Эффект бабочки

За тренером закрывается дверь. Ане душно — то ли от слез, то ли потому, что с того странного дня Нэт впервые стоит так неизбежно близко, всего лишь на расстоянии вытянутой руки, и дальше от него деться некуда. Он словно чувствует в ней это желание немедля сбежать и пятится спиной, заслоняет собой проем. Смотрит угрюмо и прямо, ждет — что она скажет или сделает. С ним никогда не было так. С ним было просто, не страшно, никогда так не спирало диафрагму и грудь, не кололо в ребрах, сердце так никогда не билось — точно сумасшедшее, разгоняя по артериям и венам кровь, сердце никогда еще так на нее не сердилось за бессмысленную растрату воздуха на частые вдохи и выдохи. Кто он теперь? Друг? Разве с друзьями так бывает? От друзей разве бегают? — Повтори, что ты сказала, — он морщится, густые, аспидные брови сходятся на переносице. Он чужой в этот момент, как все эти дни, состоявшие из миллиона таких моментов, далекий, непонятный. Нэт из параллельного измерения. Нэт, который ждет от нее объяснений ли, обвинений ли — черт его знает. Но ей нечего ему объяснять и обвинять его тоже не в чем. Ей хочется глаза закрыть, заснуть, проснуться там, где он опять прост и выучен вплоть до бьющегося синей венкой виска, до каждого слова, которое скажет в ответ. Любовь всем хороша — кроме приходящего с ней липкого страха потери. Любить, наверное, нужно кого-то другого, с кем не будет ощущения поставленной на кон целой жизни. Она поставила. Еще не проиграла — но даже делать ходы страшно, оказывается. Ане кажется, что и игру начала как-то неправильно, на эмоциях, без стратегии и теперь нужно как-нибудь обязательно выиграть. Он не должен знать о ее страхе. Страх — это против их жизненной концепции. Когда на льду боишься, то непременно больно бьешься, обязательно платишь за свое недоверие. — Мы больше не друзья, Нэт. Не можем ими быть. Голос подрагивает тысячей бьющихся друг об друга хрустальных стеклышек. Как старые плафоны, которые были в бабушкиной квартире в Москве — такие красивые, в них теплый свет от горячей лампы рассыпался на маленьких солнечных зайчиков. Она однажды не выдержала, поставила табурет на стол, еле-еле дотянулась и потрогала. Стеклышки зазвенели легким звоном. Обожглась и грохнулась, и еще раз обожглась — проехала коленками по линолеуму, который от удара и скорости взгрелся, содрал верхний слой кожицы и оставил красные следы вокруг свежих ранок. Ноги потом цвели фиолетово-багряно-коричневым. И удар, и ожог, и ссадина. Все вместе. — Объяснись, — он впервые так сильно сердится на нее, колет и ранит своим болезненным взглядом. — Ты знаешь, почему. Мне нечего добавить. Сейчас бы пафосно выйти, сбежать от него — как все эти дни делала. Но он еще плотнее прижимает дверь, словно видит насквозь, словно нихрена для этого человека в ней изменилось, она такая же для него — предсказуемая, понятная, выученная. — Зато мне есть! — ну, хотя бы, у него тоже не хватает дыхания, на него тоже злится сердце за неразумные траты, — Ты мне слова не даешь вставить, не хочешь говорить, игноришь… Для тебя, видимо, так много значила наша дружба, что ты при первом же косяке вышвырнула меня? — Так это ты называешь? Косяк? Переспать со мной — это был бы косяк? — кровь закипает, когда вспоминается эта ночь. Такая неправильная, безумная, странная, пьяная. И это отчетливое желание не быть для него «одной из», и горькая обида — на то, наверное, что он подумал о ней. Разве мог быть у нее кто-то еще?! И блондинка его вспомнилась в тот же миг, и пренебрежение — с которым Нэт описал свою бывшую один-единственный раз, и то, каким он был в Йеле. Тоже другим. За год забылось, переболело, залечилось. Он снова стал понятным и внимательным, бросил свою подружку, опять принадлежал только ей одной — она же так старалась не оставить ему ни сил, ни времени на другое, иногда казалась себе навязчивой, со своими жалкими попытками урвать себе все без исключения вечера. — Ты опять передергиваешь все, Боже мой… — он закатывает глаза, расплывается в какой-то хмурой насмешке. — Правда сделаешь это? Не будешь…со мной тренироваться? — теперь Нэт кажется убитым и потерянным, это немножечко ближе к тому, что она знает и так хочется ему сказать, что нет, конечно — куда от него? Что измучилась от этих однообразно хреновых занятий, что все из рук валится и крошится, что дома вечером вообще нечего делать, потому что любые развлечения связаны с ним, и даже не развлечения — читать или готовиться к тестам тоже проблематично. Всегда и все делали вдвоем. Учились, тренировались, ели, играли… Жили. — Прекрати сопеть, Анья, — он так сердился за любой шум, когда пытался учиться в ее присутствии. — Я намекаю, что у тебя осталось пятнадцать минут, а ты даже до середины не дошел, — не выдерживала, поторапливала, хотя была договоренность — молчать все отведенные на решение заданий два часа. — Это безнадежно, я просто тупой, — он морщился, бросал ручку, в бессилии откидывался на постель. — Ты просто истеричка, Нэт, — возражала она, — Если упал на задницу посреди произвольной, это не значит, что дальше можно не кататься, так? Бери ручку и позорься до конца. Тогда это все казалось чем-то далеким и невозможным — что он уедет. Тогда она была сильной и свято, по-детски верила, что ничего не изменится, помогала ему изо всех сил, потому что даже со спортивной стипендией и личным приглашением от декана, тесты все равно нужно было сдать. Потом хотелось себя придушить — теми же самыми руками, которые так просто его отпустили. Или горло себе перегрызть и выкачать всю отравленную кровь губами, которые так и не шевельнулись попросить: не уезжай. Тогда ему бы хватило этих слов. А потом все спрашивала у Рафа: как Нэт, справляется? Так мечталось услышать «нет», увидеть, что тренер нервничает и собирается требовать его возвращения. Но старик сиял, как начищенный самовар. Чертов гениальный ублюдок Чен, сокративший количество тренировок вдвое, каждые выходные отвисающий на вечеринках, трахающий каждый вечер свою блондинку, умудрялся прибавлять форму, выигрывать соревнования. Она и Раф местами поменялись: тот отбросил изначальный негативный настрой и радовался за Нэта, что безумная авантюра с совмещением спорта и колледжа им так легко удалась. Аня, так отчаянно поддерживавшая друга весь год до поступления, чертовски злилась на его отъезд, потому что никакие разумные доводы не помогали унять тоску и ощущение пустоты. Это было страшно — потерять на какое-то время. Она еще тогда решила, что обязательно научится без него, что выскоблит эту привязанность скальпелем… Но память коротка на боль и страдание, а сердце слабо на счастье, которое приносят долгожданные встречи. Забыла, как только увидела, как только забрала его себе обратно, так, по крайней мере, казалось. По факту — позволила забрать себя, оплести корнями, впиться в глубину души длинными тонкими гифами, отнять последнее — первое чувство тоже в конце концов тоже предназначилось ему. — Анья… — тихо зовет Нэт, и вдруг так бесит его дурацкая привычка произносить ее имя. — А-ня. Аня, — раздраженно, по слогам поправляет она. Впервые в жизни. Он смотрит, как на чужую. Словно это задевает сильнее, чем игнор и даже чем отречение от дружбы. — Ты всерьез думаешь, что я не знаю, как правильно звучит твое имя? — коротко бросает Нэт. Аня пожимает плечами, зябко ежится — вдруг кажется, что в комнате стало на десяток градусов холоднее. — Скажи, что я сделал? Такого, что нельзя обсудить и поправить? Если ты не хочешь… Если ты не готова или просто не любишь меня, то мы не будем. Будет все, как раньше. Я тебе обещаю. Ей хочется, чтобы он пообещал другое. Что больше — никогда — не уедет. Но что-то опять отзывается на ласку, на нежность, спрятанную в глубине его слов и в порыве малодушия кажется, что можно справиться, если не отдавать всего сразу. — Давай попробуем, Нэт. Давай попробуем как раньше. И это «раньше» ломается меньше, чем через минуту — потому что от судорожных объятий опять бьется сердце, потому что уткнувшись в его плечо, она гладит кончиками пальцев треугольник родинок на шее, оттого, что вдруг касается их губами, а он вскидывается, поводит плечами и склоненная к ней голова как-то быстро находит ее поцелуем, тонущем в соленых капельках слез, захлебывающимся, отчаянным, нервным… — Не делай так больше, хорошо? — растерянно-виновато просит он, когда оба пытаются отдышаться, отстранившись друг от друга и отскочив сразу на полметра. — Ты уже открыл мой подарок? — Нет. Думал, ты захочешь сама подарить… — Не открывай. Я передарю тебе что-нибудь другое. Теперь все, кажется, нормально. Раф одобрительно улыбается, когда они уезжают вместе. Мама Юля выдыхает с облегчением, получив от дочери короткое предупреждение: «Я у Нэта, буду поздно». Матушка Хэтти на радостях готовит фирменную лапшу и даже не ворчит про видеоигры. Вопрос только в том, надолго ли их хватит.