В море тонули корабли

Тяни. Ты всё равно меня не вытянешь, Тяни. (с)

    Молчание всегда было осознанным решением.     Кто-то выбирает профессию, на которую пойдёт учиться после окончания школы. Кто-то тщательно подбирает ковёр, который подойдёт к цветовой палитре только что отремонтированной спальни. Драко Малфой выбирал, до осознанного окончания своей никчёмной жизни, держать рот на замке. Даже если бы ему в горло залили Сыворотку правды, он бы в эту же секунду, невербально, наложил на себя Силенцио. А точнее убивающее заклятие на всех присутствующих, потому что это бы более удачно вписалось в его амплуа.   Можно строить догадки, захлебываясь в отсутствии чистосердечных признаний. Создавать иллюзию, перманентно оправдываясь, что у тебя появилось новое хобби, которое стало занимать слишком много времени. И если кто-то вечерами внимательно перебирал нитки для вышивания, со всем усердием подбирая цветовую гамму к создающейся в руках картине, то Драко Малфой профессионально делал вид, что происходящее вокруг его не касается. И весь созданный хаос не имеет никакого отношения к его имени или фамилии.   Как будто это был не он. И кровь смешанная с грязной землёй была лишь результатом неудачного эксперимента в теплицах мадам Стебель. Это было главное, что отличало его от многих примеров убийц, которые с гордостью озвучивали списки жертв, точно описывая, как было совершено определённое преступление. Иногда приписывая себе даже то, к чему они имели косвенное и очень отдалённое отношение. И в этом была главная разница. Через убийства люди старались показать власть. Через убийства Драко Малфой скрывал своё настоящее лицо.   Это не было поводом для гордости. Вредными привычками вообще не свойственно гордиться человеку, даже если его мировоззрение на сто восемьдесят градусов развернуто от привычного понятия норма.   И всё, что ему оставалось — наблюдать, никак не реагируя на разносящиеся со стороны вопросы: «Интересно, кто всё это делает?».   Даже про себя он никогда не озвучивал этот ответ. Не вкладывая в это понятие тот смысл, который рационально можно было назвать верным решением.   Единственной проблемой безмолвно висящей в воздухе всегда оставалось то, что доказать это нужно было не только себе. Единый, во многом, организм разделился на две части, когда принятие одного никак не сходилось с многолетними правилами другого.   Потребовалось достаточное количество времени, чтобы самовнушение сработало ещё и на неё.   Бесконечные повторения без примеси оправданий. Перепуганные глаза и постоянно дрожащие руки.   Он мог поклясться, что ему нравились те ощущения, которые она всё это время проживала рядом с ним. Будто была возможность почувствовать. Прикоснуться к её безоговорочной преданности и раствориться во лжи, которую теперь она придумывала для них обоих.   Ему нравилось в ней всё. Но задевать её боль, казалось самым интимным, что когда-либо происходило между ними.   От робких шагов, скрывающих её силуэт в тёмных коридорах Хогвартса. До истерических криков, когда она аппарировала в захолустье Европы, чтобы принести ему Оборотное зелье и постараться не швырнуть колбы о противоположную стену.   Ему нравилось, что она не боялась. Переламывала в себе сложившиеся устои, желая угодить и доказать преданность, которая теперь распределялась ровно на двоих.   Распилить их на две равные части, показывая, что одну ношу в таких условиях нести будет легче.   И наблюдать за тем, как огромные речи превращаются в короткие ответы, смешивающиеся со страхом в элементарных действиях, когда глубоко внутри о её уверенность можно было ломать стены.   — Это не помешательство, на которое вешается клеймо психопат. Это то, что является моим внутренним миром, — Драко помнил, что после его признания, она застыла со стаканом воды в руках. — Совсем не то, из чего ты сможешь меня когда-нибудь достать.   На полу валялась газета, а главная статья была испачкана молочными пятнами, которые он непроизвольно оставил во время завтрака.   Она догадалась обо всём сама. Достаточно было произнести вслух несколько фактов, на блюдце принести стрелки от остановившихся часов, а потом просто наблюдать, как сменяется выражение на её лице.   Самая умная ведьма последнего столетия, наперёд знающая то, что ещё даже не обрело форму мысли в чужой голове.   Ей потребовалось три дня и восемнадцать часов прежде чем она снова подошла к нему, крепко сжимая свежую газету в руках.   Общая гостиная старост заполнилась шуршанием бумаги, а Малфою хотелось задать лишь глупый вопрос: «Где ты была всё это время?». Потому что в школе и её окрестностях Грейнджер не было точно.   За эти девяносто часов не было ни секунды, когда он мог подумать, что она его выдала.   Это было исключено, именно поэтому её отсутствие вызывало ещё больше сомнений.   Газетные листы сминались между пальцами, а подбородок был задран чересчур высоко.   Эта картина отложилась в его голове до самого конца.   Она стояла в бежевом свитере, а волосы были собраны в небрежный пучок на макушке. Гриффиндорка несколько раз прочистила горло, прежде чем сказать:   — Это моё личное помешательство, которое теперь является и моим внутренним миром, — после чего бросила газету в сторону дивана и моментально поднялась в свою комнату.   Он помнил, что потом они больше об этом не разговаривали. Мастерски делая вид, что этого не существовало.   Позже завуалировано. Зачастую будто о других людях.   И только спустя несколько лет напрямую.   Никто из них не знал, сколько необходимо произнести слов, чтобы всё это приобрело форму, до этого воплощающую лишь представление об абстракции. Как сильно должна дёрнуться его скула, и насколько сильно побелеть костяшки на её руках. Какой будет цена за правду, когда карты рассыпятся под нужными ногами, и кто-то сможет в правильном порядке сложить всю колоду.   Страшно, когда все масти оказываются в руках одного человека, в любую минуту способного выкинуть на стол самый крупный козырь.   — Они знают правду, — он помнил, как дрожал голос Грейнджер, в один из дней, когда у них была запланирована встреча.   По расписанию. Точное количество минут, пока порция Оборотного зелья имела должный эффект.    Уже тогда это была череда стран, где каждая сменялась первой буквой в алфавитном порядке. А подчёркнутые слоги в отправляемых газетах служили шифром понятным только двум людям, имеющим общую тайну.   — Это ничего не меняет. Они никогда не смогут меня найти.   Уверенность, прогнившая насквозь, так сильно разъедала последние клеточки организма, что ему казалось будто он уже умер и никто не сможет достать его с того света.   И лишь одна мыль в голове: «Ты всё делаешь правильно».   Её слезы приравнивались к антипохмельному зелью, после которого в одну секунду всё размытое перед глазами вдруг обретало чёткий контур. Картинка искажалась лишь тем, что становилась более прозрачной. Секунды, в которые первый раз можно со стороны посмотреть на то, что ты делаешь на протяжении такого количества времени.   Он не любил, когда она плакала. Издавала всхлипывающий звук, режущий барабанные перепонки и напоминающий каждого человека, чья жизнь оказывалась на кончике его палочки. Она умоляла, как и они. С единственной разницей лишь в том, что причина была ровно противоположной. Корень проблемы заключался совершенно в другом. Именно поэтому одни корни гнили, затапливаемые этой самой водой, а другие давали новую жизнь.   14 ноября она сидела на прогнившем полу, привычным движением перебирая слипшиеся от влаги пряди его волос, то и дело мягко проводя пальцами по коже головы.   Единственное успокоение. Он забылся лихорадочным сном, который привычно решил подкинуть сменяющие друг друга картинки о личных ужасах, в которых Малфой отказывался признаваться даже себе.   Это были вспышки, когда кадры меняются, словно в ускоренном режиме, блики которых начинают резать глаза. Так ярко, что практически можно ослепнуть.   Он помнил лишь пыль, то и дело оседающую на языке, и противно скрипящую на зубах, которой было заполнено всё помещение. Несмотря на сырость, из-за чего часть обоев давно покрывала плесень, источающая отвратительный запах, воздух оставался испепеляюще сухим, вызывая сильные приступы кашля. Обшарпанная мебель и скрип, вперемешку с плеском воды, доносились из открытого окна с такой частой периодичностью, что этот звук в один момент стал тождественностью тишины.   В какой-то из дней, восстанавливая цепочку уже произошедших событий, Драко осознал, почему ежесекундно слушая, как волны со всех сторон бьются о берег, зачастую доставая до стен маяка, он не чувствовал дискомфорт. Ему казалось, что всё это время он находился в покое, и единственный звук, на который он когда-либо обращал внимание, был скрип двери, раздающийся один раз в очень длительный промежуток времени, и заставляющий его в этот момент вспомнить о том, что он ещё жив.   Они молчали так же много, как, перебивая друг друга, спорили о чём-то до полностью осипшего голоса. Ему это нравилось. Вовлекать её в то от чего она так сильно хотела отгородиться.   Он признался ей в этом лишь один раз, в том самом лихорадочном бреду, когда слова можно было расставить в предложении в рандомном порядке, и они бы всё равно не потеряли той сути, хранившейся столько лет глубоко внутри.   Ему казалось, что если ещё ничего не смогло оттолкнуть её за все эти годы, то признание в его удовольствии – наслаждении мучительной болью – точно поставит точку, после которой дверь в старый маяк не откроется больше никогда.   Она должна была оставить его на верную смерть, заведя очередной разговор о том, что для неё это всё имеет определённый смысл. Постоянно повторяя слова, служащие успокоением и разливая горячую гниль изнутри, запрещая даже думать о том, что смерть может быть мгновенной и безболезненной.   Одним из таких разговоров был совсем небольшой диалог:   — Мы похоже больше, чем тебе может показаться, — правдивая ложь, в момент, когда сил опровергать что-либо почти не осталось.   Он сказал лишь одну фразу, после которой, она несколько секунд ещё смотрела на почти бездыханное тело:   — Ты обращаешься к Мерлину, когда погибает кто-то из твоих близких. Я обращаюсь к нему, зная, что сегодня земля снова окрасится в красный цвет.   И этого действительно оказалось достаточно, чтобы через несколько секунд до его раздраженного слуха долетел только стук захлопнувшейся двери. И через мгновение всё пространство снова наполнилось его личным значением слова тишина.     В тот момент он первый раз задумался о том, что конец может быть именно таким.   Разочаровывающим. Невыносимым. И гнилым. Ничем не отличающимся от деревянных половиц, которым рано или поздно суждено было провалиться под воду.   С единственным страхом, что она больше никогда не решится вернуться. А этот короткий жест послужил лишь доказательством, что бывшая гриффиндорка наконец-то нашла в себе силы оставить этот ад позади.   Они так не договаривались. Они вообще ни о чем не договаривались, постоянно перекидываясь упреками, о каждой «неправильности» совершаемой в этот период на основе инстинктов.   Почему-то для него это было важно.   И даже если ему было суждено умереть в тот момент, он не хотел, чтобы эти слова стали последим, что она могла от него услышать. Даже если это и было единственной ёбанной правдой. Единственно возможной в той картине мира, которую он составлял для себя с самого детства. В той, которой он придерживался даже в те моменты, когда остальные делали широкие шаги назад.   Что происходило в голове у человека, который отобрал тысячи жизней и единственным беспокойством которого было отсутствие кровавых пятен на парадной мантии?   Малфой знал, что никогда бы не смог ответить на этот вопрос, просто продолжая на автомате поднимать палочку, всё выше заворачивая мешающиеся рукава. А она лишь могла строить догадки, пытаясь найти подтверждение своих теорий в научной литературе, которая опровергала каждую мысль, словно по капле добавляя бензин в уже и так разожженный костёр.   Но ответов не находилось. Оставалась лишь привязанность обоснованная той же непонятностью, которой никто не смог бы дать правильное объяснение. И на этом держалось каждое её возращение, сопровождающееся его опущенным взглядом, выражающим не чувство стыда, а что-то совершенно противоположное.   Он хотел показать, что ему всё равно, прекрасно зная, что хрупкая фигура напротив – единственная, кто знает всю скрывающуюся в нём правду.   И если он отправится на тот свет, то эту часть её жизни непременно заберет с собой.   Из разряда тех самых скрытых желаний, съедающих душу — заставить почувствовать отсутствие. Чтобы не было мгновения, когда ей будет казаться, что её жизнь снова вернулась в нормальное русло.   Постоянно прикладывать руку к груди, и не понимать — почему ощущение снаружи, так сильно противоположны всему, что происходит внутри? Словно принимать из его рук нож, лезвие которого будет развернуто не по правилам давно установленного этикета.   Он хотел сделать ей больно. Признавая, что всех этих лет ему оказалось недостаточно. И только она бы смогла понять, что в этом заключалась его благодарность.   Оценка её жизни, которая в его системе координат занимала самую центральную точку.   Оценка собственной — вне поля любой из существующих систем.   Вне той жизни, где он так и не смог найти себе нужного места, переделывая всё под правила, существующие только в его голове. Не придавая значения тому, как это рушит весь мир, так плотно выстраивающий вокруг него стены.   Когда-то они должны были рухнуть, с единственной фразой:   — Кто сказал, что смерть это наказание? Я дарил людям свободу, которую никто так и не смог дать мне в ответ.   И решением, которое он принимал в своей жизни уже ни один десяток раз. Он мог поклясться, что в последнюю встречу, она прекрасно понимала, что больше никогда его не увидит. А он не мог оторвать взгляда от маленькой ладони сжимающей грязное стекло.   И больше ни одной произнесенной буквы. Даже не озвучивая три слова, прекрасно зная, какая дата была в тот момент на календаре. Его личный подарок.   Он не любил, когда воздух сотрясало бессмысленное, за столько лет утвердив между ними обоюдное молчание.   Ему хватило её бледного лица, со слегка смазанной улыбкой и нескольких шагов назад, кричащих о том, что она не встанет на его пути.   Ей понадобилось время, чтобы узнать, что это произошло в ту секунду, когда она захлопнула дверь.  Боль навсегда осталась единственной формой его благодарности. Оценить которую была способна только она.