Сдвигая грань.

И, судя по всему, Фредди действительно ждал. Сергиевский окончательно понял, что обязан прийти, когда на следующий день не получил ни звонка, ни записки с текстом, что планы переменились. Предупреждения об отмене встречи не пришло ни утром, ни в течение дня. Молчание. Вплоть до самого вечера, до злополучных десяти часов. Не оставалось ничего иного, кроме как явиться. Ведь на кону стояла тема отнюдь не последней важности. Ставка предстоящего матча — его мировой титул и стальная репутация. То, что Анатолий так трепетно долго вытачивал, скраивая по лоскутам. То, что он категорически не может потерять. И если хоть кто-то — даже, чёрт его разорви, Фредерик Трампер — знает что угодно о предстоящей игре, Сергиевский обязан это услышать. Любую подробность. Любой пустяк. Вот, почему он здесь. В «Андромеде» до зудящего шумно. Стоило только распахнуть стеклянную затонированную дверь в помещение, как голову окутало игристой смесью всевозможных ароматов и жгучей духоты. Людей ожидаемо огромное множество. Чересчур для такого, как Анатолий. Его оглушает навязчиво-громкая музыка из колонок и абсолютное множество запахов, слившихся в одно едкое облако. Глаза различают в воздухе еле заметную дымку. Здесь всё слишком по-американски. На надоедливый, вычурный западный манер в его лучших традициях. Впрочем, неудивительно, что Трампер выбрал именно это место. В зале рассеянный, приглушённый свет. Лишь впереди акцентом растянута полоска яркого сине-голубого неона вокруг барной стойки. По обе стороны от входа стоят россыпи чёрных столиков с узкими стульями. Все места заняты посетителями, и некоторые даже узнают шахматиста. Не отрывая от него взгляда, с улыбкой перешёптываются, словно не веря своим глазам. Но русский старается не обращать внимания, даже когда слышит свою фамилию, поломанную иностранным акцентом. Лишь переводит растерянный взгляд на хостес — высокую тайку в элегантном и, очевидно, мужском костюме. Подходя, она учтиво спрашивает с широкой улыбкой: — Добрый вечер, сэр. У вас забронировано? — Я… нет. Тоесть, да. Да, в каком-то смысле у меня есть бронь, понимаете, — слова сорвались с его языка колким потоком, а глаза нервно забегали. Внезапно он понял, что даже не знает, правду ли говорит. Сергиевский, путаясь в слогах, упорно понадеялся на понимающую компетентность работницы персонала. Однако спасение нашло его само. — Анатолий! — голос, знакомый до твёрдой боли в висках. На гранитной винтовой лестнице в самом углу зала вырисовывается силуэт. Слишком вызывающий и энергичный, чтобы спутать с кем-то другим. В рубиновой шёлковой рубашке он выделяется в толпе тут же. Путеводной звездой вспыхивает в неоновой полутьме. Выдавая свою несдержанность, закатывает гладкие рукава до локтей, дёргает расстёгнутую пуговицу воротника. В нём искрами светит эпатажная смелость. Уверенность, шумная и наглая, тотчас привлекает сотни взглядов, скапливая внимание на одной лишь фигуре. Особенно яркой даже для этого места. Шаг с лестницы вперёд, гордо направившись в сторону Анатолия. На ходу покачивая бёдрами в такт музыке, Трампер с улыбкой салютует коктейльным бокалом. С неслезающим прищуром подходит ближе и хватает под локоть. — Всё в порядке, леди, он со мной, — оповещает Фред и спешит увести их подальше от удивлённой хостес. Он выпускает русского лишь когда под ногами вновь появляются ступени, ведущие наверх. Анатолий машинально хватается рукой за чёрные металлические перила, помято разглядывая обстановку. Он не чувствует ни лёгкости, ни радости. Лишь холодные иглы волнения царапают позвоночник. — Ну, как тебе? — улыбка сползает с лица, когда Трампер отпивает свой алкоголь. — Милое местечко, правда? — Отвратительно, — тут же цедит в ответ шахматист. — Просто ужасно. — Знал, что тебе понравится. На удивление, сейчас между ними до сих пор не чувствуется ни капли ядовитого напряжения. Словно оно иссякло ещё тогда, в гримёрке, и бесследно исчезло навсегда. Словно его и не было никогда в их жизнях. От вчерашних событий не осталось ни малейшего следа. Единственное напоминание — редкие пластыри и косметика, перекрывшая гематомы на лице Фредерика. — Куда ты меня тащишь? — недоумённо ведёт бровью Сергиевский, как только лестница приводит их на второй этаж заведения. С удивительно похожей планировкой. — Наверх. Не заметил? Когда ступени кончились, обрываясь под ногами, Анатолий лениво поднял взгляд. Сердце крепко сжалось между рёбер, и кислород застрял в глотке. Здесь, на третьем, последнем этаже всё выглядело иначе. Вместо помещения — широкая, просторная терраса под открытым небом. На полу почти строгая напольная плитка в бежево-карих цветах, расставленных, точно шахматная доска. Вместо столиков на двоих — уютные места с льняными диванами по периметру зала. И виды на ночной, кипящий пёстрой жизнью Бангкок. Музыка совсем другая. Не та, что в залах внизу. Совсем тихая, она не оглушает, а лишь мягко, ненавязчиво сопровождает. В волосах зарывается вечерняя свежесть. Кроме них двоих посетителей на этом этаже больше нет. Сергиевский, прикрывая глаза, наконец распрямляет плечи. Едва оттягивает пальцами ворот чёрной водолазки. Тянет вниз полы пиджака, невольно желая каждой клеточкой тела спрятаться от леденящей прохлады. — Это платная зона, — невзначай подмечает Фредди, размеренно потягивая коктейль «Манхэттен» из своего бокала. — Мало кому достаётся шанс оказаться здесь. — Ты забронировал нам место? — И ещё несколько столиков поблизости, — кивает он. — На предпоследние деньги. Не хочу, чтобы нас подслушали. Ни обычных гостей, ни журналистов сюда не пускают, можешь не переживать, — небрежно осмотревшись, Фредерик махнул рукой на место возле тонкой прозрачной перегородки. — Сюда, дорогуша. Анатолий скептично фыркнул, но всё же плавно опустился на произвольно попавшийся диван. Тот, что оказался ближе всего. Тканевая обивка сразу показалась на редкость приятной, а раскиданные сплошь подушки, хоть и выглядели неуместными, почти создавали уют. — У них здесь есть меню? — спросил шахматист, замечая, что списка блюд на столе попросту нет. — Винная карта? Хоть что-то такое? Трампер прервал его жестом руки и, сделав глоток, вальяжно уселся напротив. — Я уже заказал тебе выпить. — Что именно? — Ты оценишь, — уверяюще закивал Фредерик и закинул ногу на ногу. — Я слишком долго выбирал самое стоящее. А никто в этом мире не разбирается в алкоголе настолько же хорошо, насколько я. Выпьешь и окажешься в раю, будь уверен. Этого хотелось в последнюю очередь. Анатолия откровенно поражала такая самодеятельность. Его бывший соперник и в жизни, и за шахматной доской отличался излишней отвагой, смешанной с упрямым упорством. Фредди, судя по всему, непреклонно видел себя на вершине. Общества, мира — всего. Он не просто стоял там, куда не дотянется никто другой. Он гордо возвышался над всей чёртовой планетой с ледяным цинизмом в глазах. Готовый схлопнуть этот маленький, тщедушный мирок в любую секунду, покручивая на пальце роскошный венец из красного алмаза. Корону недоступную, дающую власть куда больше той, чем была и есть даже у их чёрно-белых ферзей. И, видимо, так и случилось бы, не потеряй он хватку ещё в солнечном Мерано. Сергиевский плавно отвлекается от своих мыслей, когда позади к ним подступает официантка. Всё, что он успевает рассмотреть — лишь манжеты её идеально выглаженной рубашки, прежде чем девушка оставляет клиентам алкоголь и уходит. Напиток в треугольном бокале тут же приковывает внимание, удивляя и смущая. Но Анатолию даже не приходится спрашивать, что в нём намешано. — Это «Джек Роуз», — размеренно сообщает Трампер. — Яблочный бренди, гранатовый сироп и цитрусы. Я хотел раздобыть для тебя коньяк, но, как видишь, не вышло. — Неужели? Ты собирался достать коньяк для меня? — с натянутой ухмылкой. — Нонсенс. — Это так. Но, если тебя пугает сладкая часть в составе… можешь отдать мне. Я уже пробовал, и, на мой вкус, он очень даже сносный. Сергиевский с усилием сдержал сарказм за зубами. Продолжать едкие словесные распри ему не хотелось. Ровно один день назад они только-только успели шагнуть за грань обоюдного едкого неприятия, и рушить новую ниточку запятнанного, но всё же доверия он не был готов. Недоверчиво глянув на сидящего перед ним Фредерика, шахматист аккуратно ухватил ножку бокала пальцами и сделал глоток. Терпкое послевкусие ужалило язык. Впиталось в самые дёсны. — Ты, кстати, знал, что пьёшь охренеть какую известную штуку? Про этот коктейль Хемингуэй в своей пьесе писал, вроде бы. — Не знал, что тебе интересны такие вещи. — Ну, не то, чтобы интересны, — Фредди повёл плечом, мазнув взглядом по столешнице. — Какой-то мужик там, внизу, рассказал мне об этом, когда я выбирал, что пить. — И ты запомнил? — Ага, — потому что не мог не воспользоваться шансом блеснуть ярче, чем его некогда соперник. Позади них, возле входа, начал нарастать шум. Теперь он был сравним с той какофонией, что играла этажом ниже. В зал прибывали люди. Толпа росла, казалось, с каждой секундой, ослепляя своей многолюдностью: мужчины, женщины — все без исключения выглядели блистательно. Каждый потрясающим, немыслимым образом торжественно выставлял себя напоказ. Роскошные и строгие брючные костюмы, немыслимые платья, вызывающей длины расшитые юбки — здесь было всё. Яркие, броские цвета переплетались с нейтральными, и найти спокойствие в этом зале теперь уже было невозможно. Сергиевский поморщился. — Какого чёрта там происходит? — пальцы сами собой потянулись к переносице, когда глазницы ударило тупой болью. — Веселье, — с тенью улыбки отзывается Трампер. — Сегодня все иностранные сливки, прибывшие в Бангкок, съезжаются сюда. Ничего особенно важного — даже репортёров не будет. Просто отдых высшего, успешного общества в кругу своих. Попасть сюда посторонним попросту невозможно, говорю ведь. И в такт его словам, в начале зала замаячила широкая спина охраны. Звякнула позолоченная цепь, тут же цепляясь меж двух низких колонн и перекрывая вход. — Из-за этого ты оплатил столько мест сразу? — Именно. Я еле успел забронировать хоть что-то. Вот настолько это многолюдное мероприятие. Хотя их сегодняшняя встреча даже расслабленнее нашей. — К слову об этом… — Анатолия, не успевшего договорить, прервали. Кто-то из массы только что вошедших людей оглушил пространство восторженным: «мистер Трампер!», скапливая внимание на бывшем гроссмейстере. Фредерик тут же обернулся с торжественной, приветливой улыбкой и поднялся с места, не выпуская бокал «Манхэттена» из рук. Он не успел отойти от столика и на шаг, как заинтересованная группа окружила его. Несколько рук тотчас потянулись в сторону Фредди, зависая в воздухе, пока тот не пожмёт каждую. Сергиевский понял — это надолго. Чересчур затяжно, чтобы сидеть и ждать завершения приторных приветствий. Однако ему не даёт уйти внезапная плёнка усталости в глазах спутника. Весь облик Трампера молчаливо искрит, выдавая, что он тоже хотел бы избавиться от этого внимания, нежеланного и излишнего. Но люди вокруг них так не думают. Все нарасхват, восхищённо перебивая друг друга, тянутся с вопросами. Допытываются до подробностей свежего телеэфира, как бы невзначай упоминая грязные и слишком личные сенсации. Возводят бывшего шахматиста на пьедестал и тут же вонзают в спину точёные кинжалы. Умело и отточено. И, судя по всему, приходится смириться с положением дел, когда толпа с воодушевлением пытается увлечь скандального экс-игрока и чемпиона с собой. Какая-то девушка, по-молодому звонкая, едва не тащит его за рукава шёлковой рубашки. Её тут же пресекают выверенным жестом. Фредерик ухмыляется с ядовитой виной. Отталкивает хрупкую ладонь, рассыпаясь в напряжённых извинениях. — Господа, прошу! Я не один. Поверьте, я вернусь к вам, как только освобожусь. Но не успел он отвести одну беду, как вместе с ней оглушительно обрушивается новая. Ему пережимают глотку вопросом: — Постойте, но кто с Вами? — Подождите, мистер Трампер, не этот ли человек участвовал в недавнем эфире? Обратный отсчёт начался. Начало разрушительного взрыва положено. У горла встаёт горький ком. — Да это же нынешний чемпион мира по шахматам! — Анатолий Сергиевский! Удивлённые речи рассыпаются протяжной лавиной. Это даже хуже, чем журналисты. Потому как теперь попытки нарыть правду летят и в русского тоже. Каждый выглядит приветливым, почти вежливым, но по тону голоса заметно — все хотят поддеть, зацепить. Уколоть незаметной едкостью, оставив после себя кровоточащий след. Анатолий уже раскрыл рот, чтобы справиться наконец с потоком каверзностей толпы. Однако, слишком знакомый прикрик разом отрезал для пытливых все обходные и прямые пути: — Господа, я сказал, я занят! — на секунду показалось, что бокал «Манхэттена» вот-вот с дребезгом полетит на пол. Молчание. То, как легко и внезапно может вздёрнуться тон бывшего шахматиста, невольно напоминает всем в этом зале держать себя в руках. Просто, чтобы не оказаться на месте некоторых, особенно докучающих журналистов. Чтобы не попасть под пламя искренней злобы по своей же вине. На лицах толпы тут же поочерёдно возникает всеобщее осуждение. Но шутить с Трампером не намерен никто. Сухо сглатывая колючий осадок, люди понемногу начинают расходиться. Словно их интерес переключили с одной вещи на другую по одному короткому щелчку. Лишь несколько человек напоследок перекидываются с бывшим шахматистом парой неслышных слов, прежде чем тоже покинуть его общество. — Напомни, на чём мы остановились? — даже не извинившись за случившийся казус, Фредди как ни в чём не бывало завалился на свой диван. — Интервью, — отрезал Сергиевский с толикой стального раздражения. — Мы собирались поговорить об этом. — Точно, — пришлось остекленить голос в попытке соответствовать чужому тону. — Итак, повторюсь: непосредственно к твоему гонению я не причастен. Мне это не так уж нужно. Но зато нужны деньги, которые мне обещали за проведение эфира… — Ты говорил, что не ты составлял вопросы. — Да. Сценарий придумывал не я. Моё дело было лишь провести эту трансляцию, не более. — Тогда кто именно расписывал всё это для тебя? — Анатолий немного сдвинулся вперёд, то ли желая слышать все до одной подробности, то ли стремясь этим надавить на сознание Фредди. — Не уверен, — вальяжно бросает Трампер и, вмиг опустошив свой бокал, нагло притянул к себе коктейль собеседника. Победно оскалился, стоило сделать оттуда глоток и уловить на себе шокированный взгляд. — Мне не представлялись. Просто поставили перед фактом, что я должен спрашивать именно это. И ни одного вопроса от себя. Строго то, что прописано, от и до. — И ни одного кандидата на эту задачу, кроме тебя? Фредди помотал головой, рискованно выпивая почти половину бокала сбивчивым залпом. — Никого больше. Интервью должен был провести я, и это не обсуждалось. Хотя я не вызывался проводить эфир. — Естественно, — вдруг кивнул Анатолий словно бы самому себе. — По-другому и не могло быть. Паззл в его голове складывался почти идеально. Неровными, рваными кусками, но так точно. Без единой прорехи. Грань в грань. Понемногу вырисовывая первые полосы общей, цельной картины событий. И то, что сейчас по обломкам начинало склеиваться, было самым отвратительным творением человеческой руки. Самым мерзким, на что жизнь могла подтолкнуть неподходящих для этого людей. Тех, кто значил слишком много. — Я думаю, упор был на то, чтобы выбесить тебя. Раздуть из эфира ещё одну сенсацию. А никто в этом грёбаном городе — да даже мире — не способен сделать это так же легко, как я, — здесь их мысли сплетались в одно широкое русло. — Знать бы только, зачем, — Сергиевский медленно уткнулся лицом в собственную ладонь. Тошнит. Первые контуры наброска одновременно досконально видны и невыносимо расплывчаты перед глазами. Словно весь безумный мир вокруг вусмерть пьян. Словно Бога на небесах жестоко кто-то обезглавил. Казалось, что пальцы совсем скоро ухватятся за нужную, тонкую ниточку. Но в то же время они не чувствовали ничего. Как будто под корень отрубили все до одной конечности, оставляя с размытой пустотой один на один. — Месть. Мне так кажется, — невозмутимо бросает Фредерик, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку дивана. — Для них твой… переезд выглядит, как попытка бросить страну, ты же знаешь. — Ага. Как ты там сказал? «Антирусский крестовый поход», да? По сути, я просто сбежал, в каком-то смысле. — Тем более. Будь ты правительством, ты бы хотел, чтобы тот, кто представляет твоё государство перед всем миром, взял и предал всех и вся? Не думаю. А ты ещё и променял своего секунданта, члена делегации, на первую встречную иностранку. Упоминание о Флоренс разрезает гортань обоим. Почти синхронно бьёт их в диафрагму до сухой боли. Даже не называя имени, не подавая голос, одним взглядом друг на друга они обмениваются искренним волнением. Страхом за самую близкую женщину в их жизнях. За ту, что знает о них больше, чем кто-либо другой. Сергиевский хмурится, когда Фредди собирается что-то спросить, и переводит тему: — Как Светлана? — на самом деле, его это отчего-то совершенно не беспокоит. — Неплохо… для той ситуации, в которой она находится. После эфира с ней поговорили работники студии. Всё в норме. Настолько, насколько возможно, — Трампер машинально пригладил волосы свободной от бокала ладонью. — Но я без понятия, из-за чего она приехала. Мы с ней лично не говорили. Не знаю, что ей наобещали за появление в эфире. — Хочешь сказать, её тоже лишь захотели использовать, как провокацию? — Именно. Вместо надежды, Анатолия опутывают скользкие нити горечи. У него не осталось понимания, что делать дальше и куда двигаться. Впервые он не думает, как следует поступить — нарастающий клубок слишком поздно начинать распутывать. Раньше казалось, что всё идёт верно, по чёткой траектории. Раньше он считал себя рациональным. Но каждый просчитанный шаг в итоге оказался ошибочным. Весь его путь от начала и до конца состоял из провалов. И где-то в уголках души Сергиевский не мог перестать злиться на себя за всё это. — Пойду спущусь вниз, — бросает Фредди, деловито поднимаясь из-за стола. — Закажу ещё выпить. Почему-то сложно смотреть ему в спину, когда он уходит. Глядеть вслед, не отрывая взгляда. Замерев, точно гранитовая статуя. Руки сжимаются в кулаки сами собой, пока что-то внутреннее не толкает вперёд. Внутренности скручивает в тугой, сложный узел, и ноги сами собой несут дальше, к перекрытому золочёной цепочкой выходу. Анатолий не замечает ни охраны, ни ступеней лестницы под ногами. Всё проносится перед глазами нелепой вспышкой, и он едва не впечатывается в Трампера на самом последнем шагу. В этом месте каждая стена пережимала своей вопиющей чуждостью. И только присутствие рядом Фредерика уменьшало давление. Осознание ситуации возвращается лишь когда они оказываются у барной стойки, а острый, вопрошающий взгляд врезается в его скулы. — Так… ты будешь хоть что-нибудь? — видимо, не в первый раз торопливо спрашивает Фредди, чётко выделяя последнее слово. Его пальцы барабанят по гладкому листу алкогольной карты. — То же, что и ты, — кидает наотмашь русский, сделав вид, что всё это время действительно читал меню. — Доверюсь твоему вкусу. Он даже не получил ответа. Фредерик, сидевший на соседнем месте, сразу же отвернулся к бармену. Громко, но всё ещё неразборчиво произнёс что-то и показательно выставил мужчине два пальца. Видимо, сделал заказ. Сиденье высокого стула вдруг показалось Сергиевскому ужасно неудобным. Позади, оглушая, клокотала музыка — последние американские хиты. Вперебой разносился пьяный говор людей и стук каблуков по плоскому полу. В глазах рябило от ярких неонов, блестящих в темноте помещения. Всё выглядело таким диким и отталкивающим. Не таким, как дома. Взгляд вталкивается в силуэт бывшего соперника, устало подпиравшего подбородок ладонью. На секунду победно кажется, что место перетирает всмятку и его тоже. Пока глаза не вглядываются вниз, различая, как Трампер бодро покачивает ногой в такт музыке. Хочется выплюнуть собственный язык. — Кошки или собаки? — доносится слишком ровный голос американца. Настолько спокойный, что хочется тут же забыть. — Что, прости? Зачем тебе знать? — Незачем, — он с лёгкостью встряхивает плечами. — Просто пытаюсь занять себя разговором. Сергиевский слегка кривит бровь, переводя своё внимание на столешницу из тёмного дуба. — Я никогда не выбирал. Все животные хорошие, — точно так же, как и люди. Он видит это прямо сейчас, сидя бок о бок с некогда самым скандальным шахматистом и противником. — Странно, — насмешливо фыркает Фредди, отворачиваясь, когда бармен выставляет им напитки. — Я думал, ты выберешь кошек. Они… подходят тебе. — Что на счёт тебя? — даже не понимая смысла этого разговора, Анатолий всё-таки посчитал верным поддержать тему. — Дай угадаю, больше любишь собак? — А вот это тебе знать необязательно, — на лице Фредерика возникает лукавая ухмылка. — Но, да. Я скорее заведу себе щенка, чем кота. Сергиевский понуро крутит пальцами высокий стакан. В узких гранях прозрачного стекла отражаются пронзительные огни прожекторов. Отяжелевший воздух разрывает любой настрой. Он ясно чувствует — что-то не так. Что-то изменилось, вспыхнув мгновение назад. Но все сомнения и мысли тушатся первым, свежим глотком коктейля. Холодным до замерзания горла. — Напомни, — Анатолий едва прокашливается, рассматривая кубики льда в своём напитке. — Что мы пьём? — «Том Коллинз». Он слабоалкогольный. Тут только джин, лимонный сок и минеральная вода. А ещё немного сахара. — Сколько он стоит? — руки сами собой зарыскали по карманам в поисках купюр. — Я занесу тебе завтра. — Для тебя — нисколько, — Трампер потягивает коктейль из чёрной матовой трубочки и двигает свой стакан в сторону. Оттолкнувшись ладонями от столешницы, соскакивает со стула. — Говорю же, я всё оплатил. Считай это моим извинением за интервью. Сергиевский плавно отворачивается к нему с полным осторожного непонимания взглядом. Отчего-то боится показывать спину, и потому обращается лицом к лицу, всё ещё держа свой стакан в руке. От бьющего в голову шума толпы отрезвляет только угол стола, впившийся в самые лопатки. Глаза неизбежно смотрят за расслабленной фигурой Фредерика. Тот, словно бы позабыв о существовании рядом кого-то ещё, плавно и мягко понемногу отдаётся звучащей музыке. Чуть прикусывая губу, покачивает головой в такт мелодии. Не замечает никого вокруг, не чувствует стен и потолка. Алкоголь и рвение к воле делают всю работу сами, остаётся только плыть по течению. Сергиевский завидует. Топит собственные мысли в голове, наблюдая, как чужие руки следуют вверх, а тело движется из стороны в сторону. Досада за самого себя грызёт изнутри, и Анатолий неловко понимает: он тоже хочет быть таким. Свободным, не видя ни целей, ни обязательств. Он ревнует судьбу к Фредерику, видя, что жить можно легко и беззаботно, без постоянного контроля и слежки за спиной. Он тоже хочет уметь это — отпускать всё. Каждую ситуацию, каждую секунду. Просто быть, освободившись от всего. — А знаешь, кто ещё лично пообещал плату за тебя? — вырывает из мыслей слегка пьяный голос. Достаточно лишь вопрошающе нахмуриться в ответ, как бывший шахматист ритмично придвигается ближе. Хитро блестит на русского полуприкрытыми глазами. — Твой бывший секундант, — уже тише произносит он, ухмыльнувшись. Шагом описывает возле Сергиевского полукруг и еле слышно, растягивая гласные, по слогам мурлычет: — Мо-ло-ков. Знакомая фамилия проходится резкой пощёчиной по сознанию. Анатолий едва не роняет стакан на пол. — Врёшь, — всё, что получается сказать. — Пообещал, что замолвит за меня слово на международном уровне, чтобы вернуть меня в шахматы, представляешь? — голос вибрирует, словно Трампер вот-вот рассмеётся. Прямо в лицо Сергиевскому. — Клялся, что надавит на прессу и на остальных, чтобы все скандалы с моим участием забыли. Стёрли, как ластиком. Анатолий проглатывает возмущённый вдох, а вместе с ним и все накопившиеся слова. Пусто. В нём ничего не осталось. Он кончился. Не хватило сил даже оскорбиться или разочароваться. Ни одно чувство не всплеснулось в нём. Только холод. Внутренний. И замершее вмиг сердце, словно готовое к тому, что его вот-вот вырвут из сетки рёбер наружу. Тело толстой, раскалённой спицей пронзило желание вернуться в гостиничный номер. Закрыться там от всех и всего, занавесив шторы. Перестать быть для всего мира сразу. Но прежде, чем Анатолий успевает раскрыть рот и, извинившись, попрощаться, его руку требовательно хватают за запястье. Фредерик с силой забирает у него полупустой стакан, тут же ставя на барную стойку возле своего. — Фред, я… — Заткнись и пошли танцевать, — перебивая, отрезал Трампер. — Послушай, я не умею! Не умею и не люблю, — пришлось почти выкрикнуть это, чтобы пересилить по громкости игравшую музыку. Но собеседник даже не услышал. Обеими руками Фредди вытянул его на танцпол. Напористо затолкнул в самую гущу толпы, заставив продираться сквозь десятки тел. Людей слишком много. Дышать нечем. Со всех сторон доносились пьяные, развязные голоса и смех. Сергиевский, не успевая ориентироваться в этой жаркой тесноте, несколько раз врезался в танцующие компании. Но его тянули вперёд. Анатолию казалось, что он задыхается. Повсюду проливались напитки, плескаясь на чужую одежду и пол. Приходилось с огромным трудом смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться. Пока Фредерик не вывел их в самый центр. Здесь оказалось достаточно места, а толпа словно образовывала узкое подобие кольца. В самой середине танцплощадки. Сознание укололо чувством ложной свободы, и шахматист на мгновение замер. Мыслей в голове не хватало, чтобы осознать минувшее перед глазами. Всё, что он мог — только следовать взглядом за Трампером. За раскованными, вольными движениями. Как разгорячённое тело скользит в лучах неона, словно толпы вокруг не существует. Алый шёлк чужой рубашки мягко сияет в свете прожекторов. Яркий, дерзкий — точно такой же, как его владелец. Будоражащий в тонкой душе фейерверки эмоций. Даже внешность Фредди вызывала и развязывала. Как сотни звёзд. Как искрящийся лёд в стакане с коктейлем.

«You're living in a world of broken dreams»

Ему идёт это место — так думает Сергиевский. Когда-то шахматист, он выглядит лучше здесь, в свете ослепляющих огней, в окружении живой музыки. Блистающий вместе с сотнями софитов. Это его среда. Его мир, о котором никто другой прежде вовсе не знал, и с которым никогда себя не связывал. В разум врезается вездесущая мысль, чертовски правильная: Анатолию здесь не место. И никогда, никогда не будет. Это чужая тарелка, в которую он попал по ошибке без возможности выбраться. Далёкая для него жизнь, искренне непонятная и отталкивающая. Он ни разу не прикасался к этому. И не сможет, потому что навеки застыл в непринятии. Сергиевский слишком другой. Песни поочерёдно сменялись, перескакивая с ритма на ритм. И каждый раз Трампер уверенно лавировал между мелодиями, не сбиваясь. Танцевал так, словно сегодня — последний день, когда он жив. Это завораживало.

«It's your time to pull the strings»

Фредди приблизился к русскому в мягком полуобороте. Что-то переменилось в горящем взгляде, а черты его лица словно бы сгладились. Недовольный чужим безучастием, он крепко сжал в замок их пальцы и тягучим жестом повёл руку Анатолия вверх, вместе со своей. Вторая же ладонь участливо легла на широкую поясницу, сжав ткань водолазки. Шахматист попытался отмахнуться, всё силясь перекричать громкую музыку, но безуспешно. Его тут же затянули в движение, покачивая тела обоих в ритме песни. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Фред, чуть склоняя голову. Улыбается, когда его неловко приобнимают в ответ. — Не злишься на меня? — Пока не уверен, — сразу увиливает Сергиевский. Внезапно он понимает, что втягивается в происходящее. Копируя мягкость Трампера, столь же плавно опускает их руки на уровень плеч, прижав локтём к локтю. Движется вместе с ним синхронно, вливаясь в мелодию. — Здесь шумно, у меня болит голова, а ещё и ты лезешь ко мне каждую секунду, — сделав шаг назад, Анатолий описывает ими круг. — Даже не знаю, что думать. Фредерик первым разжимает ладони, чтобы в ритме музыки перехватить партнёра за плечи. Приблизиться и сразу отстраниться, проведя корпусом полуоборот.

«Dreams are made for you and me»

«No one wants you if you'll be the losing guy»

Вот так всё и происходит. Они просто продолжают танцевать здесь, посреди вопиющего хаоса. Импровизируя каждым жестом. Слушая музыку, чувствуя любой импульс друг друга. По-спонтанному, полупьяно. Но так уместно.

«Come on and take my hand…»

И, определённо, есть что-то особенное в том, с каким рьяным старанием движение за движением — вместе. Позволяя ритмичным песням вести их обоих так, как нужно. Впервые за долгое время чувствуя приятную лёгкость. Отпуская всё. Не думая о времени, об окружающих. Это было глотком свежего воздуха. Безудержным ураганом внутри комнаты. В секунды, когда два непохожих, неказистых сердца сумели застучать в унисон. — Давай вернёмся наверх, — тихо просит шахматист, вознося их сцепленные руки над головами. Вновь кружа Фредди на месте, невесомо ловит за плечи, стоит чужим лопаткам врезаться в его грудь. — Мне ещё есть, что тебе сказать. — Тогда скажи сейчас, — Трампер слегка откидывается назад, прежде чем отстраниться и вновь развернуться всем корпусом. В нём столько искрящего вызова, что глаза в полутьме блестят звёздами. — Не могу. — Такое личное? Отвечать не требуется. Фред понимает всё сам, без излишних подтверждений. Видит по острому лезвию помрачневшего взгляда. Слышит по голосу, что раскалывает напополам. Есть что-то прощальное в том, как расстаются наконец их руки, по случайности сжавшиеся. Сергиевский первым отходит на полшага, вытягивая новую пропасть расстояния. Нервно прикусывает губу изнутри, машинально запустив ладони в карманы брюк. И снова они вдвоём пробиваются сквозь живые стены людей. Теряются и находятся — Трампер слишком яркий, слишком выбивается из общей массы, и волей-неволей его легко разглядеть в толпе. Винтовая лестница назад чудится спасением. Сердце успокаивается само собой, смиряя пульс. По возвращении на террасу всё тело обдаёт острым холодом. Ночным, царапающим кожу. Но Анатолия хоть немного спасает плотная ткань водолазки. В отличие от его спутника. Тонкий, изящный шёлк не скрывает от ветра ни капли тепла, и тело пробивает стальной дрожью. Фредди приходится расправить закатанные рукава рубашки, ища даже самую тень прозрачного уюта. Но это бессмысленно. Полупьяный разум, вперемешку с эмоциями, упрямо вопит исправить положение дел. Гордыня кусает у мозжечка, противясь нелепой идее жалкой слабости. Его руки сами собой дёргаются вперёд, и пальцы отчаянно стискивают одежду на широких плечах напротив. Настойчиво тянут, дёргают. — Отдай, — Трампер упорно волочит чужой пиджак в свою сторону, пытаясь сорвать с Сергиевского. — Фред, какого чёрта? — сразу взинчивается русский, мечет ладонями по воздуху в попытках перехватить побледневшие запястья. — Мне холодно, — язык бесповоротно смягчается, не выговаривая теперь ни одного твёрдого звука. — Дай сюда, говорю! Я мёрзну. Он ожесточённо хмурится, морща с неясной обидой нос. Упираясь ногами в напольную плитку, толкает, вырывается. Не хочет и не может остаться без последнего осколка тепла. Сквозь жалость к самому себе лишь крепче цепляется за тёмную хлопковую материю. Словно за последнюю вещь, без которой не выживет. И это выглядит так нелепо. Размазано, до ужасного глупо. То, с какой войной он готов пойти на шахматиста, лишь бы взять своё. Доводит до безумия так, как не смог бы даже за шахматной доской. Анатолий срывается — смеётся. Мягко, но тут же заливисто. Борется с не менее сильными руками и танталовой хваткой. Даже когда наконец едва не выламывает соперника пополам, обезоружив, не скрывает улыбки. Натянутой, виноватой. Но всё же ухмылки. Щурясь, смотрит на Фредди, как на маленького ребёнка. — Хватит ржать! — побеждённо рычит американец, в последний момент вызволив свои запястья из замка чужих рук и отпрянув в сторону. — У меня обморожение, не видишь? Я умру! Его глаза расширяются, когда одно из плеч бережно что-то накрывает. Сергиевский прижимает часть своего пиджака к его спине. В конце концов проигрывая сам, делит один источник тепла на двоих. И тут же ищет взглядом кого угодно из персонала, цепляясь за каждый силуэт. С трудом высматривает молчаливую официантку, коротким окликом привлекает её внимание и подзывает жестом руки. Она словно бы понимает проблему без слов. Сухо кивает, скользнув по ним взглядом, и просит вернуться за столик. Тут же скрывается на кругах лестницы, пообещав скоро подняться к ним. Остывшие кости еле движутся в коконе холода, и требуется немного времени, чтобы усадить выпившего Фреда на прежние диваны. Общий предмет одежды только портит ситуацию, мешая и сковывая. Даже оказавшись на местах, прийти к общему согласию не выходит. Трампер то и дело перетягивает вторую половину на себя, невнятно бурча что-то в гневе. Жалуется на жуткий холод, но всё равно не успокаивается и через несколько минут, когда им выносят длинный вязаный плед. Его спутанному сознанию отчаянно кажется, что для спокойствия жизни нужна именно чёртова одежда Сергиевского. А потому Анатолию приходится с настойчивым смирением повозиться, прежде чем укутать в одеяло обоих. — Ты мог просто отдать мне свой пиджак. Нахрена вот это? — Фред непонимающе гнёт брови, с пренебрежением тряхнув уголок пледа. — Пиджак не согреет, — мирно отмечает шахматист. Кивает, стараясь не вестись на провокации. — Так что на счёт Виганда? — Виганд? Серьёзно? — подавившись собственным возмущением, Трампер едва не вскакивает из-за стола. — Я только что обеспечил тебе лучший в твоей жизни вечер, а ты всё это время только и думаешь, что об этом куске разочарования? — Трампер. — К чёрту тебя, грёбаный ты камень. Пошёл ты. — Трампер, ты сам поставил мне условия. И сам выбрал тему обсуждения на сегодняшнюю встречу. Не я, — брови русского чуть вздёрнулись. Дрогнула челюсть. — Ты изначально обещал поговорить о нём. В ответ Фредди, театрально раскрыв рот, теряется в собственном возмущении. Остаток трезвой логики не даёт ему позабыть: Анатолий прав. Так действительно было. Но упрямое буйство в душе не хотело принимать ни капли этого. Фред поджал губы и, хмурясь, скрестил руки на груди. — Тут и говорить не о чем, — буркнул он, кинув взгляд в пол. — Это… это даже не игрок, чтобы его так обсуждать. Он вообще не заслуживает разговоров о себе. Абсолютный придурок, с ним невозможно. Он тебе не соперник! Ни в коем случае. — Тогда расскажи о нём, как о личности, — Сергиевский отклонился на спинку дивана, укутав ладони в плед. — Не каждый человек — шахматист, но каждый шахматист — человек. Вот и действуй от этого. — Я не вижу в нём шахматиста. Все глаза проглядел — не вижу. Фредерик показательно дёрнул плечом, в конце концов отворачивая голову от Анатолия. Он словно и позабыл о холоде вовсе, резко отодвинувшись в сторону, ближе к стеклянной перегородке. С их места отчётливо было видно бесчисленные россыпи ярких огней, утонувших в синей дымке. Внизу во всю бушевала и кипела поздняя, ночная жизнь Бангкока. Развязная, грубая — полная противоположность той, что видишь днём. Лишь в это время люди наконец становились теми, кем захотят. Жили так, как душа пожелает. Беспорядочно, шумно и безудержно. Так, как иной раз даже не придёт в голову. Русский шахматист аккуратно подсаживается ближе к Трамперу немой тенью. Чуть вытягивает голову, пытаясь заглянуть туда же, куда и он. И обречённо ловит взглядом потоки свободных, говорливых толп. Компании счастливых людей: друзей, семей, кого угодно. Фредди был прав, здесь случается лишь одно — веселье. Своё для каждого. Громкое, пьяное, красочное. Любое, какое пожелает душа. Сергиевский чувствует прямо под сердцем укол завистливой злобы. И чёрствую жалость к самому себе за то, что не знает и не почувствует такой жизни. Как бы ни хотел. — Понимаешь, Виганд, он… — вдруг тихо обрывается Фред, повернув голову к собеседнику. — Идиот. Просто идиот. Я имел возможность сыграть с ним пару раз, и это просто ужасно. Решения, которые он делает… поверь, самые тупые, из всех что ты мог видеть. Анатолий слегка прикрывает глаза и мелко кивает. Молчит. Сосредоточенно забирает пару минут, чтобы впитать информацию. Спрятать в голове понадёжнее, чтобы использовать потом. Но развивать эту тему дальше не хочется. Он украдкой смотрит на Фредди в ответ. Почти с ужасом замечает свою ладонь в непозволительной близости к чужим коленям и тут же отводит в сторону. — Как ты себя чувствуешь? — полушёпотом, отзеркаливая чужой тон. — Ты всё-таки выпил. Американец скептично фыркает, бегло обогнув Сергиевского взглядом. — Удивлён, что тебя это волнует. Но я повеселился, знаешь. И прекрасно себя чувствую, — видя, как неуловимо дёргается вверх краешек чужих губ, он сразу продолжает: — Как тебе вечер? — Вполне… неплохо. Не думал, что с тобой можно провести время вот так. Брови Фреда вмиг прыгают вверх, а на лице разгорается резкая, протяжная ухмылка. С губ срывается нахальный смешок. — Боги, у тебя настолько заниженная планка в отношении меня, что об неё можно споткнуться, — он шутя толкает кулаком широкое плечо. Но это правда. Анатолий действительно не думал, что всё обернётся именно таким образом. Он, научившись у общего прошлого, безропотно ждал чего угодно. Вернее, самого худшего, что могло бы случиться. Ведь это Трампер — человек напыщенного духа, безкультурия и цинизма. Гад и эгоист, не умеющий проигрывать, но злопамятный, непрощающий. И готовить себя к чему-то хорошему, любому красочному перемирию, было бы ошибкой. Непростительной и грубой. Это значило оступиться на самом остром краю. Но Сергиевский сыграл вслепую. Побоявшись одной ошибки, совершил ещё большую. Оказалось, что с Фредериком можно контактировать. Можно терпеть его почти по-дружески, не отражая раз за разом летящих в свою сторону искр соперничества и вражды. А Трампер, в свою очередь, способен вести себя, как любой совершенно неприметный человек и отпустить собственную злобу. Оставить всё негативное там, в кругу шахматного стола, среди резных деревянных фигур. Анатолий никогда не думал о собственной предвзятости. Считал, что видит людей именно такими, какие они на самом деле есть в глубине их души. Но он ошибался. Даже в самом себе. Русский ведёт плечом, скидывая прилипшую паутину мыслей. — Где ты остановился? — выдёргивает из мыслей Фредди, неотрывно смотря прямо в глаза. Впервые без вызова и угрозы. — Давай провожу тебя. Шахматист отрицательно качает головой, сжимая губы в отказе говорить. Осторожно закутывает чужие плечи, когда плед сползает с них на обивку дивана, и с облегчением выдыхает: — Если кому из нас и нужно сопровождение, то только тебе, — он кусает губы, отчего-то чувствуя себя бесконечно живым. — На ноги хоть встанешь? — Встану, не сомневайся! И побегу до самой Америки. В отличие от некоторых, — Трампер отклоняется с шуточно-едкой насмешкой, растягивая расстояние между ними. — Впрочем, не будем указывать пальцем, так? Он всё тот же. Такой, каким когда-то был и каким показал себя, нежась в тёплых ветрах Италии. Несмотря ни на что, до сих пор не поменялся. И с монолитной уверенностью, как прежде, развешивал повсюду свою колкость с выразительной маской эгоиста на лице. Выбивая своим резким голосом перепонки, выворачивая наизнанку шлейфом парфюма. Но не теперь. — Прелестные духи, — честно подмечает Анатолий, медленно втягивая воздух вместе с ароматом. Ярко чувствует мягкие ноты корицы, лаванды и кориандра — удивительное сочетание. — Не помню, чтобы слышал их на тебе до этого. Улыбка Трампера надламывается. Он машинально касается рукой подбородка, потирая, и на секунду топит взгляд в своих же коленях. — Да, успел сменить несколько вариантов со времён нашей с тобой игры, — и тут же вновь натягивает вуаль ехидства. — Но тебе-то впервую всё. У вас в Союзе, слышал, вообще ничего не достать? Могу помочь, привезти что-нибудь из Америки. Для тебя. — Можешь пойти к чёртовой матери, — цокает языком Сергиевский, впервые произнося это донельзя фальшиво. Не желая зла. Его душит холод ночного воздуха. Распирает тонкую кожу, пробираясь в самые жилы. Здесь, в «Андромеде», восхитительно. По-необычному ново и прекрасно. Однако совсем не так, как в номере. Анатолий привык к иному. К спокойствию и сдержанности. До сегодняшнего дня он и знать не мог настолько неприкрытого шика. Не умел отдыхать вальяжно и пьяно. Оставлять Фредди не хотелось. Но сердце звало и терзалось по тёплой, уютной комнате в отеле. Беспечной и пустой, где Сергиевский наконец мог бы побыть собой настоящим. В молчащем смирении. В месте, где его русло не прошивает бурлящим потоком реки. Ночные огни ослепляют, как мотылька. Русский поднимается с места первым. Съёживается, чувствуя, как леденящие мурашки копятся между лопаток. Тело, боясь заиндевелой корки, молит вернуться в объятия пледа. Но ему пора. Ему просто достаточно на сегодня. — Спасибо за вечер, — сухо проговаривает шахматист, одёргивая на себе тёмную ткань пиджака. Возится с пуговицами, наглухо застёгивая все. — Мне пора. В ответ Трампер не поднимает на него и взгляда. Не провожает глазами. Лишь дотрагивается ладонью собственного плеча, растирая в напряжении. Растерянный, старается не подать виду. — Не с кем будет провести вечер — обращайся, — стряхивая эмоции, он натянуто щурится по-лисьи и закидывает ногу на ногу. — Ты знаешь как меня найти. Можешь просто позвонить в студию. Анатолий чёрство кивает, едва ли склонив голову. Методично поправляет манжеты, тянет высокий воротник водолазки выше на горло. Всем нутром чувствует: он ожидал куда более чудовищной выходки. И перед тем, как стремительно развернуться, осторожно гнётся к Фредерику с протянутой ладонью. Легко улыбается на вопросительный взгляд, почти ликуя, когда получает ответное касание. Полный благодарности, он пожимает Фреду руку, теперь с подчёркнутым равенством, не стыдясь и не брезгуя. Крепким бетоном жеста закрепляя между ними чистый бисер перемирия. Потому что по-другому не хочется. Потому что в этой табии не место презрению. Больше нет.