Сдвигая грань.

Не следовало ему уходить так. Вот, что думает Сергиевский, оглядываясь назад. С того вечера прошла почти неделя. Долгая и протяжная, необычайно холодная. Все эти дни внутри всё леденело до синей кромки под сердцем, а по утрам даже не было сил открыть глаза. Время, по ощущениям, обратилось в ржавую сталь. За это время они с Трампером не обмолвились ни словом. Словно в миг прощания русский забетонировал себя в непробиваемых стенах где не было ни цвета, ни звука. Закрылся в месте, куда не докричаться и не пробиться, сколько ни пытайся. На деле же, он просто оставался в своём отеле. В конце концов, Анатолий узнал всё, что хотел. Большинство деталей, которые могли бы быть полезны, теперь крепко осели в голове. И их нужно было отработать, просчитать от начала до конца, чтобы использовать в свою выгоду. Готовиться проще, если знаешь, чего ждать. Благо, оружие заточено и снова в его руках. Остаётся лишь закалиться для боя и ждать. Выбирать, прорабатывать самые верные ходы, чтобы выйти к сопернику готовым на любой исход. И Сергиевский замирает. Чтобы успокоиться. Восстановиться и перевести растерзанное дыхание. Выровнять нить пульса почти до идеально ровной полосы. От шахматной доски уже пестрит в глазах чёрно-белыми пятнами. Дни в коробке отеля тянутся удивительно долго. Обычно любимая компания самого себя начинает тягуче надоедать. Однобокое одиночество оседает на плечи клубящимся дымом и душит, лишая воздуха. Выжимает до последней капли. Но снаружи не лучше. Теперь русский чистейше знал — Фредди Трампер действительно способен на громкие и скользкие сенсации. Он и раньше был наслышан об этом, но внезапно удостоился познакомиться с чужим «мастерством» не только на словах — на собственном опыте. Как оказалось, та неприятная стычка на крыше роскошной «Андромеды» была лишь первым звеном в цепи, донельзя хрупким. Самым началом. Началом конца. С того вечера всё покатилось по наклонной. Оказалось, до этого Сергиевский абсолютно ничего не знал о том, каково быть ослеплённым вспышками фотоаппаратов. Теперь при каждом своём выходе на улицу он даже не успевал сосчитать количество репортёров, прежде чем их толпа сомкнётся вокруг него гулким кольцом. От голосов и вопиющего притворства кружилась голова. Порой было сложно отличить речь журналистов и крики собственного разума, зовущего уйти прочь. Оказалось, можно запросто не узнать, не услышать, что ты говорил секундой ранее. И какую именно фразу потом обернут против тебя, вонзив ножом прямиком меж лопаток. Если раньше Анатолий попросту не хотел придумывать яркие ответы, теперь он не запоминал их, хоть и был краток. Ему банально не хватало времени составлять фразы. Отбоя не давали настолько, что приходилось порой повторять за самим же собой. Просто чтобы отпустили. Дали совершить хотя бы один шаг без стороннего внимания. Шумиха разлетелась удивительно быстро. Телевидение, сарафанное радио, сплетни — о его славе, теперь в чём-то дурной, вопили из каждого угла. Нерушимый, стойкий образ русского начал стремительно обрастать самыми несуразными деталями. Их становилось всё больше и больше, в то время как сам он больше не знал, что делать. Не осталось сил отбиваться от этого. Но и дальше кормить общественность Сергиевский решительно не мог. Больнее было даже не из-за этого. А просто потому, что нет рядом одного только важного человека — Флоренс. Просто. Не было. Он не видел её ещё с тех дней, когда вскрылась после интервью вся терпкая правда. Потерял из виду, разбившись и не успев даже обернуться вслед. Вместе с выдвинутой сделкой погас последний путеводный маяк. Некуда двигаться. Анатолий не знает, куда ему идти. Он потерял все ориентиры, к которым мог бы протянуть руку. Осталось лишь потерянно озираться по сторонам и надеяться. Не понимая, что делать, он действовал так, как казалось нужным. Наугад. Вслепую. Ему, как воздух, требовалась любая инструкция. Краткое содержание того, в какую сторону двигаться. Но такой вещи не было и не будет. И он пытается выдержать сам. Нехотя учится говорить с прессой так, чтобы избавиться от липкой толпы и не выдать ничего важного о себе. Твердит раз за разом одну и ту же истину разными витками слов. Подражает в чём-то другим видным людям, пока ищет верный пример. Анатолий чувствует — у него получается. Ровно до тех пор, пока под дверь номера не подбрасывают свежий газетный выпуск. Он находит журнал почти аккурат на мягком коврике у порога. Вещица даже бережно завёрнута в тонкий упаковочный целлофан, словно какой-то ужасно глупый подарок. Сергиевский не сдерживает усмешки, с пренебрежением подбирая газету. Ему и раньше вручали нечто подобное — еженедельная рассылка новостей, не больше. Каждый раз он упорно выкидывал всё, даже не пролистывая. Но присылать продолжали, строго по воскресеньям, как если бы он действительно читал. Это даже забавляет. Вот только Анатолию становится совсем не смешно, когда внизу первой же страницы, он замечает растянутый почти на добрую половину листа заголовок:

«Побег из страны и эфира: скандальная правда скандального шахматиста».

И его фотография сразу под надписью, удивительно красноречивая. Получившийся кадр чётко поймал мгновение, где сам Сергиевский закрывает лицо ладонью, прячась от журналистов. Тот день он прекрасно помнил — именно тогда, секундами ранее, его начали засыпать вопросами о Флоренс. Это случилось как раз спустя ровно сутки после интервью в студии. Русский упорно воротит нос от текста статьи. Потому что догадывается — знает и чувствует — что именно может быть там написано. Об этом даже не хочется думать. Но что-то тянет его к этим строкам крепкой цепью любопытства. И он вдумчиво изучает каждую букву. Не выпуская газету из рук, шахматист отходит в сторону. Нащупывает одной ладонью квадрат массивного телефона на тумбе у двери. Отвлекается, чтобы набрать недавно выученный номер. Он узнал эту комбинацию цифр всего пару дней назад. Как чувствовал, что понадобится в скором времени. Звонок. Гудки почти выводят его из себя. Кажется, что тело скручивает пополам от их коротких, монотонных отзвуков. Когда на том конце берут трубку, Сергиевский с выдохом прижимается спиной к стене. Не тратясь на приветствия, бесцеремонно спрашивает: — Где ты? — И тебе доброе утро. Я прекрасно себя чувствую, спасибо, что спросил. Представляешь, почти выспался, — Фредди даже так, через провод, звучит до ужасного насмешливо, хоть и сонно. Это злит. — Фред, мне всё равно. Просто скажи, где ты. Это срочно. Трамперу требуется несколько секунд, чтобы прийти в чувство и окончательно осознать, что от него хотят. Он молчит, словно впитывая неосязаемое напряжение Анатолия. — Сейчас продиктую. Запиши себе где-нибудь. У них тут сложные адреса. Руки судорожно отыскивают в ящике тумбы шариковую ручку. Нет желания и времени, чтобы расписать её. Как только в трубке вновь раздаётся знакомый голос, русский кропотливо записывает за ним каждое слово. Прямо здесь — на пустом крае газеты, не так далеко от рамки статьи. Спешно и точно выводит букву за буквой, как чуткий стенографист. Слог в слог, как ему говорят. Ни единой ошибки. — Ехать от тебя где-то полчаса, если брать такси, — напоследок уточнил Фредерик и неслышно прокашлялся. — Ты так и не скажешь мне, что случилось? — Узнаешь на месте. Скоро буду, — поклялся Сергиевский, хотя ничего обещать не хотелось — слишком многое могло его задержать. Анатолий сухо просит повторить адрес, ещё раз бегло прочитывает записанное. Щёлкает ручкой, затем сунув её обратно в ящик. Бездонно-глубокий набат пульса отдаёт прямо в виски. Он должен высказать, выяснить всё. По крупицам. И он это сделает. Пальцы протяжно стискивают тонкую бумагу газеты. Шахматист успокаивает себя этим — чувством собственной силы. Выравнивает мысли в голове, собирая по кусочкам свою привычную стальную маску. Чтобы в последний момент произнести: — Фредди? Ты сейчас умрёшь. И сбросить трубку.

***

Перед нужной дверью Сергиевский оказывается вымокшим до последней нитки. Как некстати в самое мерзкое время из всех грянул ливень, по-обычному проливной и тягучий для Бангкока. Да и слишком долго пришлось вылавливать подходящую машину, терпя долгий град холодных капель. Русский усердно пытался хоть сколько-нибудь высушиться и в такси, и пока поднимался до нужного этажа здания, искал квартиру. Но, даже несмотря на это, вода стекала с него витиеватыми ручьями. Непрерывно катилась по рукавам и влажным прядям волос. Падала на прохладные щёки и короткие ресницы, почти мешая видеть. Иначе быть не могло — начинался сезон дождей. И всё же, единственное, что волновало Анатолия — желтоватый бумажный свёрток газеты, бережно упрятанный за пазуху. Рука почти дрожит от накатившей мокрой прохлады, когда он тянется к дверному звонку. Крепко зажимает кнопку — на всякий случай, чтобы точно услышали. Он совершенно не вслушивается в измученные шаги за дверью, сам тянется к ручке, чтобы открыть. Череда замков отщёлкивается. Дверь плавно ползёт в сторону. — А я-то думаю, откуда здесь мокрой псиной несёт, — прозевал Трампер и резко осёкся. Сергиевский чёрным вороном бесцеремонно влетел в помещение через узкий коридор, едва не сбивая его, сонного, с ног. Нервно выдернул из-под пальто скандальную прессу и презрительно ткнул ею американцу прямо в лицо. — Фредди, что это? — голос громче обычного, интонация выходит грубой. — Что это, мать твою, такое? На лице Фредерика не двигается почти ни одна мышца. Только дёргаются ресницы, словно тело пытается вспомнить, как работать. И это выглядит даже комично на нём, заспанном, взъерошенном и в домашней майке. Трампер запоздало подбрасывает брови вверх. Дёргается уголок губ. — Где-то я это уже видел, — по-нахальному тихо бормочет он и быстро переводит взгляд на гостя. — Ну глянь, совсем умучился. Простых предметов не узнаёт… Газета, Анатолий. Это просто газета. Её обычно читают. Если умеют. Русский зло фыркает, невольно стискивая челюсти. Эти игры никак не для него, но он не может не попробовать. — Тогда я всей душой надеюсь на твоё образование, — ощетинился шахматист, и всунул журнал прямо в чужие руки. — Первая же страница. Читай. Плечи американца заметно напряглись. Впрочем, он послушно встряхнул, выпрямляя, газету в руках и заглянул в текст. Не отвлекаясь, плавно попятился в сторону, чтобы прибиться к узкому комоду возле себя. — «Проведённое буквально на днях интервью в прямом эфире наконец-то раскрыло для публики новые козыри в рукавах нынешнего чемпиона мира по шахматам — Анатолия Сергиевского», — ровно отчеканил вслух Фред и потёр горло ладонью. — «Новые сведения прогремели на весь мир, сильно пошатнув репутацию великого игрока. Теперь его жизнь буквально вывернута наизнанку. О самых волнующих вопросах с ним напрямую поговорил никто иной, как Фредерик Трампер, известный…» — Я знаю, о чём эта статья. От и до, — всплеснул руками Анатолий, перебивая. — Скажи мне, какого дьявола это написано на всеобщее обозрение? Фредди помедлил, словно бы зачитавшись материалом колонки в мыслях. — А что не так? Здесь есть всё, что я у тебя спрашивал, — он тут же размашисто отвернулся и побрёл вглубь квартиры, к одной из дверей. — Кофе будешь? И повесь пальто в ванной, пусть там вода стекает. Мне вполне хватает одного Сиамского залива. — Я думал, ты сам всем займёшься, — Сергиевский заломил брови к переносице, ощутив укол честного желания хоть чем-нибудь упрекнуть в ответ. — Американцы, смотрю, не особо гостеприимны, да? — Испортишь тут полы — сам менять будешь, — повысил голос Фредди, уже из соседней комнаты. — Это даже не мой дом, понимаешь? Любой промах — и перееду жить на улицу. Ванная, кстати, слева от тебя, вторая дверь. Комнатушку действительно оказывается очень легко найти. Хоть и без указания сходу не выцепишь. Она не отличается яркой заметностью ни снаружи, ни внутри, и пустота планировки теперь доказывает очевидное: это в самом деле чужая квартира. Здесь слишком пусто и сдержанно для такого, как Трампер — человека, привыкшего жить с размахом. Холодная плитка в нейтральном оттенке, самый классический умывальник с душевой и одиноко стоящая в углу сушилка для вещей. Столь вопиющий минимализм был бы пощёчиной для безупречно-тонкого вкуса Фредерика. Анатолий невольно поймал себя на мысли, насколько же Фреду, должно быть, трудно в окружении стольких непривычных рамок. Стянув с себя промокшее насквозь пальто, русский протяжным рывком как следует встряхнул его. Даже не мигнул, когда холодные капли разлетелись с рукавов буквально повсюду. Он осторожно опустил верхнюю одежду на несколько перекладин сушилки сразу, опасаясь, как бы не помять мокрую ткань. Места едва ли хватило, но, всё же, плащ поместился полностью и надёжно лежал на месте, мелко крапая излишком воды. Сергиевский сдувает прилипшие ко лбу мокрые пряди, сразу оборачиваясь через плечо, на зеркало. И неизбежно наталкивается на удивительно поникший и встрепленный силуэт. С видом до ужаса досадным, словно всю эту неделю он не спал вовсе. Зато, слава Богу, тонкая рубашка осталась нетронута дождём. Почти не промокла, отделавшись лишь небольшими пятнами — от стекавшей с волос влаги. Анатолий сам себе напоминает бродячую, косматую псину, и от такой ассоциации машинально морщится нос. Ведь, в каком-то смысле, всё именно так и есть. Единственное место, которое он мог бы называть домом, осталось позади, в Союзе. В вопиющей недосягаемости, теперь оно было затянуто незримой колючей проволокой, за сотнями стен, через которые не протиснуться. Сергиевский остался без семьи. Без угла, в которой можно было бы забиться и чувствовать безопасность. Потому что сам так пожелал. А Англия… Что ему Англия? Это даже не его страна. Чужая половина, которую он отчаянно пытался начать звать своей, но так и не смог. Собственное отражение провожает его медленным, укоризненным кивком, прежде чем шахматист закатывает рукава до локтей и выходит из комнаты. Он слепо следует вперёд по коридору, надеясь уткнуться туда, куда от него развернулся Фредди ещё в холле. Волей случая здесь и идти больше некуда — слишком мало места. В квартире только две комнаты, узко вставленных стена к стене. Даже если нарочно постараться, всё равно с трудом попадёшь не туда. Просунувшись в первый дверной проём, он обнаруживает светлый кухонный островок, самый простой из всех возможных. Там, вертясь ураганом между коротким столом и рабочей зоной с обилием шкафчиков, уже во всю хлопотал Трампер. Своей спиной он закрыл добрую половину обзора, но это совсем не мешало. Яркий аромат кофе, витавший в воздухе, говорил всё сам, красочнее любой картинки перед глазами. — Ну вот, уже почти на человека похож, — фыркнул Фред, разливая напиток по кружкам. Даже не стал оборачиваться на чужие шаги. — А то, знаешь, неприятно, когда у тебя на пороге стоит и гавкает чья-то псина. — Мне казалось, ты в ладах со всякой тварью, — невозмутимо отмахнулся Анатолий и, пройдя мимо, сам забрал свою порцию. — В любом случае, я всё ещё жду твоих объяснений. Фредди просыпал себе несколько щепоток сахара и равнодушно размешал чайной ложкой. На миг засмотрелся отчего-то в крохотную воронку на кофейной глади, словно там можно было разглядеть укромное убежище от Сергиевского. Такое, куда он мог бы запросто нырнуть, протиснуться — не важно, только бы спрятаться и не говорить. — Объяснений? — он невинно похлопал ресницами, развернувшись на собеседника всем корпусом. — Чего? Квантовой физики? Извини, я скорее гуманитарий, уж чего-чего, а этого не знаю. — Расскажи мне, какого хрена, — речь ускорилась, став жёстче, — написано в этой чёртовой газете. Русский проглотил остаток раздражения вместе с обжигающим кофе и только царапнул взглядом по вальяжному силуэту Фреда. Он должен игнорировать то, с каким жаром в эту секунду всё внутри закипает, жаля вены. Не замечать — самый главный и верный ключик. Это всегда помогало, а значит, должно и сейчас. Держать мысли в чистоте, разум — в холоде. Ледяная спица не даст сделать лишнего шага. Глубокий вдох на счёт четыре, чтобы выдохнуть на восемь. Сморгнуть последнюю пыль эмоции, побоявшись ей захлебнуться. И, стиснув зубы, окаменеть заново. — Ещё раз тебе говорю, там ничего не написано кроме того, что мы с тобой произносили в прямом эфире, — Фредерик приближается к лежавшей на столе газете и тычет пальцем между строчек, доказывая. — Слово в слово. Да тут почти написано, как ты дышал, глянь! Или тебе фотография не нравится? — То, о чём ты сейчас говоришь — только первая половина статьи, — Анатолий сосредоточенно тянет напиток из кружки и ставит её в сторону, переворачивая затем страницу. — Вот. Читай дальше. Трампер покорно заглядывает в текст, попивая кофе вместе с ним. Без интереса разглядывает строчку за строчкой так небрежно, что, кажется, словно и не понимает написанного. Но внезапно вглядывается в очертания слов, не веря. Вслед за тем, на покусанные края губ ярко наползает усмешка. Он едва ли не прыскает себе в кулак, с трудом сдерживаясь. Даже не находит слов, чтобы сказать хоть что-то. Не успевает придумать очередной колкости и только смеётся ужасно искренне, до першения в горле. — Я не знаю, — кашляет. — Я правда не знаю, что это за ублюдство, я не причастен к этому. Но тот кто это написал — блядский гений. У меня бы фантазии не хватило. Фредди размашисто хлопает Сергиевского свободной рукой по плечу, давясь фырканьем. Сквозь собственный хохот разворачивается и отходит в сторону, чтобы ополоснуть кружку в раковине. Анатолий только отодвигает газету подальше, на край стола, пытаясь перестать быть причастным к тексту. Уткнув локти в столешницу, роняет потяжелевшую голову в колыбель ладоней. Боже. — Ты знаешь, что это значит? — включив напор воды, прозвенел американец. — Знаю. — В курсе хоть, что теперь с тобой будет? — Абсолютно, — сквозь сжатые зубы. Хватило и односложных ответов, чтобы Трампер едва не залился снова, злорадно. Но с трудом вскоре успокоился, возвращаясь в строй. — Если это разлетится по миру — тебе конец. Нет, хуже. Намного хуже. Кончились силы отвечать. Желание тоже. В горле до противного скребёт сухим бензином. Шахматист машинально мнёт пальцами виски, пытаясь хоть что-то придумать. Оправдаться, стереть несуразности статьи отовсюду любым доступным способом. Фредди прав — эту дрянь не должен видеть никто. Не статья — только сборник слухов, наибредовейших из всех, что можно было составить. Но этот лепет сейчас в руках у, как минимум, половины Бангкока. И под каждой дверью отеля, куда русский заселился. Это провал. Кромешная яма, из которой не выкарабкаться. Он привык к клевете в свою сторону, но это — потолок. Предел всего того, что приходилось встречать за карьеру. И как расхлёбывать ситуацию не было ни крупицы понятия. Этот газетный выпуск прошёлся лезвием по горлу. Благо, хотя бы Фредерик быстро утихомирился, прекратив напоминать о каждой строчке и сыпать на душу тяжёлые камни. Только в молчаливом сочувствии сдержанно кивнул в пустоту. Потому что разделял каждую унцию чужих переживаний, зная, каково это. Он и сам за всю свою шахматную карьеру достаточно натерпелся. Нестандартный стиль тактики, поведение, даже манера речи разлетались в прессе нарасхват. Журналисты выбирали самое тяжелое, самое давящее на кромку души, чтобы завернуть в пёструю обёртку для общественной массы. Подать с шумным празднованием и быть уверенными, что слова разнесут по ушам на ещё добрую тысячу человек. Трампер припоминал и случаи, когда репортёры осмеливались всерьёз ставить ему диагнозы — самые необратимые, о которых мог говорить только врач. Разумеется, после такого особенно мелкие издательства даже закрывались, не выдержав его грозного давления. Но, несмотря на всё, колкий, громоздкий осадок оставался. И неизменно жалил в трещины души. Переметнувшись на работу в телестудии Фред лишь сильнее убедился, что публику не волнует правда. Им нужны эмоции, какие угодно. И если вокруг видной фигуры никогда не мелькало скандалов и сплетен, их создадут сами, без труда и сторонней помощи. Достаточно, чтобы повезло с тиражом. Остальное устроят время и люди, ведомые желанием обсуждать. — Я посмотрю, что можно сделать, — клянётся Фредди.— Иногда одну сенсацию легко перекрыть какой-то другой и, поверь, тогда всё скоро забудут. А может ты даже не сдался никому. Сергиевский дёрнул уголком губ и, поднявшись с места, передал свою полупустую кружку в чужие руки. — Налей ещё кофе? — меняет тему, потому что о гадком говорить уже не может. — Хороший он у тебя. Фредерик тут же приободрился, почти засияв. В радужке глаз промелькнул яркий блеск, но новой улыбки не возникло. — Ты не первый, кто говорит об этом, — кивнул он, на удивление, без тени тщеславия. — Не назову себя профессионалом, ни в коем случае. Но я отлично помню тот день, когда Флоренс впервые попросила меня сварить чашечку для неё. Ничего необычного — просто прихоть, чтобы взбодриться перед трудным днём. Но знаешь что? Другой она больше не пила. Только один вид и только из моих рук. На секунду показалось, что его взгляд потускнел дымкой тоски. Однако Трампер уверенно не дал волю любому гнетущему чувству и быстро переключился на кофейную турку. Всего мгновение, чтобы вновь заполнить кружку и отдать обратно в руки русского. — Сам-то хоть знаешь, какой она любит? — проверяет, чуть щуря глаза. Он словно до сих пор до конца не верит, не представляет, что всё действительно было серьёзным. Что они — Анатолий и Васси — были неизмеримо близки когда-то. Шахматист молчит. Тратит секунду ответа на то, чтобы размеренно отпить свежий, горячий глоток напитка. Привести в порядок мысли среди этого молчания. И твёрдо произнести: — Двойной эспрессо с карамельным сиропом, — в один голос с бывшим противником. Это словно подкашивает перед глазами грань горизонта. Заставляет горечь запульсировать в горле. А Фредди лишь ужаливает своей довольной ухмылкой. Оценивающе сгибает бровь, кажется, приятно удивлённый. Всего на секунду, чтобы затем померкнуть вновь. Потому что невозможно игнорировать то, что уже началось. И он срывается. Стремительно тускнеет, как и огонь в его выразительных глазах. Сминает в тонкую нитку полосы губ, раздавливая взглядом пол. Связки внезапно стискивает тягучим свинцом, словно даже собственный язык просит заткнуться. Забыть, выбросить из головы прочь и молчать. Лишь бы не произносить больше ни слова. Но Фред не может. — Анатолий, — тело само сдвигается ближе, и взгляд утыкается в воротник чужой рубашки, скользит по шее до самой переносицы. — Что с ней? Сергиевский не смотрит в ответ. — Я не знаю. — Что? — даже не сразу понимает, что услышал. Или просто надеется на оговорку. Но это чистая правда. Прозрачная, как грань горного хрусталя. Неутаимо яркая, заметная, сколько ни пытайся скрыть. Сердце стучит прямо в рёбра, отдаваясь хлёсткой волной по телу. До тошноты. До крепкого узла сквозь все внутренности. В голове всё сворачивается в сложный, клокочущий клубок, и конец этой нити навеки ускользает из-под пальцев. — Как это блять не знаешь? Ты не можешь не знать, — дробит Трампер голосом без уверенности, искрит надеждой. — Где она, Анатолий? Где она? Душа зовёт мыслить оптимистично. Но как он может, когда тело бьёт изнутри? Когда противно так хочется рвать на себе кожу голыми пальцами? Внутри его гнёт пополам. Он твердит себе не верить ни одному слову, не слушать. Пытается рассмеяться, решить, что просто шутка. Но желваки сводит от выражения лица Сергиевского, от его поостревших скул. — Я не знаю, — твёрже режет воздух старыми словами. И сжатая в кулак ладонь летит в его сторону. Резко. Стиснутая до праведной дрожи. Тут же слабнет, останавливается прямо у груди, в точке солнечного сплетения, чтобы беспомощно ткнуться в плоть костяшками. Даже не бьёт, лишь слабо касаясь. Всё прогнило. Иссякло. Всё к чёрту рушится. — Как ты, сука, мог? — сквозь зубы вымучивает Фредерик. — Ты, ублюдок, потерял за просто так самого лучшего человека в своей жизни. Знай это. Анатолий молчит. Копит в себе всё до единого. Чувствует, как мир осыпается на плечи горящими углями. Фредди кажется сбитым с толку, впервые обезоруживши себя перед Сергиевским. Однако тот тоже на грани, по-острому безнадёжной. Хочется что-то сказать, но буквы не складываются в слова. Пусто. — Грёбаный трус, — шипит Трампер. Секунду он не двигается совсем. Лишь меняется ненадолго в лице, выдыхая весь заряженный воздух за раз. Пропускает сквозь тело электрическую резь мыслей. И почти падает. Его отчаянно ведёт вперёд, когда он, слабый, вжимается лбом в чужие ключицы. Зажмуривается, борясь с потоком злости. Сомкнув веки, прячет тянущую обиду, грызущую. Не болит. Он просто ждал нормального поведения от нормального человека. Надеялся, что хоть кто-то благодарно отдаст в ответ все то, что он сам в своё время не смог. — Я позвоню домой в Англию, когда вернусь в номер, — почему-то произносит Сергиевский. Чтобы было легче. Чтобы отпустило. Но не отпускает. — Ты — просто мудачество, — воли решительно нет. — Она слишком много нам сделала, но ты, вместо слов благодарности, просто дал ей уйти? И ты гордишься этим? — Но ведь ты тоже ничего не сделал, когда был шанс, — рука плавно ложится на чужой затылок, прижимая. — Даже не попытался. Фредди вздохнул. — Ты не выберешься без неё. Вспомни, сколько раз она выпроваживала самую цепкую толпу. От меня и от тебя. В то время как мы ничего не могли сделать с ними, — столь ровным тоном, что Анатолий сам мёрзнет от его голоса, обжигается невесомым холодом. — Вот теперь можешь забывать про шахматы. Потому что журналисты вместе с Молоковым размажут тебя всмятку, и будешь стекать кашей вниз по стеночке, если не возьмёшься за всё. Уж поверь, я знаю, о чём говорю. Но Сергиевский правда пытался. Перед лицами прессы он был двумя людьми сразу: самим собой и своим секундантом. Вернее, хотел, чтобы все думали именно так. На деле не существовало ни того, ни другого. Любую опору он отбросил от себя сам, позабыв, что однажды потянется ухватиться за что-нибудь, как за спасение. А личность в бесконечных репортажах — и не он вовсе. Нечто чужое до утробного трепета. Не организм — пустая оболочка, удобная маска. Что угодно, но только не истина. Защита казалась монолитной, непробиваемой до последнего. На деле же — тоньше стекла. И рассыпалась с похожим точь-в-точь болезненным треском, когда откололись первые осколки. За ними и всё остальное. Отчего-то хочется думать, что Фредди потерян не меньше. Что он тоже донельзя истончил свою гордость и волю в этой вечной погоне за размывшейся, утраченной целью. Сергиевский верит — он тоже не на своём месте. Его тоже распиливает на обломки мозаики каждый раз, как припоминают неудобное прошлое. — Фредди? — чуть ерошит пальцами пряди на чужом затылке, привлекая внимание. — Ты… не скучаешь? — О чём ты? — Фред не замечает, как неумышленно копирует услышанный тон. Он отчётливо чувствует ладонь Анатолия и, не боясь увлечься, поддаётся ему. Не отталкивает. Лишь пропускает, выжидая, свой ход и мягко накрывает руками напряжённые предплечья. — Ты говорил, что Молоков обещал вернуть тебя в шахматы. Разумеется, он не сделал бы этого, даже если бы дал клятву на крови, — собственные мысли колотят в висках громкой дробью, сколько ни глуши их. Анатолий хмурится. — Но что насчёт тебя самого? Ты не хочешь вернуться? Он прекрасно знает, что растерзал этим ещё свежие раны, только-только начавшие затягиваться. Без сожалений. Несмотря на то, как долго их укутывали в бинты, диагональю зачёркивая былое. Анатолий всего за несколько слов бездумно изрезал все до одной перевязки. За один миг выдернул наружу то, что пытались запереть месяцами. Но он просто не мог иначе. Не сумел. Он кончился. У них обоих выбили почву из-под ног. Всю до последних, ничтожных дюймов. Каждый новый шанс сделать хоть что-нибудь лучше ломается, рассыпается по швам. Поодиночке попросту не выходит, только сокрушительный мрак давит на плечи. Руки не помнят, как им двигаться, чтобы всё починить, исправить. И единственный выход теперь — скрестить холодные нити параллелей. Хотя бы попробовать, подбирая вероятности. Вот только ответа не следует никакого. Молчание выходит оглушительно шумным, раздирает на клочки перепонки. Тишина бьёт прямо в челюсти, до дрожания, не вымеряя сил. Кислород забивается ядом в лёгкие. Фредерик почти отшатывается от него. Отходит всего на полшага, поднимая взгляд на контур чужого лица. Чтобы заглянуть в потемневшие глаза, надеясь увидеть там объяснения, удавить собственное непонимание. Но всё размазано. Не видно эмоций. Трампер дёргает губами, ничего не говоря. Сразу же смыкает рот, кусая кончик языка изнутри. Он опять делает это — Добавляет в стену между ними новый каменный слой, вместе с тем делая вид, что пытается её обрушить. И вот тогда Сергиевский устаёт ждать. Шумно выжимает из лёгких воздух, проводя взглядом по согнутым плечам напротив. Вот тогда, мысленно подняв вверх руки, признаёт поражение и произносит вслух то, что не решался в голове сказать даже самому себе: — Я не справляюсь, Фредди, — тяжесть слов ломает ему кости. — Пожалуйста. Поехали со мной? Лучше не становится ни на грамм. Наоборот, всё оборачивается только хуже. И хочется прижечь себе язык раскалённым клеймом «идиот», потому что Трампер, мать его, медлит. Шахматист видит — его прошибает всего целиком, парализует до тончайших капилляров. Онемевший, тот даже не смотрит в глаза. Лишь слепо моргает, словно не видит ни контура, ни вязких очертаний. Фред не спрашивает, почему. Не пытается выяснить, разузнать, что случилось. Не просит повторить ни одну из фраз заново. Только думает про себя, оставляя на самом краю обрыва в неопределённости. И тело от этого сжимается в невидимой судороге. Живое беззвучие оглушает сильнее любого вопля. Оно сваливается неподъёмными тисками на горло и давит, давит, давит. Анатолию кажется, словно его только что всмятку сбило машиной, растянув красным пятном по асфальту. — Вы играете здесь, в Бангкоке? — Фредерик едва задирает подбородок, чтобы вновь заглянуть в глаза. Не надавить крепче — успокоить хотя бы взглядом. И невзначай словить пальцами ускользающую ленту понимания. — Да, — Сергиевский закусывает уголок губ. — Через несколько дней. Твёрдый, нечитаемый кивок. Пауза — короткий расчёт. Слишком срочно нужно обдумать каждую мелочь. И дать тот ответ, который не выйдет поставить потом под сомнение. Ладони смыкаются у локтей с новой силой. Не больно, но ощутимо. Достаточно, чтобы вернуть русскому забытое чувство твёрдой опоры. — Я буду, — заверяюще отчеканивает Фредди.