Наполнить жизнью одинокий дом

      По вечерам, после ужина, хорошо было посидеть вдвоем у огня. Ветер угрюмо выл в каминную трубу. Снаружи становилось холоднее, воздух пах опавшей листвой и морозной свежестью.       А в доме было тепло и уютно. Свечи обычно не зажигали, хватало отсветов каминного пламени. Кирес удобно устраивался в кресле, а мальчик усаживался прямо на полу так близко к огню, как только мог. Жар пламени слегка шевелил ему волосы, заставлял щурить глаза. Бледные щеки заметно краснели от горячего воздуха, тогда Рей поворачивался к камину боком, но не отодвигался.       Последнее время темой вечерних разговоров снова и снова становилась Нэльси.       — Знаешь, Рейельд, когда я ее слушаю, у меня такое чувство, что мы знаем друг друга давным-давно. И в то же время никогда не устанем узнавать еще больше.       Она столько всего рассказала мне о том, чем живет гильдия, о своей семье. А я ей о доме, а еще описал наше озеро и как мы с тобой чинили лодку. Про тебя она, кстати, много расспрашивала и сказала, что хотела бы с тобой познакомиться. Я, правда, не думаю, что из этого что-нибудь получится. Вряд ли она доберется когда-нибудь до наших мест. А тебе, сам понимаешь, лучше в город лишний раз не соваться...       А мастер — он ведь ей даже не родной дядя, двоюродный. Взял к себе лет шесть назад, когда родители ее угорели. Нэльси в то время гостила у бабушки. А вернувшись, узнала, что стала круглой сиротой.       Дядя тогда изготовил для нее инструменты по руке. Поменьше и полегче, чем его собственные. То ли на пробу, то ли в утешенье. А ей пришлось по душе кузнечное дело.       Она кует в основном небольшие клинки, на них тоже есть неплохой спрос. Нэльси рассказала мне, что каждый раз, когда вынимает из бочонка с маслом уже совсем готовое закаленное изделие, ее сердце замирает от радости. Это для нее как маленькое чудо.       А вот дядя теперь и сам не рад, что учил ее своему ремеслу. То и дело грозится, что не будет больше пускать в свою кузницу. Но все равно пускает, конечно.       — Почему не рад?       — Боится, люди узнают, что Нэльси работает в кузнице. Говорит, что лучше бы ей держаться подальше от молота, щипцов и наковальни. Руки не портить. Да и вообще, узнают, что она машет молотом почем зря — замуж не возьмут, мол, кому такая нужна жена. У Нэльси от работы с молотом, хоть и не самым большим, рука тяжелая — если что, может и приложить как следует. Дядя считает, что над ним в гильдии смеяться будут, если узнают, что он девчонку к кузнечному мастерству допустил. Он неплохой человек, но очень уж боится того, что люди скажут...       Рей коротко взглянул на Киреса, потом опять повернулся к огню. Он был удобным слушателем. Кроме него, Кирес делился еще с Сейной. Каждый раз, когда Кирес навещал ее или она заходила в гости, она с жадным интересом выспрашивала мельчайшие подробности о Нэльси.       Рей, в отличие от нее, слушал молча и не перебивая, так что Кирес мог подолгу разливаться соловьем.       Однако настал вечер, когда мальчику, похоже, окончательно надоели эти разговоры. Он прервал Киреса в середине очередного монолога о том, как это удивительно и прекрасно, что Нэльси нравятся именно те вещи, которые по душе и самому Киресу.       — Слушай, Кирес, а когда вы поженитесь? Зимой?       — Конечно, нет! Почему вдруг зимой? Почему вообще поженимся? Что это за глупости?! — смутился и одновременно рассердился Кирес.       — А почему нет?       — Да потому что это не так просто!       — Почему не просто?       — Да, может, я вообще не собираюсь жениться! Кто тебе вообще сказал, что я… что мы…       — Ты сказал. Ты все время о ней говоришь и только хорошее. Она тебе нравится. Значит, ты хочешь на ней жениться!       Кирес улыбнулся — Рей рассуждал как ребенок. Впрочем, он и был ребенком. Кирес сам сделал ошибку, разговаривая с ним, как со взрослым. Он откашлялся и серьезно произнес:       — Понимаешь, Рейельд, не все так просто, как ты себе представляешь. Да, она нравится мне. Мы с ней очень подружились. Но жениться — это ведь не пойти пообедать. Это на всю жизнь. Неизвестно, подходим ли мы друг другу.       — Так если ты не женишься, то так никогда и не узнаешь.       — Даже если я бы захотел, она вряд ли согласится.       — Так ты все-таки хочешь?       — Ну что ты привязался? Может и хочу... Думаю, что хочу. Хочу. Конечно, хочу. Только…       — Ну вот и прекрасно. Женись на ней!       — Так для этого она должна согласиться! — невольно рассмеялся Кирес.       — А ты уже спрашивал? — настаивал мальчик.       — Нет. Да и почему Нэльси должна вдруг захотеть? И вообще, я же не могу ни с того ни с сего взять и спросить ее.       Тут его собеседник застонал и картинно закрыл лицо руками, демонстрируя отчаянье.       — Если подумать, это все же не такая уж хорошая идея, — неуверенно сказал Кирес. Мальчик опять издал стон.       — Хорошо, хорошо! Прости, я, похоже, действительно, последнее время говорю только про нее. Если хочешь, я перестану.       — Я хочу, чтобы ты говорил о ней с ней! Чего тут не понять?!       — Там столько препятствий, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия… — забормотал Кирес. — Разница в возрасте. Проблемы с ее дядей. И еще лавка. Да, лавка! Она же не сможет вот так просто взять и оставить лавку.       — С ней, Кирес. Поговори, наконец, об этом с ней самой!       — Я так и сделаю. Поговорю с ней. Вот увидишь, дождусь подходящего момента и поговорю.       Но в глубине души Кирес все еще сомневался. Даже если бы не было разницы в возрасте или, скорее, в жизненном опыте, делавшем его старше, все равно зачем такой девушке, как Нэльси, менять жизнь в городе на деревню. Хуже того, в его стоящем на отшибе доме. Стыдно даже предлагать ей подобное.       Наверное, самое правильное было бы вообще не встречаться с ней больше. Вот только каждый раз ему в голову приходили новые дела или покупки, которые можно было совершить только в Нирале. А когда он оказывался в городе, ноги сами несли его в Железный тупик.       А что, если он все же наберется смелости и спросит Нэльси, не хочет ли она связать с ним жизнь, а девушка с недоумением или даже раздражением отвергнет его притязания? Про это и подумать было страшно. Кроме того, это уж точно означало бы конец их дружбе.       Может быть, стоит постепенно и осторожно подвести ее к этому разговору? Как бы невзначай. Хотя что за ерунда, такие вещи не спрашивают невзначай!       Кирес еще много размышлял про Нэльси, но так и не пришел ни к какому решению.       И все же после этого разговора с Реем в его мысленной картине дома на озере, озаренного солнцем, с гусями, коровами и лодкой, прибавился новый элемент. Вернее сказать, не просто элемент, а центр всей композиции — силуэт девушки с рыжеватыми завитками волос.       Кончался листопад, по утрам озеро плавало в тумане, который постепенно таял в лучах неяркого осеннего солнышка. Если день выдавался погожим и безветренным, Кирес выезжал в озеро и, конечно, брал с собой Рея. Эти поездки одинаково нравились обоим.       Когда Кирес первый раз на его глазах забросил сеть, мальчик удивленно проследил за тем, как она постепенно исчезает под водой и поверхность озера успокаивается, делаясь опять гладкой и непроницаемой.       — Но ведь... ничего не видно! Как ты потом узнаешь, что ставил ее именно в этом месте?       — Конечно, не видно. Ее и не должно быть видно. А то ведь находятся такие люди, что ездят и опустошают чужие сети, даже не считая это за воровство. Мол, что на озере, то ничье. А найду я свою сеть по приметам!             — ?       — Вот посмотри внимательно. Видишь, тут, в месте, где сеть заброшена, вода отливает серебром, как рыбья чешуя?       Рей некоторое время серьезно вглядывался в ровную однородную поверхность озера, потом подозрительно покосился на Киреса.       — Нет, не вижу!       — И правильно, — не выдержав серьезной мины, Кирес рассмеялся, — на самом деле по другим приметам! Вон посмотри для начала на северный берег. Выбери высокое дерево, хорошо заметное. Пусть будет вон тот дуб с раздвоенной верхушкой. Посмотри напротив, найди приметный ориентир, чтобы линия между ними как раз проходила через это место. Вон та скала подходит. А теперь посмотри на западный берег. Там — Фаль, куда Кион иногда ездит на рынок. Видишь, как поблескивает крыша крайнего дома на берегу? Проведи мысленно линию от нее через это место и упрешься в обгоревшее дерево на восточном берегу. Запомнил? Вот на пересечении этих двух линий мы и найдем нужное место, когда приедем сюда завтра. Забросим кошку и вытащим нашу сеть, надеюсь, не пустую...       При слове "кошка" Рей озадаченно нахмурился, но тут же перевел взгляд на лежащий на дне лодки якорек с пятью острыми загнутыми "пальцами", и его лицо прояснилось.       — Это отец меня научил. Замечать, куда забросил сети, по четырем отметкам, — помолчав, добавил Кирес. Он вроде бы давно не вспоминал о своем отце, но в такие моменты не мог не думать о нем. Как же часто они вдвоем на зябкой заре выходили в озеро. Негромко говорили о всяком. Лодка мерно покачивалась, и порой казалось, что кроме них двоих ничего и никого больше не существует. Воспоминания были приятными и одновременно немного горчили, точь-в-точь как осенний воздух.       — Вот ведь как бывает. Была у нас большая дружная семья. Моя мать… она сдала, конечно, после того, как утонул Тарес, но по-настоящему ее подкосило то, что наш младшенький сбежал на войну. Первое время она еще надеялась, что ему наскучат скитания и он вернется. Да только он все не возвращался и не писал. Тогда она стала болеть. Лес, он ведь всегда был ее любимцем. Болела, болела, да и умерла.       А мне, знаешь, чем дальше, тем больше казалось, что она смотрит на меня с таким упреком. Что, мол, Лес там, а я здесь, дома, в безопасности. И еще я подумал, что могу встретить его там. Встретить и убедить вернуться. Вот и покинул дом, можно сказать, по его следам.       Так и получилось, что мой отец в конце концов остался совсем один. Ну, если не считать одного работника, парня нелюдимого и не слишком дружелюбного. Но дело не в этом. Отец, когда заболел, тоже, наверное, ждал, что я вернусь… Да не дождался — до меня весточка дошла слишком поздно, когда его уже схоронили. Запомни, Рейельд, главное — вернуться к своей семье вовремя.       Рей серьезно посмотрел на него и совершенно неожиданно для Киреса сказал:       — Мой отец был бедным крестьянином. До тех пор…       — У вас бывают бедные крестьяне?! — изумленно и недоверчиво воскликнул Кирес. — Как это вообще возможно? При том количестве богатств...       Сказал и тут же прикусил язык. На самом деле он не собирался сбивать настрой мальчика, в кои-то веки заговорившего о своей семье, и испугался, что Рей, чего доброго, обидится и снова замкнется. Но тот только покачал головой, с сожалением глядя на Киреса, как будто про себя поражаясь его наивности.       — Все эти богатства попадают в руки тех, кто владеет землями здесь, на Дари. А бедняки не имеют к ним никакого отношения. Наоборот, они становятся все беднее, потому что нет спроса на то, что они производят.       Так вот, мой отец был очень беден, хотя по молодости это его не так уж и беспокоило. Но только до поры до времени, до тех пор, пока он не захотел жениться на моей будущей матери. Ее отец как раз не бедствовал и был решительно против этого брака. Он так и заявил:       «С голоду вы, может, не умрете, но для семейной жизни этого недостаточно. Моя единственная дочь заслуживает большего. А ты сам — никто и ничего не можешь ей предложить. Ровным счетом ничего. Хочешь ей счастья — тогда лучше забудь ее и позволь ей забыть тебя».       «А если у меня появятся деньги?» — спросил мой отец.       «Вот появятся, тогда и поговорим».       После этого разговора мой отец пошел к богатому землевладельцу и попросил дать ему работу. Ему предложили на выбор — собирать налоги или считать и описывать собранное. Мой отец всегда был хорош в счете, вот он и решился принять второе предложение. Оставил свое хозяйство и собрался в дорогу.       Он прожил здесь, на Дари, шесть лет, скопил небольшое состояние и вернулся к моей матери.       Ее отцу больше нечего было возразить, родители поженились, и родился я. Первое время их дела шли неплохо. А потом с каждым годом все хуже и хуже. Наверное, мой отец был куда худшим земледельцем, чем счетоводом. В конце концов он решил вновь наняться на старую должность, и в этот раз мы поехали с ним. Моя мать не пожелала еще одной разлуки.       Замок, в котором мы жили, находился днях в десяти пути от Нирала к западу. А может, чуть дальше...       — Так твой отец даже в армии не был и не участвовал в войне?! — опять не выдержал Кирес.       — Он участвовал. В конце, когда война подошла к нашему замку, участвовали все. И отец, и мать. А меня отдали под присмотр дарийской кухарки. Мать за руку привела меня на кухню и заставила поклясться, что я буду во всем ее слушаться. А та переодела меня в кухонного мальчишку, натерла руки и щеки золой и велела тихонько сидеть у очага и подбрасывать ветки и поленья. Три дня подряд ни на шаг не выпускала меня из кухни. Я подбрасывал и подбрасывал…       По мере рассказа голос Рея потерял выразительность и лицо перестало отражать какие-либо чувства. Глаза смотрели сквозь Киреса, когда мальчик продолжил:       — А потом один из тех, кто захватил замок, зашел на кухню. Они и раньше заходили, но не обращали на меня внимания. А этот обратил. Понял, кто я, и сказал, что расскажет их... главному, тот и решит, что со мной делать.       Тогда кухарка вытащила вот такую — Рей развел руками, чтобы обозначить размеры — глиняную бутыль и сказала, чтобы он не выдавал меня, мол, за молчание она угостит его самым лучшим господским вином, которое припрятала про запас.       Это она здорово придумала. Если бы она просто достала вино, тот тип заподозрил бы, что его пытаются подпоить. А так он сам торопился выпить как можно больше, перед тем, как позвать остальных, которые тоже захотели бы приложиться к хорошему вину.       Кстати сказать, на самом деле это вино вовсе не было лучшим. Да он все равно и не смог бы отличить одно от другого на вкус.       Зато оно было крепким. Тот тип и сам не заметил, как выпитое ударило ему в голову. Когда он совсем перестал соображать, кухарка сунула мне в руки несколько монет, взяла остатки этого вина и вынесла тем из захватчиков, кто стоял на воротах. А я в это время незаметно выскользнул из замка.       За ним сразу шел лес, который я знал. А после лес, которого я не знал. В первый же вечер я нашел орешник. Набрал целую кучу орехов с собой и правильно сделал. Потом-то мне так уже не везло. Рвал кислицу, ел грибы, искал съедобные коренья. Деньги у меня были, но что я мог купить на них в лесу? А выбираться к дарийским поселеньям боялся, хотя иногда проходил недалеко от них.       А потом мне опять повезло, я наткнулся на малинник. Так увлекся, что подошел слишком близко к жилью и даже не заметил этого. Рвал спелые ягоды двумя руками, весь перемазался соком и едва не наскочил на женщину. Она тоже собирала малину. Я шарахнулся от нее, она от меня. А потом вдруг вытащила из своей корзины хлеб с сыром и протянула мне.       Она сказала, что хочет мне помочь, потому что работала раньше в замке неподалеку. И ее муж когда-то работал, но к тому времени уже умер. А жила она с матерью и с двумя дочками на оставшиеся сбережения. У них был маленький, полуразвалившийся домик.       Я отдал ей монеты, которые были у меня с собой. Их было немного. Кажется. Я все равно не мог ими воспользоваться и не знал, что на них можно купить. Но эта женщина уверяла, что на еду хватит и что я совсем не стесню их.       Киреса царапнуло то, как холодно и безразлично мальчик рассказывает о человеке, проявившем к нему доброту и участие.       — Как же ее звали?       — Ее имя? — с отсутствующим видом переспросил Рей. — Оно совершенно неважно. Так вот я остался у них. Жили они бедно, но дружно. Женщина целыми днями пряла козий пух на продажу. По вечерам мы ужинали, а потом бабушка рассказывала нам троим страшные сказки.       Я знал, что мне нужно идти дальше, но все откладывал это на потом. На самом деле мне не очень хотелось опять скитаться в одиночестве. День шел за днем, а однажды утром в округе появились купцы. Это был маленький караван — три крытых воза, катившихся один за другим, и четверо всадников. А еще у них был осел. Небольшой такой, очень хорошенький ослик, с серыми ушками и белой полоской на лбу. Он был привязан к последнему возу. Мы втроем, обе девочки и я, подбежали поближе, посмотреть на ослика, когда караван проезжал мимо.       А он вдруг остановился. И двое из приезжих зашли в дом. Я все еще был занят осликом и даже не подумал — зачем, почему. А они вышли наружу и вдруг подхватили меня под руки. Девочки плакали, но я видел, что их мать и бабушка — обе — стоят на пороге и ничего не делают. Просто смотрят, как меня забирают, и молчат.       — А что было дальше?       — Да ничего. Меня забросили внутрь возка, на какие-то узлы и велели вести себя тихо и не вставать. Я вскочил, но меня… ударили, — говоря об этом, Рей непроизвольно потер щеку, как будто хотел что-то с нее стереть. — Это был Ленкар, не тот, второй. От удара я свалился на дно... Приподнялся, а он подождал немного и ударил меня опять. И так бил снова и снова за каждую попытку встать. Пока я не остался лежать неподвижно.       На первом привале он рассказал мне, что он заплатил тем людям пятнадцать полновесных золотых за то, чтобы они без спора позволили меня забрать. Они в жизни своей не видели столько денег… — тут Рей решительно сделал отметающий жест рукой куда-то вбок, от себя, в знак того, что не намерен больше об этом говорить. — В общем, мне торопиться совершенно не к кому.       — Подожди, Рейельд! Но ведь получается, у тебя там, дома, остался дед? Он, наверное, обрадуется нашедшемуся внуку?       Мальчик как будто не услышал его. Кирес счел своим долгом предпринять еще одну попытку:       — Я понимаю. Должно быть, ты отчасти винишь его в том, что случилось, в гибели твоих родителей. Но он все же твой кровный родственник. Отец твоей матери.       — Ей он был отец, — сухо согласился Рей. И, упрямо сверкнув глазами, добавил: — Мне он никто.       А потом надолго замолчал, очень внимательно всматриваясь в воду, как будто его взгляд мог проникать в непрозрачную глубину.