Эффект бабочки

Аня считает поцелуи. Один. Решили пройти пешком от ледовой арены до дома Чена. Он не был в восторге от этой идеи, а уж когда потемневшее небо разразилось дождем — так совсем озверел. Но было что-то необыкновенно вдохновляющее в том, чтобы шагать прямо по автодороге, шарахаясь от редких машин, взвизгивая, когда они обливали с ног до головы мелкими брызгами, рвущимися из-под колес, смеясь в ответ на предложения спрятаться в кафешке или под чьим-нибудь навесом. — Ты простудишься, дурочка! — Нэт укоризненно качал головой, дергал ее за руки, у него с волос капала вода, и он смешно жмурился и плевался, когда она затекала в рот и глаза. — Это вкусно, попробуй! — запрокинув высоко голову, подставив лицо дождю, смеялась Аня. Капли летели прямо на высунутый язык, и ей казалось, что настоящее лето — вот этот легкий солоноватый вкус, смешанный с запахом мокрого асфальта, скошенной травы, немного приправленный океаном. Чен еще раз повторял «дурочка». Тоже прятал улыбку. Видела же. Дождь успел пройти и закончиться, пока шли. Сразу стало прохладнее — тянуло с моря, солнце, уже низко опустившееся к горизонту и едва пробивающееся через облачную дымку, не пекло — только гладило желтыми лучиками. Закат разгорался красновато-оранжево-фиолетовым маревом, подсвечивал оставшиеся тучки баклажановым и синим. На все небо. Такие закаты бывают только в Калифорнии, в этом Аня почему-то была уверена. — Иди сюда, — улыбнулся Нэт, когда она зябко повела плечами, скрестила на груди руки. Легкий ветер сдувал с открытых участков кожи влагу, все тело было в холодных мурашках, и как бы она ни старалась сделать вид, что не мерзнет, эта дрожь от них выдавала с головой. Кроссовки хлюпали в такт каждому шагу. В предложенных объятьях было теплее. Они старались не делать этого, неловко останавливаясь в шаге друг от друга вместо приветствия, прощаясь, по привычке дергались навстречу, а потом что-то неловкое изображали руками. В прикосновениях было что-то магнетическое, дурманящее, Ане казалось, что если обнимет его — то уже вцепится и никогда в жизни не отпустит. И в тот день не хотелось, чтобы заканчивалась дорога, до ночи была готова идти, мерзнуть, стирая в кровь ноги мокрыми носками, лишь бы на талии сжимались холодные пальцы, крепко тянущие ее к теплому боку Нэта. Над Лейквуд-сити снижался самолет. Наверное, нужно считать не сами поцелуи, а моменты «до». В них обязательно есть всего понемногу: волшебства, смеха, неожиданности, красоты. Закат бился в окна иллюминаторов, и, может быть, кто-нибудь из пассажиров их заметил — два крошечных человечка провожали взглядом огромную, темную, плавную птицу. Вторая рука Нэта незаметно скользнула от ее лопаток до талии. Казалось, что само небо их благословляет, и все безумные оттенки зари отразились в его глазах за секунду «до». Второй. В тот же вечер, встретив их — промокших до нитки, стучащих зубами от холода, матушка Хэтти вспомнила все ругательства, которые знала, то есть английские, китайские и даже русские — все вперемешку. Пили чай на террасе, обжигаясь и кутаясь в зимнее одеяла. На Ане опять были его вещи, кажется, это превращалось в какую-то странную традицию лета-2021: вымочиться, а потом грабить его гардероб. Все казалось таким правильным: не объясняться, не требовать объяснений, не оправдываться за то, что случилось по дороге, не искать для этого названия. В конце концов, это было просто хорошо — сидеть на маленьком диванчике вплотную, подобрав под себя ноги, положив голову к нему на плечо. Нэт о чем-то увлеченно болтал, Аня только смотрела, безотрывно — на губы. Так хотелось его опять целовать, просто закрыть глаза, ни о чем не думая, вплетаясь пальцами в еще влажные его волосы… — Ты боишься, — вдруг перебивая сам себя, заметил он. — Что? — Боишься. Момент «до» — усмешка, за которую лучше было бы ударить его, чем сделать то, что она сделала. Все, что было потом, засчитала во вторую категорию. В конце концов, если в одной локации, во временной промежуток меньший двух часов случилось слишком много поцелуев, то их можно усреднить до одного. Просто… Очень долгого. Третий, четвертый, пятый, шестой. Раздевалка, зал хореографии, его машина, ее машина, какая-то стремная закусочная или фаст-фуд, кто знает, что это за место было вообще — не вспоминается ни локация, ни еда, которую там вроде как полагалось есть. Седьмой, восьмой…шестнадцатый. Его комната. Он не рвался дальше поцелуев, наверное, ему это все казалось невинным и недостаточным, и странным до ужаса. Опять же, не пытался втянуть в обсуждения. Не требовал признаний и сам ни в чем не признавался. Превратился за эти несколько дней в дурную привычку. Въелся в мозг. Кажется, они вовсе перестали делать что-либо еще, когда оставались вдвоем. Семнадцать. Последняя тренировка прошла расслабленно и незаметно. Раф смотрел на них каким-то странным взглядом и все время чему-то улыбался. Знал бы он только… Они прятались, как могли. Что ему сказать? «Мы теперь время от времени пытаемся друг друга сожрать»? — Хорошо отдохнуть, ребята, — пожелал на прощание тренер. В «отдохнуть» была маленькая загвоздка, о которой Аня так и не сказала Нэту. Постоянно пыталась выгадать момент, который был бы подходящим для сообщения в духе: «Я идиотка, которая все испортила». А ведь она действительно умудрилась совершить один необдуманный поступок. Любовь, а, тем более, коктейль из обиды, алкогольного опьянения и ревности заставляет творить ужасные вещи. Правило не брать на вечеринки телефон должно стоять в списке приоритетов даже раньше правила «поесть, перед тем как в усмерть напиваться». Правило «не давать чокнутым подружкам пароль от телефона» — вообще, не только для пьянок подходит, но в принципе является основополагающим в любых отношениях. Он должен понять — она же злилась? Безумно злилась, настолько, что вообще больше не хотела его видеть. Решилась признаться только где-то после двадцать первого поцелуя, который, разумеется, носил номер двадцать один исключительно в ее странной системе счисления. Он уже собирался уходить, они прятались на заднем дворе ее дома. Где-то рядом тусовались родители и сестры, и момент был такой сладкий, волнующий, мало ей было нейронов, усердно вырабатывающих эндорфины, так еще надпочечники подключились со своим адреналином. Вся обстановка опять казалась совершенно неподходящей — знай, наслаждайся двадцать первыми поцелуями и ни о чем не думай. Но дальше оттягивать было просто невозможно: — До завтра, получается? — он улыбался так, что хотелось снова отложить разговор. — На ближайшие три недели, Нэт, — еле выдавила она. — Мы вместе летим на Мальдивы, — напомнил парень и тут же, считав ее по ее растерянному лицу, что что-то явно пошло не по плану, переспросил, — Летим же? Что ты успела натворить? Вот и конец. Сказочке, поцелуям и дурной привычке. И неважно, что жажда крови успела стихнуть, что уже ни на что не злилась и, кажется, сама предпочла роль подружки с привилегиями, которую сперва упомянула больше для драматичности сцены, чем потому, что всерьез думала, что Нэт предложит такое. — Я сдала твой билет. Наутро после нашей ссоры. — Купим новый, — он ощутимо напрягся, но злиться пока не собирался, сразу полез в телефон — смотреть, когда можно будет улететь. Если бы все было так просто… — Я пригласила Инну вместо тебя. Попыталась сделать еще одну бронь, но сейчас все занято, и… И ей хотелось еще что-нибудь добавить. Что сестра отказалась от своего какого-то очень важного собеседования по поводу стажировки и поссорилась с бойфрендом, например. Что пожалела обо всем в тот же день, когда был закат и вечер на террасе. Что последние несколько дней провела, как на иголках, мониторя букинг и атакуя электронную почту отеля. Но разве в этом был хоть один повод для оправдания? Она поступила глупо, эгоистично и очень необдуманно. — Ты решила сейчас сказать об этом? — Я думала, что все исправлю… Мне жаль. Прости. — Прекрасно. Просто замечательно. Это именно то, что я хочу слышать накануне вылета. — Нэт… Вечера, когда все катится в тартарары, всегда начинаются легко и беззаботно. Только что-то липкое чувствуется, смутная тревога, предчувствие, что где-то прямая и приятная дорога резко свернет не туда. И до последнего не верится, что это будет, даже если знаешь причину, по которой все оборвется. Нужно было сказать ему три дня назад. Вчера. Сегодня утром. Нужно было сказать в любой из тех моментов, когда он, ничего не зная, болтал про отпуск, который планировался еще полгода назад и успел обрасти в их мечтах множеством восхитительных ожиданий. — Ты могла отменить свою поездку, я бы понял. Могла попросить меня, чтобы я не ехал, если что, люди могут словами друг с другом объясняться, а не так, как ты — бегать от разговоров и ждать, пока я догадаюсь, чего ты хочешь. Ты могла бы сразу сказать, что накосячила, я бы придумал что-то… Ты обсуждала со мной это! Ты в глаза мне врала, Господи… Лучше бы он кричал, чем выговаривал так: тихо и четко. Лучше бы развернулся и ушел, чем каждой фразой гвозди заколачивать: прав, прав, прав. Она не имела права так с ним поступать. — Давай сейчас придумаем. Прилетишь чуть-чуть попозже, я буду каждый день доставать их… — Знаешь? Я не хочу. С тобой в последнее время как на пороховой бочке, может, совместный отдых и правда плохая идея. Триста двадцать восемь. Если не врать себе, то поцелуев было ровно триста двадцать восемь — до того момента, как с тихим скрипом хлопнули ворота, до того, как взревел мотор и взвизгнули колеса… Возможно, это было даже к лучшему. Впереди был двадцать один день без дурной привычки по имени Нейтан Чен.