он вообще ничего от неё не хотел. Он же спал с ней, блин, под одним одеялом и в одних боксерах как-то на сборах, буквально год назад, когда мелкая пришла смотреть фильм к нему в комнату и отрубилась спать спустя пятнадцать минут после начала– не будить же? И как-то пофиг было, причем обоим, не пытался даже обнимать ее или думать, че там, под задравшейся до пупка длинной футболкой. А теперь не хотелось, чтобы она это закрывала, когда стыдливо отвернулась, когда почти вырвала из рук протянутое огромное полотенце и вся дрожала — от холода? От страха? — когда сразу завернулась в махровую ткань, обвив полы вокруг груди. — Так же теплее? — прошептал, обнимая со спины, часто дыша в затылок. Нет, если бы сказала отвалить — отвалил бы без уговоров, не дурак же и не урод моральный. Но она повернулась и податливо раскрыла губы, это был который поцелуй за вечер — сотый? Тысячный? По счету, конечно, были вопросики, но то, что от такого поцелуя любой бы с катушек слетел — это точно, без всяких закорючек на конце предложения. На несколько минут себя потерял в безумстве сплетающихся языков, не помнил, как дернул вниз ее полотенце, как сбросил своё, как повалил ее на убранную постель и взахлеб крыл поцелуями шею, ключицы, терзал в ладонях грудь. Как жадно упивался ощущением влажности между раскрытых девичьих бедер, не спешил, однако, только притирался, жался к ней вплотную, лаская губами соски. Мелькнуло что-то в голове — то ли от ее неистово-сладкой, чересчур бурной реакции на банальные пьяные прелюдии, то ли заметил в помутневших глазах напротив что-то испуганное, почти обреченное, спросил сразу: — У тебя впервые что ли? Она кивнула, к ужасу его, разумеется. Наверное, слишком резко от нее отпрянул, перекатившись на спину. Тут же раскаялся, притянул девушку к себе, уложив головой на свое плечо. — Что не так, Нэт? — ее голос звенел набатом в ушах. И он бы хотел сказать, что все нормально, утянуть обратно в ласки, ну, подумаешь — у каждой пятой, наверное, первый раз был по пьяни и где-нибудь на вечеринке, малоромантично, не с любовью всей жизни — а так, с идиотом каким-нибудь, которому все равно. Ему не было все равно, конечно, но в этом же и заключался весь вопрос: они даже не считались, не могли считаться еще парой — получается, представляли собой просто парочку очень пьяных друзей. — Ты думала, что потом с нами будет? В этом дурацкое свойство пьяных девчонок: они всё, абсолютно всё понимают по-своему, словно под водой сидят и реальных вопросов вообще не слышат, только гул да бульканье, и расшифровывают эти невнятные звуки так, как хотят. — А что будет? Хотел трахнуть меня, а завтра сделать вид, что мы просто друзья? Нэт от постановки вопроса в неожиданном разрезе знатно офигел, промолчал, замешкавшись с ответом, и это тоже, блин, она по-своему истолковала: — Найдешь себе другую подружку с привелегиями, понял? И по лицу вмазала так, что в ушах зазвенело. И собиралась уходить, копалась в шкафу — напялила его боксеры, футболку, штаны… Наверное, надо было что-то говорить в это время, как-то ее убеждать, уверять, что вся логика вообще в корне неверная, но вдруг подумалось, что завтра, на трезвые мозги это получится легче, продуктивнее, чем в тот момент, когда, чего доброго, она была готова ему по голове чем-нибудь тяжелым долбануть сгоряча. В конце концов не ушла, потому что вообще-то и не собиралась этого делать с самого начала — дома у неё родители и сестры, сейчас все здесь, в Калифорнии, и приходить к ним в чужой одежде и зареванно-пьяной как-то чересчур. Анья молча улеглась в постель, накрылась одеялом почти до подбородка, пригрозила: — Тронешь меня — убью. Как-то так один идиот из Калифорнии превратился в ее глазах из лучшего друга в озабоченного сексуального маньяка. Наутро не разбудила, так и ушла в его вещах — вчерашняя одежда мокрой кучей валялась в беспорядке на полу. На столе остался завернутый в цветистую бумагу подарок, так и не успела подарить нормально. Записка, наспех нацарапанная на огрызке чека, гласила: «Теперь ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО идиот, ненавижу».