Сдвигая грань.

Флоренс отказалась от секундантства. Это было первой и последней вещью, которую Анатолий смог выяснить. Даже не в разговоре, а по бездушному тексту пришедшего оповещения-письма. Он честно пытался позвонить Васси, как и обещал. Но что утром, что в сумерках уходящего дня слышал только монотонные гудки, беспрерывно звучащие. Трубку никто не брал. Не мог или, вернее, не хотел брать. За это не получается винить. Русский даже понимает отчасти эту жажду избегать. Однако у него категорически нет времени сидеть и ждать момента, чтобы всё прояснить. До турнира остаются лишь сутки, ни больше, ни меньше. Всего один день для полной готовности. Всего один, отведённый повлиять на окончательные результаты. Те, что либо дадут устоять здесь, на высоте, либо разрушат под ногами все ступени. Сергиевский выбирает себя, свой собственный успех. И потому заручается поддержкой того, кто готов подставить плечо в любое время, несмотря ни на что. Того, кто понимает и, что важнее, разделяет его стремление к пьянящему первенству. Когда понимание накатывает на него топящим цунами, шахматист без протеста осознаёт — вот оно. То, что он так долго пытался всю свою жизнь отыскать, нащупать в десятках людей. Всё высматривал, подбирая кропотливо своё окружение. Пока наконец не нашёл. В одном только человеке. И именно этот человек находится в эту минуту почти рядом, сидя напротив в тёплой спальне гостиничного номера. Именно его знакомый голос надрывает плёнку тишины в комнате. И именно с его губ вдруг срывается, тревожа половину отеля, импульсивное, громкое: — Сука! С обозлённо-растроенным взмахом рук шахматная доска ощутимо шатается, почти падая. — Меня зовут по-другому, — сдерживая в ответ усмешку, напоминает Анатолий. Удивительно, как Фредди удаётся усидеть на месте, не подорвавшись от всплеска эмоций. В другой раз он определённо перевернул бы вверх дном не только игральное поле, но и добрую половину хлипкой мебели в комнате. — Я, блять, так не играю, — кренится назад Трампер, падая спиной в плоскость постели. Показательно скрещивает руки на груди. — Я уже второй раз ловлю тебя на этой позиции, а ты даже не замечаешь, — равнодушно указывает русский и поднимается со своей половины кровати. Он мерно проступает вдоль комнаты, разминая уставшее от монотонности тело. Отступает к подоконнику, чтобы взять оттуда блокнот и сделать карандашом небольшую запись. — Тогда ходи так, чтобы я замечал, — резко дёрнувшись с места, Фред выхватил подушку и метнул прямиком в Сергиевского. Вот только не рассчитал силы, и та даже не успела долететь, рухнув на пол. — Сколько там уже? — Теперь три-четыре в мою пользу. В этом раунде, — запоздало отшатываясь вбок. Затем Анатолий откладывает записи в сторону и, бросая обратно упавший предмет, возвращается за доску. Даже не глядя на недавнего соперника, он с чёткой методикой поправляет шахматную доску и расставляет фигуры на привычные места. За сегодняшнее утро их «дружеский турнир» успел повториться уже как несколько раз. А всё потому, что Трампер просил и просил реванша, обещал отыграться на полную катушку. А если промахивался, то тут же пытался оправдать это необходимостью практики перед реальным чемпионатом. И затем проигрывал снова. — Ты говорил, слабое место Виганда — индийская защита? Не знал, что у неё так много разновидностей, — бодро отшутился Анатолий и развернул доску чёрной половиной к себе. — Ваш ход, миледи. Фредерик кратко цокнул языком в ответ на обращение, но всё же уселся обратно с демонстративной ленью. По его халатному, безразличному взгляду сразу стал ясен предстоящий ход. На этот раз он даже не попытался что-то выхитрить в самом начале партии, предсказуемо двигая пешку на е2 — е4. — Боже, да ты мастер оригинальности, — едва не присвистывает русский, прежде чем зеркально повторить чужую позицию, блокируя фигуру. — Какая к чёрту «оригинальность» может быть в дебюте? — О, поверь, от тебя можно ожидать чего угодно, — с явной издёвкой, но словно мягкой, непропитанной ядом. И начинается партия. Почти как в старые, незабытые времена. Вот только не чувствуется больше ожогов вражды. Сейчас всё по-своему легко и расслабленно, впервые без цели прочесть соперника перед собой. Каждый сделанный ход не напитан отравляющим страхом за репутацию свою и родной страны. Не хочется уходить, прекращать. Под пальцами — стойкое ощущение тепла и дома. Фредди много смеётся и шутит удивительно наивно, забавно хмурясь каждый раз. Ничего не таит — говорит всё, что думает. Доверяет, не брезгуя, каждую свою мысль. Анатолий неосознанно делает то же самое. Без оглядки через плечо, опасаясь пристального надзора. Вчера измученный, сейчас он не чувствует ничего, кроме бережной ласки в груди. Его сердце вымеряет совсем размеренно пульс, больше не бьётся раненой птицей. В голову закрадывается осознание — всё так, как должно быть. Как он хотел, искал, ждал. Аккурат картинка мечты, которую так долго лелеял. И нет никакого подвоха. Только то, что искреннее. Трампер здесь потому, что вызвался. Сам захотел оказаться у порога. Это была жизнь. Настоящая. С неровностями изъянов, с одеялом эмоций. Она совершенно разнилась с отрывками прошлой, растянутой напоказ и выбеленной до идеала. Впервые за несколько лет. Сергиевский осторожно коснулся ладонью затылка, приглаживая волосы. Обычно свободная рубашка вдруг показалась ему удушающе тесной. — Васси больше не сопровождает меня, — робко признался он. — Теперь у меня нет секунданта. Всего миг на осознание, чтобы Фредди окрылённо засиял, а на кромке его зрачков заиграл яркий блик. Он не успевает поставить русскому так крепко просчитанный мат, оставляя партию незакрытой — плевать. Совсем ни о чём не думает, срываясь и наигранно обрамляя рукой чужие плечи. В шутку треплет мягкие пряди пальцами. — Чёрт, поздравляю с началом холостяцкой жизни! — почти прощебетал Трампер, упорно игнорируя недовольное фырканье. — Рад что ты наконец-то смог высказать ей всё, что ты о ней думаешь, и послать куда следует. — Фред, она сама отклонила все соглашения по турнирам, я вовсе не– К чёрту оправдания. — Тихо, — никак не поменявшись в лице, всё же твёрдо обозначил американец. — Не порть мне праздник. И Анатолий отчего-то не может понять до конца, что именно не даёт ему зачахнуть в эту минуту: призрак его собственной, старой уверенности или всё же чужое участие, добровольно гревшее прямо сейчас. Про себя он задумывается что, может быть, ему стоит послушать кого-то стороннего на этот раз. Всё верно. Мир ещё успеет рухнуть, стереться в пыль. Просто нужно перестать ждать этого изо дня в день. Вдохнуть полной грудью и отпустить, заверив себя — выпить на руинах однажды неизбежно получится. При любом исходе. — Или нет? Стой, — Фредди вдруг отклоняется назад, чтобы заглянуть прямо в лицо. — Уж не хочешь ли ты сказать, что… Сергиевский сминает пальцами запястье сквозь плёнку рукава. Пытается направить мысли в другое русло, отрицательно поджав губы. — Больше нет, — сознаётся он, машинально разводя руки. — Я пару раз допускал такую мысль и почти решил, на самом деле. Но время истекло — всё уже официально зарегистрировано. По всем документам я готовлюсь к игре и появляюсь на турнире один. Хотя, думаю, я мог бы попробовать отпросить для тебя свободное место среди зрителей. Трампер не возражает. Молча мирится с упущенной возможностью стать новым — на этот раз достойным — секундантом. — Даже если не сможешь, я буду, — незаметно кивает, уговаривая. — В самых первых рядах. Пройду на правах репортёра, ты же знаешь. Знает. И только потому не прекращает надежду.

***

Ждать. Вот, что сложнее всего. Самое яркое безумие скрывалось всё это время в вуали тягучего времени. Оно перематывало, сковывало тонкой и тесной дымкой всё, до чего дотянется. Держало до пульса эмоций, до истощения сил. И ничего нельзя было с этим сделать. Сергиевский потерянно кусает губы, нетерпеливо бьёт дробный стук пальцами по собственному колену. Чувствует, как в голове дёргаются капроновые ниточки нервов и с треском рвутся. Он ненавидит в этом моменте всё, начиная список стучащим по стеклу дождём и заканчивая шумной теснотой салона такси. Здесь же, на задних сиденьях, вместе с ним — до паршивого довольный Трампер. В отличие от попутчика, тот выглядит абсолютно расслабленным, и его щебечущий полушёпот слишком весело режет воздух вокруг. Словно не будет никакого турнира. Словно через час не решится чья-то судьба. Фредди единственный, кто сейчас рад. Он не замечает мира вокруг, думает только о том, о чём хочет думать. И с задором подпевает мелодичному радио, которое заставил включить почти на полную громкость ещё в начале поездки. Совсем как в Андромеде однажды, его плечи ритмично качаются в темпе музыки, губы мурлычут текст наизусть. Вместо микрофона — зажатый в руке зонт, мокрый и закрытый в цилиндр.

«Waterloo — I was defeated, you won the war, »

«Waterloo — promise to love you for ever more…»

Сергиевский переводит взгляд на передние сиденья. На душе становится немного лучше, когда взгляд встречает напряжение в плечах их таксиста. Слава богу, в этой машине страдает хоть кто-то ещё. — Фредди, — отчеканивает, твёрдо хлопая ладонью по чужому колену. Неприкрыто. Устало. Фредерик тотчас дёргается, и последние строки припева тонут в его горле, забиваются удивлённым вдохом. Он дважды моргает, испуг в глазах сменяется на лёгкую дымку укора. — Ты испортил мой любимый отрывок. — А ты — мой день, — не смотря на тон, совсем не всерьёз. Американец в ответ не стал с притворной обидой задирать подбородка или язвить. Лишь раздосадованно помотал головой, успокаиваясь и откладывая свёрток зонта в сторону. — Я знаю, ты пытаешься разрядить обстановку, — Анатолий понизил голос, мимолётно оглядываясь на водителя. — И я ценю это, серьёзно. Но будет легче, если ты дашь мне спокойно помолчать. Он рубит словами, как палач топором. Знает об этом, однако по-другому уже не способен — слишком много всего. Разом. Так, что плечи сгибаются сами собой, и на каждом повороте машины хочется выброситься из салона прямо на ходу. Каждая секунда сейчас сравнима с блестящим лезвием, остро заточенным. Впивается в руки, никуда не исчезая. Давление на глотку не проходит, крепко вцепившись в него. И ни на ньютон не слабнет от специфических способов Фреда подбодрить его. Но ведь попытка — не пытка, какой бы ни была. И потому Трампер пытается снова. Подбирается с другой стороны, пробует следующий ключ к прежнему замку. Говоря с Сергиевским, он неизбежно видит в нём себя, замечает сквозь слова то, что никто другой не видел. Для него нет никакого открытия в том, насколько сложная рассыпалась мозаика под чужим сердцем. Фредди сам решил когда-то до нелепого похожую. Едва смог. И вот, наученный, знал — такое не преодолеть без помощи. Потому он не отталкивает своё желание освободить Анатолия от этого. Потому протягивает руки к осколкам, чтобы развернуть их под другим углом — проверить, не подойдёт ли на этот раз. Фредерик придвигается совсем близко. Чтобы чувствовать. Чтобы плечом к плечу. Молча тянет вверх уголки губ, когда ловит на себе блеклый вопросительный взгляд. — Не за что, — понимает русского без слов, ощущает его эмоции пальцами. — Просто думай, будто собираешься играть со мной, а не с кем-то другим, ладно? — С тобой мне куда интереснее, — про себя добавляет: «и комфортнее». — Да и не ты ли мне как-то говорил, что Виганд для тебя — не шахматист? Трампер не отвечает, понимая, что не вывернется. Оправданий в голове нет. Но их не ждут. Анатолий, кажется, сам понимает всю правду. Знает, что его пытаются поддержать, и сполна принимает. С тихой благодарностью прикрывает глаза, когда последнее расстояние между ними пропадает до конца. Ему совсем ничего не стоит дать Фредерику прижаться виском теснее, остаться теплом на изгибе своего плеча. Покой. Сейчас. Какая-то часть его всё ещё не верит в подобную глупость. Впрочем Сергиевский не жалуется. Чужое присутствие собирает его воедино. Возвращает то утерянное, что не мог вернуть никто. И пальцы уже не дрожат. По вине только Фредди, о боже, Трампера — самого абсурдного из людей. Он единственный оказался рядом и не ушёл, зная, что нужен. Смиренно оставался рука об руку, по своему желанию. Даже в эту минуту, в невыносимо-белом поло, с чужим пиджаком — чёрт, пиджаком Анатолия, — на плечах. Самый несуразный в жизни человек вдруг стал единственно важным. Оба от неожиданности крепко вздрогнули, когда виски ужалил скрип тормозов. Такси остановилось почти вплотную к ступеням здания. Вот и всё. Пора. Фредди тут же перемахивает на прежнее место, чтобы распахнуть дверь машины и, высунувшись наружу, сразу раскрыть зонт. Быстрым шагом он описывает полукруг, пока Сергиевский расплачивается за поездку. Американец покорно ждёт его, забирая затем под купол и пряча от холодного ливня. Подъём по ступеням в пронзающей тишине. Лишь у самых дверей русский поворачивает голову вбок. Безнадёжно, но уверенно очерчивает взглядом чужой профиль, пока не посмотрят в ответ. — Фредди? Спасибо. — За что? — хмурится с неподдельным удивлением. Действительно не знает. — За то, что выбрал быть здесь, со мной.

***

До финальной игры остаётся всего полчаса. Они с тревогой ожидают начала в одном из залов. Где-то там, через коридор, уже шумит телевидение, щёлкая вспышками и повторяя вслух заученные речи. — Эфир будет проводить совершенно другая группа. Они мне незнакомы. Совершенно. Я не смогу повлиять на них, — предупреждает Трампер, пытаясь отвлечь себя видом из окна. — Поэтому, пожалуйста, хорошенько думай, прежде чем что-то говорить. Не два и не три раза, как обычно, а пять. — Знаю, — кивает в ответ русский, играясь пальцами с пуговицей на манжете рукава. Балансирует на грани прострации. — Обо мне и так уже чего только не болтают. Какой год положение моё ниже плинтуса. — Но ты можешь всё исправить. Если обыграешь этого придурка сегодня, — дёрнул плечами Фредди, обернувшись. Машинально потянулся к карману брюк за пачкой сигарет. Вот только вовремя вспомнил, что курить здесь нельзя, и разочарованно шикнул. Анатолий не отозвался, бросив голову назад, чтобы ткнуться затылком в стену. Он без сил. С удовольствием сдался бы сейчас, покорно опустил бы руки перед всем миром. Если бы не Трампер. Русский с каждой минутой отчаянно для себя выясняет — ему всё равно на этот турнир, на два своих проигрыша подряд. На партии, на человека, который будет сидеть перед ним. Он не хочет видеть ни доску, ни зал, отведённый для игры. Ему неинтересно услышать итоги, а позже — скандалы по радио. В мыслях лишь один вопрос: не отпустить ли надежду? Быть может, стоит просто уйти? Пришедший с ним Фред скажет решительное «нет», разумеется. Вот только сам шахматист давно и провально запутался. Куда он идёт? К победе? В темноту? Но важнее другое: Фредди с ним или просто рядом? Упрямо тянет его за собой вперёд, говоря, что правильное там. А искренне ли? Неизвестно. Сергиевский переводит фокус на реальные вещи. Стирает постороннее из головы, вычищает упрямо мысли — надо взять себя в руки. Он втягивает в лёгкие воздух, возвращаясь к бездонному ничему. — Сколько осталось времени? — без эмоций спрашивает шахматист, оторвавшись от стены и обернувшись за угол на отдалённые голоса чужих людей. Трампер как по команде поднимает запястье к лицу, проколов взглядом ровный циферблат. — Около пятнадцати минут, — чётко сообщает он и прячет обе ладони в карманах. — Примерно пять из них потребуется, чтобы донастроить всю аппаратуру, и ещё десять — дождаться нашего любимейшего Леонида Гниду. Русский через силу усмехнулся. — И всё-таки, признай, что он не так прост, как кажется, — черты лица вмиг заострились. — Две прошлые игры, по-моему, отлично всех научили — он хороший тактик. — Ровно до того момента, пока не начнёт нервничать, — поспешил отрезвить его Фред. — Помнишь, что я говорил про индийскую защиту? У цыплёнка глаза навыкат уже от её упоминания. Кстати об этом. По опыту скажу — смотри в них почаще. В лице он такой же, как ты, с эмоциональным диапазоном зубочистки. Но прочитать настрой по глазам не составит никакого труда, в любой ситуации. Зрительный контакт он тоже не умеет держать. Сергиевский не спорил. Лишь слушал, решив, что для него куда лучше будет принять к сведению всё, даже самое незначительное. Недавний опыт двух предыдущих партий перекрыл ему все обходные пути. Нужно было искать новые. — Уверен, его слишком хорошо натренировали под что-то конкретное. Скорее всего, взяв за основу твои последние сыгранные партии, — продолжил Фредди, уперев взгляд в полоски паркета. — Я думаю, Советы хотели не просто замену. Виганда поставили исполнить заказное «убийство», понимаешь? Он не выглядит как фанат шахмат, а вот как подстилка для Молокова — очень даже. — Мы не можем знать наверняка, — парировал Анатолий. — Пускай. Но ты уже попался на его уловки дважды. Ни о чём не говорит? — со спицами волнения в глазах. — Поэтому, говорю тебе, Сергиевский, возьми ситуацию в руки. Поверни удачу в свою сторону как тебе, чёрт возьми, вздумается, только сделай это. Несколько шагов навстречу, чтобы на пятом остановиться буквально в сантиметрах друг от друга. Русский оказывается предательски близко, неотрывно смотрит тоскущим взглядом. Сердце, как магнит, тянет подступиться ещё теснее. Утонуть в силуэте напротив. — Ты обещал мне, — почти беззвучно произносит Фредди. Тут же чувствует чужие руки, очертившие его поперёк рёбер. — Я ничем тебе не обязан, — изнурённо выдыхает Анатолий, словно пытаясь задеть самое больное, отказаться от каждого своего вдоха.— Но я постараюсь. Хотя бы ради самого титула. Я всё сделаю, только верь, пожалуйста. Верь мне — этого хватит. Фредди проводит ладонью вдоль его лопаток. Невесомое прикосновение — панацея. Его тёплые пальцы дотрагивались каждый раз так, как нужно было, как хотелось сильнее всего. До трепета вдоль позвоночника, возвращая прозрачное ощущение дома. Чувства даже не требуется примерять, чтобы привыкнуть. Всё кажется слишком знакомым, словно части родного, но забытого. Необходимо и недостаточно. Крошит в пепел. Когда в коридоре стремительно раздаются шаги, всё кончается. Им приходится резко, рывком отшатнуться друг от друга. Сделать вид, словно ничего и не было. Усмирить пульс, не давая щекам залиться багровой дымкой. Твёрдо. Холодно. Вот только Фредди в корне с этим не согласен. Он намеренно возвращается на пару шагов. Намеренно касается скул Анатолия. Так, чтобы подошедшая советская делегация в красках успела разглядеть. И вот тогда повисает молчание. Беспорядночное, бьющее спазмом в солнечное сплетение. Потому что все видели всё без исключения. Но никто не знал, как сбросить с плеч камень неловкости. Сергиевский сожалеюще узнаёт каждого среди прибывших. Они его — тоже. И это вынуждает его загнанно потупить скомканный взгляд, пока Фредди растягивает улыбку на губах и рассыпается в любезностях. Первый протягивает навстречу всем свою руку. Довольно щурится, когда её пожимают явно нехотя, исключительно для формальности. Он на слух понимает, что план сработал — позади уже щёлкают, мигая, фотоаппараты. К их кольцу со всех сторон подтягиваются журналисты, включая на ходу микрофоны. Всё идёт так же, как и обычно. Вот только Анатолию хочется вырыть себе могилу голыми руками. Скрыться в ней прямо здесь и сейчас, заколотившись паркетными досками со стыда. Стойкая тошнота ужаливает горло, когда Трампер нагло подмигивает ему, поймав взгляд. Через секунду русский с ужасом понимает, к чему был этот жест — толпа перед ними расступается. Сквозь заслонки чужих плеч вперёд пробивается тщедушный силуэт, до боли знакомый. С жалостно согнутой головой, кусающий щёки изнутри. Не смотрящий в глаза, но с идеальной выправкой позвоночника. — Никогда не любил чихуахуа, — тихо замечает себе под нос Фредди, разглядывая фигуру впереди. — Противные и все трясутся. Ему это кажется смешным, а Сергиевский едва ли держится, чтобы не выбежать на улицу. Скрыться в укромном углу и не возвращаться за шахматный стол, в свой собственный номер отеля, в эту пестрящую страну. Никуда. Виганд протягивает руку первый. Твёрдо дёргает предплечье вверх, однако ладонь заметно трясётся. Вялая и словно не живая вовсе — он не держит ею в ответ в пожатии. Неслышный вдох. Анатолий на глазах у десятка человек, перед россыпью объективов стискивает его пальцы в своих. Крепко. Жёстко. Предупреждением. Это секундный контроль. Направление. Угроза. За чужой попыткой ожесточиться ему наблюдать совершенно нелепо. Особенно, когда взгляд из-под толстых линз направлен куда угодно, но только не в хмурые зрачки оппонента. Где-то в толпе мерещится позабытый голос Молокова. Это не имеет значения. Дверь распахивается. Их впускают в просторный, светлый зал. Поток толпы буквально смывает переступить низкий порог. Внутри шахматная доска уже подготовлена и растянута по столешнице в ожидании. Приглашающе высится рядом коробка таймера. Слишком привычно. Не получается игнорировать. Сергиевский в последний раз оборачивается перед тем, как партия начнётся. Хочет разыскать Фредди, словно лишь от него зависит успех всей чёртовой жизни. В последний момент находит взглядом среди людей, натыкаясь на самую тёплую в мире улыбку. Неловко отвечает точно такой же, спустя миг отворачиваясь. Прямой эфир запущен. По помещению звенят приторные, торжественные приветствия, нужные одним лишь телевизионщикам. Мысли в голове воспаляются. Жгут докрасна. Анатолий вбивает себе, как фундамент, единственную мысль — проигравший тот, кто не бьётся до конца. Путь назад обрублен острием сабли. Уже не отступить. Партия начинается.

***

Этот чемпионат Сергиевский оглушительно выиграл. Разорвал в клочья ожидания публики, решительно дав отпор. Не позволил себя сломить. Он перевернул с ног на голову прогнозы всех, кто следил за игрой. Всех, кроме одного человека. Того, с кем Анатолий бок о бок теперь покидает зал, оставляя за спиной роковую россыпь фигур с гордо выставленным матом. Уходит. Уносится, почти капитулируя. Больше не хочет связывать себя с сегодняшним днём. Однако журналисты следуют неизбежно накатившей волной. В поисках новой сенсации заваливают по плечи разговорами, ударяясь раз за разом о стену молчания. Шахматист отчётливо чувствует, что все, кто с микрофонами встали кольцом, как псы, хотят перегрызть ему горло. И потому не роняет ни слова на беспорядочные вопросы. Лишь когда его спросят о том, почему же Фредди Трампер приехал с ним, он ответит со всей стальной честностью, на какую способен. Не тратясь на выдумки и уклончивости. Так, как есть. В десятки поднесённых микрофонов уверенно произнесёт: — Потому что он был единственным, кто протянул мне руку, пока весь остальной мир утопал в слепой ненависти. Анатолий объявляет это в лицо всему миру. Самые главные слова — привычным хрустом льда на губах, но донельзя откровенно. Теперь, абсолютно готовый к правде, уверенный в каждом звуке. Шокированы все. Без исключений. Даже Фредди, стоя совсем рядом, незаметно дёргает ткань рубашки на его спине. Словно призывает, молит отказаться от сказанного. Не верит, пытается остановить. Всем своим существом командует прекратить, указывая, что ситуация ушла из-под контроля. Но поздно. Они уже летят в пропасть. А сам Сергиевский совершенно не боится молчания толпы, ведь не сказал ничего, кроме правды. Не проигрывает, в отличие от Трампера, внезапный образ. Сейчас он стоит перед репортёрами настоящий. Обнажает то, что в душе. Своими же руками, как праздничный ужин, выносит наружу собственное сердце, бьющее набатом. Раскрывает перед миром все свои карты, вытряхнув из рукава. Дальше пусть решает судьба. Для него сказанное — самая простая, субтильная истина, которую он принимает в объятия. Потому что душащие грани необходимо сдвигать.