Встреча в Плесси

      С шестнадцати лет шевалье Филипп дю Плесси‑Бельер участвовал в военных сражениях, командуя полком королевских драгун, в который входили уроженцы Анжу и Пуату. Франция вела войну с Испанией, вступив в неё ещё в 1635 году при Ришельё. Кардинал мечтал ослабить влияние Габсбургов — правящей династии Испании и Священной Римской империи — в Европе.       Отец шевалье, маркиз дю Плесси, купил для сына чин полковника: офицерские чины нередко приобретались за деньги, особенно в кавалерийских частях, к которым относились драгуны. Так знатные семьи могли усилить своё влияние в армии. Маркиз дю Плесси‑Бельер, не желая упустить такую возможность, потратил значительные суммы на привлечение новобранцев в полк единственного сына. Вербовка прошла довольно: в армию вступали разорившиеся крестьяне, обедневшие дворяне и наёмники. Отец Филиппа лично контролировал набор солдат — отбирал опытных бойцов среди наёмников и вербовал молодых крепких парней из провинций, готовых служить под началом его сына.       Однако волнения и страхи, пережитые маркизом во время Фронды — масштабного противостояния, в котором участвовали парижский парламент, часть аристократии и народ, — подорвали его здоровье. Политические интриги, угроза потери привилегий и постоянные опасения за будущее семьи измотали его. Тяжело заболев, он уже не покидал свой отель на Фобур‑Сент‑Антуан в Париже. Все надежды пришлось возложить на сына: Филипп, возглавивший полк, должен был не только достойно служить королю, но и сохранить влияние рода дю Плесси в военной среде.       По настоятельной просьбе Алисы дю Плесси, матери Филиппа, маршал де Туренн предоставил шевалье отпуск в разгар боевых действий, когда, казалось, каждый солдат был на счету.       — Шевалье, вы отправитесь в Пуату, — непреклонным тоном приказал он, вызвав юного дю Плесси в свою палатку. — Желание вашей матери увидеться с сыном после трёхлетней разлуки — веская причина, чтобы отправиться в родную провинцию и встретиться с ней в вашем родовом замке Плесси.       Филипп замер на пороге. В его глазах вспыхнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся разочарованием.       «В Пуату? Сейчас?!» — мысленно воскликнул он, с трудом сдерживая рвущиеся наружу возражения. Пальцы невольно сжались в кулаки, а брови сошлись на переносице. Он стоял перед маршалом, пытаясь осмыслить услышанное: покинуть армию в самый разгар сражений, когда его полк готовился к решающей атаке, казалось юному полковнику немыслимым.       Да и письма матери, в которых она настойчиво просила его подумать о браке со знатной девушкой с хорошим приданым, вызывали лишь раздражение. Каждое послание, написанное аккуратным почерком на плотной бумаге с фамильным гербом, он разворачивал с тяжёлым вздохом, уже заранее зная содержание. Не дочитав до конца — порой даже не дойдя до второй страницы, — с досадой бросал письмо в огонь. Пламя жадно охватывало листы, а Филипп с мрачным удовлетворением смотрел, как строчки, полные рассуждений о выгодах, чернеют и скручиваются. У него не было сомнений в том, что маркиза дю Плесси совершенно не думает о его личном счастье, её волновало лишь финансовое благополучие семьи. В её доводах был холодный расчёт: каждая фраза о «выгодной партии» и «достойном союзе» звучала, как звон монет, а не проявление материнской любви. А во время последнего разговора с ней в Париже он едко высмеял всех богатых девиц, одна из которых могла бы стать его спутницей жизни. Стоя у окна в роскошной гостиной в отеле на Фобур-Сент-Антуан, Филипп с сарказмом описывал маркизе дю Плесси этих невест: одну — чопорную, с подробным списком родственников и родословной до седьмого колена; другую — безмозглую куклу, чьи достоинства исчерпывались лишь размером приданого; третью — расчётливую девицу, умеющую считать доходы поместья лучше любого управляющего, при этом он нарочито преувеличенно вздыхал и закатывал глаза. В конце разговора, не сдержавшись, с горькой усмешкой заметил, что не помнит проявлений нежной материнской любви в младенчестве — ни ласковых объятий, ни простых слов одобрения, — и потому никак не может понять, откуда вдруг у матери возникло столь рьяное желание устроить его личное счастье. В его голосе звучали обида, горечь.       В суете придворной жизни, среди интриг и развлечений, Алиса дю Плесси не находила времени для единственного сына. С теплотой Филипп вспоминал лишь свою кормилицу. Брошенный на попечение равнодушных лакеев и служанок, он изо дня в день скучал в тёмной комнатке, затерянной в лабиринте галерей и гостиных большого отеля на Фобур‑Сент‑Антуан в Париже.       В роскошном костюме из мягкого бархата или дорогого сукна, украшенном великолепными фламандскими кружевами, юный шевалье, подчиняясь прихоти родителей, иногда появлялся перед взрослыми гостями маркиза дю Плесси. Но когда очередной показной спектакль заканчивался, маркиза и маркиз дю Плесси надолго забывали о своём отпрыске. Им даже не пришло в голову позаботиться о его образовании. Лишь благодаря аббату Каррету, который взял на себя труд обучить младшего дю Плесси грамоте, мальчик к десяти годам научился читать и писать.              В десятилетнем возрасте Филипп поступил на службу ко двору кардинала Мазарини. Должность пажа и привлекательная внешность сыграли с шевалье злую шутку. Едва ему исполнилось четырнадцать лет, как сорокалетняя мадам де Кресси возжелала отведать «весенний плод». Пресыщенная и опытная любовница открыла юному созданию все тайны любви во всех её проявлениях. Но ни она, ни другие зрелые дамы, назойливому вниманию которых юный Филипп не посмел противостоять, не затронули его сердца. Рано познав изнанку светских развлечений, шевалье так и не испытал трепета первой влюблённости и навсегда сохранил убеждение, что женщины — лживые и лицемерные создания, недостойные его нежности.               Две ночи в грязных трактирах и скудная пища, которую с трудом удалось раздобыть в разорённых провинциях, только усилили недовольство юного полковника. Война и Фронда прошли по стране, как тучи саранчи над полями, оставив после себя голод, нищету и страх. В опасной близости от жалких, охваченных огнём хижин вилланов раздавались хлопки мушкетных выстрелов, звон шпаг и душераздирающие крики женщин.       На третий день путешествия подковы коней наконец застучали по каменному основанию старой римской дороги. Огромные деревья Ньельского леса, покрытые сплошной завесой изумрудных листьев, подступали к самой дороге. В чаще ухала сова. Птицы угомонились и прятались на ночь — переливчатое щебетание постепенно умолкало. Несколько лье отделяло Филиппа от замка Плесси. Оглянувшись назад, он усмехнулся. На невозмутимом лице лакея Ла‑Виолетта не было и следа усталости. Этот крепкий малый всегда был рядом и проявлял удивительную выносливость.       Вскоре справа показались очертания двух башен старого замка Монтелу, возвышавшегося над болотами и маленькими озёрами. Вид этих разрушающихся древних стен, словно нить Ариадны, провёл Филиппа по лабиринту воспоминаний к событиям пятилетней давности.              «Кузина де Сансе», — на его лице с полуприкрытыми веками появилась лёгкая улыбка. В памяти яркими картинками всплыли эпизоды одного дня. В тот год ему исполнилось шестнадцать лет. Отец купил для него чин полковника и для набора рекрутов в его полк они отправились в Пуату.       В один из летних вечеров шумная и нарядная толпа гостей заполнила замок Плесси. Филипп веселился и танцевал с друзьями в открытой галерее под приятную музыку, извлекаемую музыкантами из гобоев, флейт и скрипок. К нему подошёл месье де Бар и передал просьбу маркизы дю Плесси пройти в зал, где она находилась в окружении подруг и приятельниц. Когда он вошёл в комнату, то с удивлением заметил, что Алиса дю Плесси, прикрыв лицо веером, почему-то прячет насмешливую улыбку от стоявшей рядом с ней мадам де Ришвиль.       — Филипп, дорогой, это твоя кузина де Сансе! — обратилась она к нему и протянула руку в сторону девушки‑подростка, которая сидела на табурете в окружении дам. — Будь добр, проводи её к танцующим. Ей будет веселее в компании молодых людей.       Он хорошо помнил, с каким недоумением перевёл тогда взгляд с матери на юное создание в нелепом сером платье. Первым желанием было высказать своё возмущение: почему ему навязывают общество девчонки, да ещё так безвкусно одетой? Но, взглянув на лица приятельниц матери и уловив наступившее неловкое замешательство, он догадался, что произошло нечто необычное — и кузина, очевидно, имела к этому непосредственное отношение.       — Ну, идёмте же, кузина, — произнёс он недовольно, протягивая руку девушке.       Она молча вложила пальцы в его ладонь, бросив на него пронзительный взгляд. Лёгкая улыбка тронула её румяные губы, а на золотистых щеках проступил нежный румянец.       Удерживая руку кузины в своей ладони, он молча повёл девочку‑подростка по открытой длинной галерее под арочными сводами замка. Искоса взглянув на неё, он заметил, как она волнуется. Маленькие пальчики, которые юная девушка так доверчиво вложила в его ладонь, слегка дрожали.       И тогда совершенно неожиданно доверчивый взгляд кузины, словно целительный бальзам, словно пьянящий ликёр, наделил его той властью, которой Филиппу всегда недоставало в общении с перезрелыми любовницами. Для девушки он был старшим кузеном, взрослым мужчиной. Шевалье догадался, что нравится ей, — она даже не пыталась скрыть это жеманными ужимками или притворным безразличием.       Он замедлил шаг, стараясь удержать ускользающее мгновение, растянуть эти наполненные трепетом минуты. Невзрачное серое платье с маленькими голубыми бантиками на корсаже вдруг перестало иметь значение: его взгляд, скользнувший украдкой, ловил иное — чистоту тонких черт, лёгкую, почти невесомую изящность её силуэта. Не наделённый от природы ни непосредственностью, ни приветливостью, Филипп так и не проронил ни слова, пока вёл кузину к танцевальному залу. А когда они приблизились к его юным друзьям, он решился на шутку — скорее от неловкости, чем из озорства.       — Расступитесь! Расступитесь, друзья! Позвольте представить вам мою кузину — баронессу Унылого платья! — выкрикнул он с натянутым смешком.       Словно обожжённая язвительными смешками молодых людей, девушка резко вырвала руку и, не оглядываясь, бросилась прочь — в парк, уже окутанный наступающими сумерками.              Перед ужином, уже сожалея о своём поступке, Филипп спустился в сад. Он помнил, как тускло освещалось в тот летний вечер небо, а высоко над головой сплетались в тесном объятии серебристые кроны деревьев. Лёгкие порывы ветра создавали неумолчный шелест листьев. Странно как‑то было на душе, полной сладкой и непонятной грусти. Его охватили неодолимые желания: помириться с девушкой, протянуть яблоко, которое прихватил для неё. Он искал её среди деревьев, окружавших замок, решив попытаться загладить вину за свою язвительность и высокомерие, но так и не нашёл маленькую дикарку.       Прошло пять лет. Иногда Филипп вспоминал тот летний тёплый вечер, девушку‑подростка, которой сказал всего лишь несколько слов. Он мечтал о встрече с ней.       «Анжелика», — так обратился к ней барон де Сансе. Этот нищий дворянин появился на празднике в Плесси в старомодной тёмной одежде. Образ жизни родственника, который с трудом сводил концы с концами, служил поводом для насмешек его отца.       Шевалье дю Плесси с трудом заставил себя отвлечься от воспоминаний, когда его конь въехал на подъездную аллею парка, где уже белел силуэт замка, ярко выделяющийся на фоне вечернего неба. Белоснежные стены, сложенные из отборного камня, мягко мерцали в лучах заходящего солнца, а множество окон с изящными переплётами чередовались с нарядными балконами, украшенными коваными перилами. Над центральной частью возвышалась башня с черепичной крышей, увенчанная флюгером.       Бросив поводья подбежавшему лакею, Филипп задал несколько вопросов выбежавшему навстречу дворецкому и выяснил, что его матери нет в замке. При мысли о том, что не придётся столкнуться в этот вечер с холодным взглядом маркизы дю Плесси, на его губах появилась едва заметная улыбка, а плечи расправились, словно сбросив невидимый груз, давивший на них. Вздохнув с облегчением, он направился в свои покои через длинную галерею.        Вечернее солнце, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, разливало мягкий золотистый свет. Тени от резных рам ложились на мраморный пол причудливыми узорами, а отблески заката играли на позолоте лепнины, обрамлявшей сводчатый потолок. Старинные портреты предков в тяжёлых рамах, казалось, внимательно следили за каждым шагом молодого человека, но в вечернем освещении их строгие лица выглядели почти доброжелательно. Заглянув в одну из гостиных через открытую дверь, он заметил женский силуэт.       «Кто это?» — недоумевая, Филипп вошёл в комнату. Дама медленно обернулась на шум его шагов.