Сдвигая грань.

Мысли грозят вылететь из головы навсегда, когда горлышко бутылки упирается в тонкое стекло стакана. Янтарный виски — жидкая храбрость — мерно проливается в сосуд. Два кубика льда на дне тихо звенят. Почти оглушают, на миг заставляя Трампера окончательно позабыть обо всём. Ловкие пальцы торопливо закручивают крышку на брендовой бутылке, и впервые за много лет победная ухмылка наконец озаряет лицо Фредерика. Он сделал это. Он только что порвал всех в этой студии. Он доказал — всему миру и самому себе. Выиграл словесную партию безоговорочно. На глазах у всех телеканалов этой страны. Он видел его глаза. Налитые замешательством и звенящим опустошением. Страхом загнанной жертвы. Он уничтожил Сергиевского. Разорвал в клочья. С силой вдавив во всю ту жалкую, пропитанную предательством грязь, которую чемпион мира сам себе обеспечил. Фредди лишь зацепился за самый неровный край и дёрнул, обнажая неказистую истину перед тысячами глаз зрителей. Вернул шахматисту весь урон поражения, какой сам когда-то потерпел ещё в Мерано. Трампер показал ему — в жизни бумерангом возвращается всё. Нужен лишь повод. Он стремился к этому с их самого первого матча. Мечтал превратить гордость Анатолия в зыбкий песок, и заставить его утопнуть в нём. Задохнуться сухой пылью, беспомощно проваливаясь всё глубже. Сделать с ним всё, что угодно. Лишь бы отомстить за тот грандиозный позор. За каждую невидимую рану, нанесённую за шахматной доской. Сергиевский разрушил Трамперу карьеру, сжёг все мосты. Взамен Фредерик разрушил его жизнь. Американец просто взял своё. Сполна. И теперь, не прося ничего другого, ликовал. Упивался разливающимся в груди чувством триумфальной теплоты. Почти трепетал от осознания, что смог, всё-таки победил, не смотря на потери. Перевернул патовый исход в свою абсолютную пользу, наконец загнав соперника в угол. На самый край, из которого не выбраться. Ударил на поражение. Выиграл. И с победным торжеством, медленно, смакуя каждый глоток, потягивал пряный алкоголь. В этот момент самая искренне-сладкая в его жизни эмоция вновь вспыхивает внутри. Её не было давно — с трусливого перелёта из Мерано. Фредерик чувствует себя человеком — вновь — и верит всей своей душой. Он снова на вершине. Снова достиг того, о чём остальные могли лишь мечтать. Он проиграл их первый, единственный матч, безусловно. Но он успел остановиться в стремительном полёте на старт. И нагло перечеркнул Сергиевскому всё: спокойную жизнь, шахматную карьеру, возможность вернуться домой без стыда. Каждый острый край в конце концов вонзил прямо в воспалённую плоть, оставляя глубокие рваные раны. При помощи обычных слов в его кратком сценарии телеэфира. Трампер знал, что интервью произведёт непременный фурор. Намеренно давил и давил на самые больные гематомы Анатолия, выуживая всё. Самое горькое, самое неудобное и сокровенное. Та правда о русском шахматисте, что никогда не должна было быть услышана, прогремела на весь мир. Там, на съёмочной площадке, Фредди кропотливо разламывал чемпиона мира на жалостливые клочки. Уничтожая всё больше, и вместе с тем поджигая интерес публики. Сенсации всегда были его самым главным призванием. И он, как никто другой, умел разгорячить любого зрителя. Достаточно, чтобы на следующий день все заголовки журнальных выпусков пестрили им. Его ответами и цитатами. Он умел вызывать интерес. Он шокировал публику. И потому для него не оказалось ничего удивительного, когда где-то там, в коридоре забарабанил тяжёлый звук шагов. Спешащий и грузный, топот приближался откровенно быстро. С глотком обжигая горло бархатным виски, Фредерик разворачивается на каблуках. Предвкушает очередную голосящую толпу и сотни ярчайших вспышек, делая шаг вперёд. И с жалким, тотальным треском ошибается, когда снаружи дёргается позолоченная ручка. Дверь едва не срывают с хлипких, взвизгнувших петель. Сердце всхлипывает за рёбрами. Крепкие, дрожащие яростью руки тут же впиваются в лацканы его льняного пиджака. — Ты! — оглушающий голос врезался в щёки. — Теперь-то ты доволен? Никчёмный, нахальный ублюдок! Стальная хватка с силой тряхнула американца за грудки, и тот глухо зашипел. Холодный до одури виски выплеснулся ему на рубашку. Руки разжались словно бы сами собой. Полупустой стакан с дребезгом полетел на пол, трескаясь на мелкие осколки и разливая остаток алкоголя по паркету. И вот тогда Фредди с необратимым вызовом выстрелил взглядом в самые знакомые глаза. Самого знакомого противника. — Ты, блять, понимаешь, что ты устроил? — с акцентом выплюнул на него Сергиевский. — Ты, сука, догадываешься, что теперь будет? — Даже не знаю, — зло оскалился Трампер, в голове обещая прикончить за испорченный костюм. — Тебе явно стоило рассказать нам побольше о себе! Что на счёт секса с моим секундантом, а? Внезапно глаза русского вспыхнули. Разъярённым огнём, душащим пожарищем. Вихрем кипящих эмоций, которого не было никогда. И Фредерик рассмеялся. Надрывно, прямо в лицо, до проступающих слёз. Тут же давясь собственным гоготом, когда сжатый кулак точным ударом врезается в его переносицу. — Выблядок! — почти срываясь на крик, Анатолий грубо отшвырнул соперника от себя, и тот грузно втолкнулся спиной в металл напольной вешалки. — Ты слишком много себе позволяешь, мерзкий, ничтожный нахлебник! Сергиевский замахнулся снова, в этот раз впечатывая костяшки в чужую бровь. И ещё раз. И ещё, кажется, целясь точно в нос. Но, промахиваясь в последний момент, размазанно бьёт по полоске губ. Оглушённый падением, Фредди даже не успел уклониться. Глухой вскрик прорезал его лёгкие. Новый, полный ярости удар попадает в живот. Выдавливает из диафрагмы кислород, и в горле встревает ком. Фред пронзительно задыхается, давится, складываясь пополам. Картинка перед глазами плывёт, хочется упасть. Где-то под коркой мозга кусает понимание: это ещё было очень и очень слабо. — Смотри мне в глаза, — рявкает русский, рывком дёргая оппонента вверх. — Поднимайся! Кажется, не замечая сдавленного хрипа, он прибивает Фредерика к стене, вжимает в холодную плоскость. Треплет за облитую виски одежду, держа руки в чрезвычайно опасной близости к шее. Сопротивляться ему попросту нет сил. Не хватает воздуха, и Трампер отчаянно пытается ухватить кислород дрожащими губами. Но у него не получается. Сердце клокочет, как бешеное — оно словно готово в любой момент лопнуть. — Посмотри, сука, в мои глаза, — вновь прошипел Сергиевский, чуть тише. — Посмотри, ублюдок, и скажи мне, какого чёрта ты устроил всё это? Ради, блять, чего? В ответ разбитые губы плывут в насмешливой, ядовитой ухмылке. Скалясь, Фредди слизывает проступившую кровь. Тянется ближе, чтобы у самого уха язвенно прошептать: — Хотел увидеть, как ты сломаешься. И в этот момент что-то трескается на фрагменты, разбивается в голове Анатолия. Он шумно дышит, выдыхая рваными клочьями. Пальцы болезненно разжимаются, когда к нему приходит горькое осознание. Фред оказался кристалльно прав. Он добился своего. Он увидел то, что хотел. Умело спровоцировал, против воли заталкивая в очередную игру — теперь свою собственную. Ту, где правилами заведует только он. И где исход может в любую секунду перемениться по одному только щелчку его пальцев. Понимание щёлкает в голове Сергиевского обжигающей искрой. Он хотел добиться, допытаться правды, настоящих ответов. Вывернуть что-то совершенно неожиданное, чтобы встретить искренность. А в результате вновь пошёл у противника на поводу. Не заметил железной привязи на своей шее, пока она не задушила его. Его даже не пришлось заставлять сделать то, что нужно было. Русский раздражённо прыснул, в момент отталкиваясь от недавнего оппонента. В горле премерзко запершило. Отвернувшись, он в несколько широких шагов смерил пол гримёрки. Ладони безудержно тряслись, вынудив тут же вцепиться в спинку попавшегося стула. С облегчённым вздохом Фредерик разбито скатился по стене вниз, проехавшись спиной по тонким обоям. Весь его облик истошно кричал, что от американца не осталось ничего. Что эта маленькая стычка уничтожила его. Но острый, чистейший взгляд заявлял намного громче: он не скрывал своего пронзительного торжества. Издав короткий смешок, граничащий с полувсхлипом, Трампер вытер разбитые губы тыльной стороной ладони. Почти захлебнулся собственной издёвкой, тут же замечая мокрый, алый след. И до того собственная кровь показалась несуразной, что захотелось рухнуть на сотни тысяч осколков. Он протяжно втянул воздух почти разломанным вдребезги носом. — Браво, Анатолий. Это было феерично, — сипло прощебетал Фредди. Сергиевский даже не посмотрел в его сторону. — Не знал, что ты умеешь… вот так. — Но именно этого ты и добивался, Трампер, — рука скользнула по тёмным прядям, словно пытаясь унять дрожь всего тела. — Для тебя скандалы — то же самое, что и воздух. Захотелось провалиться сквозь землю. Руками вырыть себе безымянную могилу и спрятаться там навсегда, не дыша и не чувствуя. Он не собирался делать этого. Неделю назад он и не подумал бы, что вот так возьмёт и вероломно ворвётся в гримёрную бывшего соперника. И выплеснет на него — на это до неприличия идеальное лицо — всё, о чём не мог бы сказать вслух. Всё, что накопилось в загнивающей, перебитой душе. Анатолию упорно не нравилось всё это. Он не хотел этого делать. Он не собирался вести себя так. Он планировал просто уехать, пережить интервью наедине с собой, чтобы не дать ни одной эмоции просочиться наружу и разбить холодную маску неприступности. Потому что потом, на игре, каждое его слово и чувство умело провернут против него. Что-то пошло не так. Его собственная грань необратимо рухнула, рассыпавшись в холодную ледяную крошку. Броня, которую Сергиевский так долго выстраивал, за которой так тщательно прятался, треснула по швам глубокими пробоинами. Он всегда был собран. Непробиваем в своей скупой и суровой серьёзности. Выигрывал, ещё даже не начиная партии — его нельзя было рассмотреть изнутри. Не за что было вгрызться в его душе, потому как он не давал разглядеть ни дюйма. Его сердце всегда молчало. И слушало замешательство соперников, упорно пытавшихся прочитать его. Но теперь он проиграл. Не только противнику. Самому себе. Анатолий думал, что останется чёрствым навсегда. Каждое утро повторял это про себя, словно мантру. Надеялся и верил, что холод — его вечная правая рука. Он рассчитывал оставаться для окружающих навеки застывшей, молчаливой статуей. Окаменелая мимика казалась ему перманентной. Но упасть со своих собственных вершин оказалось просто. И Сергиевский разбился. — И всё-таки, — не желая замолкать навсегда, фыркнул Фредерик. — Какая, оказывается, честь мне выпала. Или я не первый, кому от тебя влетело? Ответа не последовало. Эти издёвки были и без того самодостаточны, чтобы изощряться и тоже что-то язвить. Анатолий в нерешительности стоял, сжав спинку стула, не в состоянии разделаться с навалившим чувством отчаяния и злости на самого себя. Он должен был выплеснуть гнев на кого-то другого. Кого угодно, но только не на Трампера. Не на этого человека-сенсацию. Он должен был остановиться. Застыть и взвесить все факты, прежде чем оказаться перед дверью чужой гримёрки. Хотя бы понять, перед чьей именно. Но он не стал. По собственной глупости. И теперь рисковал задушить свою собственную репутацию не просто до жалкого хрипа — насмерть. По вине секундной слабости и вихря эмоций, накрывших с головой. Определённо, только-только потрясённая общественность с большим пылом воспримет новый шокирующий заголовок. Русский в мыслях уже мог видеть на первых колонках газет красноречивые репортажи об этой распре с Фредериком. И вот тогда его — не смотря на титул чемпиона мира — точно вколотят в картонный гроб. Безжалостно, вымещая всю едкую ненависть. — Я не стану заявлять на публику, — бесцветно протянул Фредерик, словно почувствовав чужие мысли. — Сейчас мне это не выгодно. Передай бутылку. Сергиевский задумчиво скривил брови, прежде чем отыскать на столике перед собой почти полный сосуд. Жидкость за стеклом отливала почти бордовым, заставляя на миг и вовсе усомниться в безопасности напитка. Придержав сосуд за горлышко, он едва покачал вещицу в руке, рассматривая с опасливым недоверием. — Что это? — Анатолий оторвался от стула и сделал пару шагов по направлению к бывшему сопернику. — Пахнет… необычно. Дымом и дубом. — Это виски, — невозмутимо пожал плечами Фредди, протягивая руку вперёд. Перехватив бутылку, он тут же прижался к ней губами и тяжело глотнул. — Купажированный. Ты не пробовал? Сергиевский покачал головой. — Не люблю такое. — А что любишь? — глаза по-лисьи сощурились. — Водку? — Ты мыслишь стереотипно. Это было бы слишком банально, — поморщился в ответ русский. Посуетившись, он выдвинул стул поближе к себе и демонстративно уселся на нём прямо напротив некогда противника. — Коньяк. Мне нравится коньяк. — Неплохо. Хотя, не помню, чтобы пил его, — шмыгнул носом Трампер и едва коснулся рукой раны, пытаясь понять, остался ли перелом. — Но его же не везде подают? — Да. Особенно в Европе. Поэтому, я обычно выбираю бренди, реже — бурбон, — проследив за чужой ладонью, чемпион мира плавно наклонился вперёд. — Сломал? — Не знаю, — пальцы сомкнулись вокруг переносицы и невесомо попытались сдвинуть её. — Вроде хруста нет. Выгляжу как? — Более, чем приемлемо, — кивнул Анатолий. — Припухлостей нет. Синяков тоже. Ответа не последовало. Удовлетворённый таким раскладом, Фредди отставил бутылку в сторону, возле себя. Отдёрнув руку от раны, он вытянул из кармана узкий платок и запоздало утёр им оставшуюся кровь. На кусочке ткани сразу проступили ярко-вишнёвые разводы, искажая ровный, идеальный цвет. Точно так же, как свежие следы побоев безобразно портили сейчас ровное лицо бывшего шахматиста. Это выглядело страшно. И зачаровывающе. Завораживало своей мерзкой неверностью. Вздохнув, Сергиевский упёрся локтями в колени и сцепил ладони в замок. Взгляд пространно упал в бледную линию плинтуса. Разум внезапно заблокировал все до одной мысли. Сознание, разъедая, забилось в невыносимо остром диссонансе. Прошло всего несколько минут, но время в этой комнате отчего-то искрилось почти домашним спокойствием. Неясной, пространной слабостью. Той, какую покажешь отнюдь не каждому прохожему. Оказалось, они — бывшие противники — вполне могли поговорить о чём-то без споров или колкостей. Просто буднично обменяться обычными фразами, как нормальные люди. Даже если речь шла о ранах, нанесённых одним из них. А Фредди Трампер, на удивление, умел говорить без кислого сарказма и истеричной ноты в голосе. Умел не обвинять никого и только подмечать невзначай. Оказывается, его можно терпеть. От понимания этого выворачивает наизнанку. — На самом деле, мне не было интересно это интервью, — вдруг хрипло признался Фредерик, задержав платок у лица и в последний раз стерев кровь с разбитых губ. — Хотя, признаю, мне понравилось. А что до вопросов… моё дело было лишь задать их во время эфира. Их даже не я писал — только спрашивал. И Светлану приглашал тоже не я. — Кто тогда? Американец театрально всплеснул руками и, чуть задирая подбородок, одними бровями указал вверх, намекая на вышестоящих над ним людей. На тех, кто повелевал здесь всем. Против кого у него не было ни воли, ни сил, ни власти. И речь была отнюдь не только о его начальстве. — Студия не одна этим занялась. Это нечто большее, чем просто жёлтые заголовки и желание сенсации, — Трампер значительно понизил голос и накренился к собеседнику. — Твои тоже причастны к этому. Сергиевский незаметно сжал губы. Стеклянные глаза на миг потускнели, когда осознание вспыхнуло на радужках. — Кто? — лишь спросил он. — Несколько человек. Многие, очень многие, на самом деле. В особенности, делегация. Мысли в голове свернулись в тугой, неровный комок. В висках загудело протяжным давлением. Он отказывался верить. — Бред. Неизвестный импульс столкнул его с места, и русский пружинисто вскочил со стула. Каждая клеточка тела вмиг ощутила, как намагнитился и отяжелел воздух. Подобие электрического тока прошило до самых кончиков пальцев, дёргая застучать шагами по комнате. Выйти. Сбежать. Задушить. Кого-то, кого он знал ярче всех на Родине. Но Анатолий сдержался и, стиснув ладони, опустился обратно на место. — Мне нет смысла врать тебе. Я хочу быть честен сейчас. Потому что не моими руками всё это устроилось, — Фредди помотал головой и вновь потянулся за бутылкой, обнимая стеклянное горлышко платком. — Ну, в основном. Я тут только наблюдаю. И исполняю, что говорят. — Не похоже на тебя, — с горькой усмешкой. — Но это так. Мне снова нужны деньги и новый старт — и они пообещали мне это, — заверил Трампер. — Интервью, по большей части, было нужно именно им. И его мог бы провести — честно — кто угодно ещё, но меня посчитали самым подходящим. Потому что только я смог бы спровоцировать тебя настолько, насколько нужно. И я сделал это. — Тогда почему говоришь? — Хочу, чтобы ты был осторожен, — он прервался, делая пару жадных глотков. — Я сейчас — просто инструмент, но у меня есть некоторые сведения. И я хочу, чтобы они были у тебя. Будет слишком погано, если ты проломишься и похеришь свою карьеру. Сергиевский невесело фыркнул, ожидаемо не веря, кажется, ни одному слову. — Ты забрал у меня титул — то, к чему я всю жизнь стремился. И ты тоже долго шёл к тому, где ты сейчас. Мы с тобой похожи этим рвением, не отрицай. И пока чемпионство хотя бы у тебя, мне этого достаточно. Но я не могу тебе позволить испортить всё. Я ведь знаю, насколько ты сильный игрок — так побеждай. Если бы это было настолько же легко, насколько говорит Фредди, стало бы намного лучше. Анатолий прекрасно догадывался: его попытаются сломать. Во всех направлениях, выгибая кости и отрубая пальцы один за одним. Лишь бы не дать ему играть. Лишь бы вынудить уступить место другому — его безмолвной, до скрипа зубов правильной замене — и навсегда закрыться в тени. Но Фредерик был прав: они не должны позволить этому случиться. Оба. Мысли согревал фантомный, полупрозрачный огонёк осознания, что где-то в душе Трампер неприкрыто волновался за него. По крайней мере, усиленно сохранял видимость этого. И с нарочитой мягкостью почти заставлял протянуть к нему руки. Словно не гнался за первенством. Словно простил последний поединок. Словно не винил за роман с Флоренс. А был всё это время здесь. Как старый друг. Как родной портрет в рамке для фотографий, который стоял всю жизнь на семейном комоде. Теперь он выглядел почти знакомым. И слишком оказался похожим на утешение. — Трампер, — позвал было Анатолий, однако тотчас осёкся. Нелепое извинение застыло у него на языке, вынудив качнуть головой, чтобы смахнуть. — Мне нужно идти. — Да ну? Я думал, ты собирался заночевать здесь, — уже привычно оскалился Фредди, медленно поднимаясь на ноги. — Думал попросить освободить подушку или ещё что-нибудь для тебя. — Не люблю такое. Спать на полу обычно слишком холодно для меня. — Холодно? Хочешь сказать, русские умеют мёрзнуть? Прямо сейчас непринуждённость между ними, как затишье перед бурей, мягко достигло своего апогея. Петляющее чувство чего-то удивительно нового покусывало кончики пальцев. Зыбкое перемирие рассыпалось неровными горстями. Фредерик, покачивая бутылку в руке, с прежним оттенком гордости направился к двери. На ходу с насмешкой в глазах всучил виски Сергиевскому, словно очередной спортивный трофей, и в несколько мерных шагов покинул команту. Лишь напоследок остановился в дверном проёме, оперевшись о деревянную раму плечом и обернувшись на бывшего противника. — Я хочу спуститься на улицу, — сообщил он чересчур ветренно. — Покурить. Ты со мной? — Может для начала заклеишь ссадины? — нотку беспокойства в голосе не получилось скрыть. Однако, в ответ лишь пренебрежительно хмыкнули, отмахнувшись. Русский шахматист, в отличие от собеседника, слабо верил, что всё заживёт само. Словно каждый свежий удар отпечатался и на нём тоже, копируя, повторяя багровые пятна на лице Трампера. И всё-таки, он поднимается безо всяких промедлений. Не может не пойти — нервы уже сожжены до основания. Больше нет смысла бегать друг от друга, избегая контакта и злобно пытаясь задеть каждым словом. Не хотелось оставаться одному — не теперь. Сергиевский подступается почти с опаской, будто до сих пор неуверенный, стоит ли покидать комнату. Но вместе с тем он даже не успевает заметить, как дверь в гримёрную вслед за ним сразу захлопывается. В молчаливой команде американец дёргает его за запонку пиджачной манжеты и тут же возобновляет ход. Коридоры сменяются на периферии однотипной картинкой под унисон их общих шагов. Каждый проход перетекает в следующий, и приходится минуть не один поворот за угол, прежде чем на глаза показывается коробка лифта. Анатолий старается использовать спину спутника, как ориентир — не перестаёт и тогда, когда за ними захлопываются тяжёлые двери и кабина увесисто движется на нижний этаж. Всё это время между ними стоит пронзительная тишина. Она не находит конца даже вне высоких стен студии, сдавливая усталые плечи. На улице прохладный воздух глубокого вечера тотчас забавным покалыванием впивается в щёки. Наконец становится легче дышать после душного, узкого, напитанного гневом помещения. В такое время на проспектах уже никого, лишь редкие прохожие снуют в последней спешке домой. И от этого мысленно свободнее. Можно не бояться очередной толпы журналистов или вспышек камеры. Хотя, безусловно, кадры бы получились весьма занятные. Полмира бы продало всё своё имущество за возможность увидеть бывших соперников вот так: стоящих на мраморном крыльце телестудии, в удивительно комфортном молчании. И с призраком острого напряжения недавних событий. С тяжёлым выдохом Трампер прислонился спиной к одной из белёсых колонн, обрамляющих вход в здание. Весь его вид — полупрознрачно и незаметно — сигналил о безграничной усталоти. Однако, бывший шахматист самоуверенно сохранял ровную осанку, не давая себе ни расслабиться, ни показать и малейшую слабину. Вытащив из кармана узкую бежевую пачку, он выученно достал оттуда сигарету. Там же нашёл и зажигалку, которую таскал в полупустых упаковках для пущего удобства. Короткий, но громкий щелчок. Кончик сигареты робко загорелся, и Фредди наконец прислонил фильтр к губам. — Тебе много известно о Виганде? — Анатолий и сам не знал, зачем спросил об этом. Просто хотел перестраховаться. — Было бы прекрасно, если бы ты рассказал мне. Услышав почти знакомое имя, Фредерик едва не оштатнулся. Его плечи резко напряглись, а взгляд рассредоточенно забегал по окружению. Словно опасаясь чего-то, он крепко сжал челюсти и медленно кивнул. — Но не здесь и не сейчас, — процедил бывший шахматист, затем прикусив щёку изнутри. Сергиевский с подозрением вскинул брови и, тем не менее, настаивать на разговоре не стал. Он мог примерно предположить, почему сказанное задело Фредерика, вызвав такую бурю в его глазах. Но это были лишь догадки, возможно, не имеющие ни капли сходства с реальным раскладом дел. Трампер, сунув свободную руку в карман, делает глубокую затяжку. Такую, какой иной раз мог бы задохнуться. Кадык ныряет вниз, и он, запрокидывая голову, выпускает клочья папирусно-белого дыма в небо. Хочет что-то сказать — по нему заметно. Хочет и отчего-то медлит, словно фразы свернулись в горле рыбьей костью. Но вот, возле глаз проступил прищур замешательства. Заняв всего одну секунду, чтобы мысленно кинвуть самому себе, он вдруг опускает подбородок. Поворачивается почти в анфас и пронзительно режет Анатолия взглядом. — Мне известно не так уж и много, — тихо предупредил Фредди. От его осторожного взгляда по спине бросается дрожь. — Но если тебе действительно нужно хоть что-нибудь знать, то я готов. Завтра вечером, в десять буду ждать тебя в баре «Андромеда». Его легко найти. Он недалеко, в десяти милях отсюда или около того. — Ты уверен? — Сергиевский повёл плечами, чувствуя, как тянутся мышцы. — Не передумаешь, если я действительно приду? Фредерик оттолкнулся от холодной колонны лопатками и с твёрдо поднятой головой сделал шаг вперёд. Весь его до неприличного выточенный облик вновь излучал почти надменную важность. Твёрдое намерение застыло в радужках глаз, перекрывая, пряча за собой любую эмоцию. Как и всегда. Неизменно. Намертво оставшись блеском огня. Он делает последнюю затяжку и с раслабленным равнодушием двумя пальцами бросает окурок себе под ноги. Одним точным движением втирает его в холодную плитку крыльца, туша последние искры. Не отрывая взгляда от пола, сухо разворачивается в сторону увестистых дверей и лишь напоследок поднимает голову на Анатолия: — Я буду ждать до самого закрытия. На случай, если ты опоздаешь.