Встреча в Плесси

      «Кузина де Сансе?!» — шевалье, стоя в дверях, с изумлением рассматривал девушку. Он невольно задержал дыхание, заметив, как сильно она изменилась. Перед ним стояла уже не та девочка‑подросток, которую он помнил. Перед ним была красавица, которая завораживала своими пронзительными зелёными глазами, мягкими очертаниями губ, чуть тронутых сдержанной улыбкой. Лёгкий румянец на щеках придавал её облику особую свежесть и живость. Локоны роскошных волос в падающем из окна свете вспыхивали оттенками старого золота.       Приветствуя её, он молча поклонился — чуть медленнее, чем обычно, словно хотел, чтобы время на мгновение замедлилось.       — Добрый вечер, Филипп! — ответила на приветствие Анжелика и невольно вздохнула с досадой, уже не сомневаясь, что придётся объяснить кузену своё присутствие в замке. Она поправила выбившийся из причёски локон и на мгновение опустила взгляд.       «Лучше всего рассказать всё как есть, — решила она, стараясь унять учащённое сердцебиение. — Кто знает, что взбредёт ему в голову. После неприятного разговора с Молином не хватает только его насмешек».       — Что вас привело в Плесси, кузина? — наконец спросил шевалье, продолжая пристально разглядывать её. Он сделал шаг вперёд; свет из окна упал на его лицо, подчеркнув жёсткую линию сжатых губ.       — Вас нельзя назвать любезным, Филипп, — с лёгким вызовом заметила Анжелика. Она расправила плечи, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. Голос прозвучал резче, чем хотелось бы, выдавая внутреннее напряжение. — Некоторые обстоятельства, которые, я думаю, вам будут неинтересны, заставили меня нанести визит вашему управляющему Молину. А после визита я решила воспользоваться случаем, чтобы взглянуть на портрет этой дамы, — она протянула руку к изображению, висевшему над камином, и на мгновение задержала взгляд на нём.              Филипп приблизился и с любопытством посмотрел на потемневшее от времени творение художника. Несомненно, дама на портрете была восхитительна, но в замке были и другие не менее привлекательные изображения. Заинтригованный, он всмотрелся внимательнее. Одна деталь показалась ему знакомой — кольцо. Несколько лет назад Алиса дю Плесси, перебирая свою шкатулку, без сожаления уступила сыну эту фамильную драгоценность, решив, что старинное кольцо с большим изумрудом не украсит её тонкие изящные пальцы. Но, на взгляд шевалье, камень обладал удивительным и очень редким оттенком.              — Чем же так привлёк вас портрет моей родственницы? Эта дама давно нашла покой в усыпальнице замка, — спросил он, насмешливо улыбаясь.       Анжелика уже приготовилась выслушать язвительные замечания кузена, но в его вопросе не было ни высокомерия, ни пренебрежения. И всё же она не сочла его настойчивое любопытство проявлением галантности.       — Она не только ваша родственница, но и моя. Взгляните внимательнее, Филипп, на Аделаиду Сансе де Монтелу! Моего отца удивило невероятное сходство между нами. Накануне вечером он только и говорил о ней.       Анжелика невольно улыбнулась, вспомнив, с какой горячностью барон де Сансе рассказывал о красавице.       — Её по праву считали одной из красивейших придворных дам при дворе Генриха Четвёртого. Вам кажется странным моё желание увидеть её, пусть даже как творение художника? Должна сказать, что ваш управляющий заверил меня, что в замке я застану лишь лакеев. Я не ожидала, что вы появитесь так внезапно.       Решив, что она полностью удовлетворила любопытство не очень‑то любезного Филиппа, Анжелика направилась к выходу.       — Позвольте, я провожу вас, — быстрым шагом шевалье опередил девушку и распахнул перед ней дверь.       «А Филипп может быть галантным, но, скорее всего, только когда пожелает», — подумала Анжелика, с трудом сдерживая улыбку.       Шагая по залитой закатным солнцем галерее рядом с молодым человеком, она, стараясь делать это незаметно, с любопытством изучала его.       Он был высок и широкоплеч, со светлыми волосами до плеч и красивым профилем. Он напомнил девушке изображения античных героев, которые она рассматривала в книгах монастырской библиотеки. Чёрный дорожный костюм, украшенный серебряным позументом, широкополая шляпа (которую он, приветствуя её, снял и теперь держал в руке) и высокие сапоги с серебряными шпорами покрылись дорожной пылью. Филипп отвёл руку назад и обхватил ладонью эфес шпаги.       Когда их взгляды неожиданно встретились, он улыбнулся.       «У кузена располагающая улыбка, — подумала Анжелика. — Жаль, что он такой угрюмый и немногословный».              У главного входа в замок столпилась челядь в жёлто‑голубых ливреях, теснясь вокруг лакея, чья одежда была покрыта дорожной пылью. Должно быть, он приехал вместе с шевалье.       — Кто вас сопровождает? — спросил Филипп, оглядываясь по сторонам.       — Со мной нет лакея, — с недоумением взглянула на него Анжелика и пожала плечами. — А свою лошадь я оставила у дома Молина. До Монтелу полчаса езды быстрым шагом.       — Вам не добраться до вашего замка до наступления темноты, — уверенно заметил Филипп, нахмурив брови и задумчиво потирая лоб. Он подозвал лакея и приказал оседлать для себя коня и лошадь для кузины.       — Дорога пролегает вдоль Ньельского леса, — добавил он после небольшой паузы, — лучше отправиться в Монтелу с сопровождающим.       Анжелика промолчала. Непростое и долгое объяснение с управляющим Молином давало о себе знать, а неловкость, возникшая между ней и кузеном после неожиданной встречи, всё ещё не рассеялась. Больше всего на свете ей хотелось оказаться поскорее за стенами родного Монтелу. Однако она не могла не согласиться с кузеном, что в наступающих сумерках лучше отправиться с сопровождающим. Но вот Филипп… От него‑то она уж точно не ожидала такого внимания к себе.              Шевалье решил поторопить слуг и направился к конюшне. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом распахнулась, впуская его в полумрак, пахнущий сеном, конским потом и смолистой древесиной. Когда он вошёл, конюхи, перебрасываясь короткими фразами, седлали лошадей — ловко затягивали подпруги и проверяли стремена.       До Филиппа донеслись обрывки разговора:       — Для кого лошадь?       — Для дочери барона де Сансе, мадемуазель Анжелики.       — А… для Маркизы ангелов…       Филипп приподнял бровь, уголок его рта дрогнул в сдержанной усмешке.       Выехав из парка, Филипп придержал коня и нарочно пропустил лошадь с Анжеликой вперёд, любуясь тем, как она держится в седле — прямо, но без чопорности, словно сама непринуждённость была её врождённым достоинством.       Слова, услышанные в конюшне, не выходили у него из головы. Спустя некоторое время пришпоренный конь Филиппа догнал лошадь Анжелики. Поравнявшись с кузиной, он наклонился в седле, чтобы поймать её взгляд.       — Кузина, вам не кажется странным, что наш конюх назвал вас «Маркизой ангелов»? — спросил он, с трудом сдерживая улыбку. — Право, звучит так, будто вы возглавляете небесное воинство.       Анжелика едва заметно повела плечом — лёгкое, почти неуловимое движение. Она не повернула головы, лишь чуть скосила глаза в его сторону.       — Вероятно, ваш конюх родом из Монтелу, — ответила она невозмутимо, совсем не удивившись. — Так меня называли наши вилланы, кузен. Всё дело в моей детской выдумке. Всем, кто соглашался меня выслушать, я иногда заявляла, что, когда стану маркизой, поведу своих ангелочков на войну. Ангелочками были дети вилланов.       Лёгкая тень улыбки скользнула по её губам — не насмешливой, а скорее тёплой, обращённой к далёким воспоминаниям. Затем, вздохнув, она добавила:       — Очевидно, слова маленькой девочки звучали забавно. Удивительно, что кто‑то ещё помнит об этом! Столько лет пролетело…       Филипп на миг замер, вглядываясь в её профиль. Он хотел было отпустить шутливую реплику, но что‑то удержало его. Вместо этого он тихо рассмеялся — не над ней, а над причудливой памятью людей, над тем, как нелепые прозвища переживают годы.              Вскоре диск солнца скрылся за сплошной тёмно‑изумрудной стеной. Погасли последние отблески заката, и сумерки — мягкие и густые — медленно растеклись по земле, сглаживая очертания кустов и пригибая к почве длинные тени. Над придорожной травой уже вились первые ночные мотыльки, а в кустах то и дело вздрагивали невидимые в полумраке зверьки. Где‑то вдалеке протяжно и тоскливо прокричала сова, будто окликая кого‑то в сгущающейся тьме.       При виде величественных дубов и каштанов, которые в наступающих сумерках выглядели мрачными и таинственными, на Анжелику нахлынули воспоминания о Мелюзине. Казалось, сами деревья хранили молчаливую память о её гибели. Пещера, в которой обитала эта лесная колдунья, таилась в глубине чащи под скалой — скрытая от чужих глаз густыми зарослями терновника и плюща, оплетавшего камни. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, ложился на землю неровными серебристыми пятнами, и в этих бликах чудились очертания женской фигуры.       Страшная гибель Мелюзины оставила незаживающую рану в её сердце. И теперь, когда лес обступал их плотной стеной, а последние лучи дня окончательно угасли, прошлое казалось не просто воспоминанием, а чем‑то живым — дышащим рядом, прячущимся в шорохе листвы и в холодном дуновении ветра.       Придержав лошадь и поравнявшись с Филиппом, она нарушила затянувшееся между ними неловкое молчание и, совсем неожиданно для себя, рассказала о Мелюзине:       —… В то лето в наш замок забрёл пастор Рошфор, вернувшийся из американских поселений. Он долго рассказывал нам о жителях Нового Света — о людях с кожей цвета меди и украшениями из птичьих перьев, о многочисленных реках, по которым скользят лодки, сделанные из коры деревьев или шкур животных, о сахарном тростнике толщиной в руку, из которого добывают сахар.       Рассказы о таинственной стране захватили моё воображение. Недолго раздумывая, я решила отправиться в Новый Свет вместе с детьми крестьян из Монтелу. Я нисколько не сомневалась, что нам не составит большого труда доплыть до новых земель Франции: для этого нужно было лишь добраться до Ла‑Рошели. Жажда приключений и свободы оказалась настолько сильной, что я и не подумала, насколько сумасбродна и опасна моя затея.       Сумерки застали нас у стен Ньельского аббатства. Ночь мы провели на соломе в коровнике монастыря. На следующий день монах из Ньельского аббатства довёз нас до Монтелу в своей повозке.       Наше бегство всполошило всех — и в замке, и в деревне. Нас искали день и ночь в лесу в окрестностях Монтелу и Плесси. Но обнаружили лишь Мелюзину, которая, как обычно, собирала целебные травы. Отчаявшись и потеряв надежду вернуть своих отпрысков, вилланы, недолго думая, повесили её на дереве, решив, что колдунья виновна в нашем исчезновении.       Перед мысленным взором Анжелики появилась Мелюзина с белыми, как снег, волосами, перехваченными лентой. Она легко и бесшумно скользила среди деревьев, собирая в маленькую корзину, сплетённую из корней жимолости, ягоды, листья и цветы.       — Знаете, Филипп, когда я вижу этот лес в сумерках, мне кажется, что дух Мелюзины всё ещё бродит среди деревьев… — Анжелика на мгновение запнулась, сглотнув подступивший к горлу ком. — Я до сих пор слышу в шелесте листвы её тихий голос, будто она хочет что‑то сказать, предостеречь… То место, где была её пещера, всегда казалось мне не просто укромным уголком леса, а вратами в иной мир. И когда она погибла… казалось, словно сама земля вздохнула и навсегда закрыла эти врата.       Замолчав, Анжелика перевела взгляд на Филиппа. Кузен в ответ не проронил ни слова и, казалось, с полным равнодушием выслушал её.       «Не стоило ему рассказывать о Мелюзине, — охватило её сожаление. — Филиппа не удивила жестокость вилланов. В военных сражениях, должно быть, повидал и не такое. Что ему смерть какой‑то старухи?»              — Вы так и не простили себе гибель Мелюзины? — через некоторое время неожиданно спросил Филипп. Он чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо кузины, словно пытался прочесть в нём то, что она не решалась высказать вслух. — Не вините себя. Люди, охваченные страхом, обычно жестоки. Страх делает из них зверей — я не раз видел это на войне.       — После её гибели мне очень хотелось ещё раз оказаться в пещере под скалой, но так и не удалось этого сделать, — вздохнула Анжелика. — Филипп, вам будет трудно поверить, но мы с Мелюзиной поднимались на самые высокие скалы вокруг озера, собирая целебные растения. А в своей пещере она готовила из них отвары и настойки. Иногда заглядывала в Монтелу, чтобы продать свои снадобья. Вилланы платили за них молоком и хлебом. Мелюзина всегда довольствовалась малым… и умела быть счастливой.       — Жилище колдуньи — в пещере в скале? — удивлённо переспросил Филипп; в его глазах загорелся живой интерес. Он невольно подался вперёд. — Почему бы нам не осмотреть её завтра, лучше до полудня? — предложил он после небольшой паузы, стараясь говорить небрежно, хотя мысль о совместной прогулке с Анжеликой заставила его сердце биться чаще. — Если вы пожелаете, кузина! Я приехал в отпуск на несколько дней, чтобы увидеться с матерью. А её ожидают только завтра вечером.       Шевалье неожиданно для себя решил воспользоваться предлогом, чтобы ещё раз увидеть Анжелику. Её простодушные и откровенные признания удивили его: при королевском дворе, где каждый жест был просчитан, а каждое слово взвешено, такая искренность казалась бы почти чудом. Кузина не пыталась казаться умнее или холоднее, не прятала свои чувства за маской светской любезности.       «Маркиза ангелов! Нет, она — фея этих болот и леса! И глаза у неё зелёные и прозрачные, как вода в озёрах Пуату… — думал Филипп, украдкой наблюдая за тем, как лёгкий ветерок играет прядями волос девушки, выбившимися из причёски. — Что‑то в ней есть. По крайней мере, она не похожа на всех этих жеманниц, что строят глазки и шепчут друг другу сплетни за веерами. С ней так легко… И в то же время она будит во мне что‑то новое, неизведанное — то, о чём я раньше и не подозревал. Словно рядом с ней мир становится ярче, а воздух — чище».       Он слегка улыбнулся, стараясь скрыть смятение.              Анжелика с удовольствием приняла неожиданное предложение кузена. Ей очень хотелось хоть ненадолго забыть о предстоящем браке с графом де Пейраком и о холодном расчёте отца, который надеялся поправить свои дела этим выгодным союзом. Прогулка с Филиппом, безусловно, отвлечёт её на некоторое время от грустных мыслей. Она поймала себя на том, что невольно любуется его улыбкой — лёгкой, чуть ироничной, — открытым взглядом, в котором не было ни осуждения, ни холодного расчёта.       Перед тем как расстаться у старого подъёмного моста замка Монтелу, ржавые цепи которого скрипели на ветру, словно ворчали, что эти двое слишком долго медлят, они условились о встрече утром в деревне Монтелу.                   — До завтра, кузина.       — До завтра, Филипп, — прошептала Анжелика. .