В море тонули корабли

Таких как он не любят. Ими перекраивают свою жизнь.

Его тренировочные футболки доходили ей до середины бедра. Когда она приподнималась на носочках, чтобы достать что-то с верхней полки, Малфой тут же опускал взгляд к её ногам, прекрасно зная, что это лишний раз позволит ему полюбоваться оголённым участком кожи. Если при этом она слегка приподнимет левую ногу, то, дополнительным бонусом, покажется полоска белья. Он не отказывал себе в удовольствии каждый раз просить принести её бесполезную, но крайне необходимую в этот момент книгу, снова расположившуюся так высоко. Будто специально. Лучшая в мире прелюдия, переходящая в бесконечный поток грязных слов, от которых у гриффиндорки каждый раз щёки заливались румянцем. Она продолжала делать вид, что это может смущать. Грязные слова вгонять в краску, а откровенные действия заставлять делать несколько шагов в сторону. Это было лишнее. Ненужное. И этого не хотелось. Хотелось рядом. Близко настолько, чтобы, когда кожа прикасалась к коже, в этот момент кто-то произнёс заклятие двойственных ощущений. И чтобы внутри разрывалось от того, насколько тесно может быть под одной кожей. Одна спальня, как и всё остальное поделённое на двоих. Ненужный пункт в списке перечеркнутых школьных правил, как самая яркая глупость, в сравнении со всем, что происходило за общими дверями. Календарь, по волшебству сменяющий число ровно в полночь, и например 25 марта , где очередной проигрыш Слизерина снова давал лишь напускное раздражение. Золотой мяч, парящий в воздухе, был последним, что могло волновать Малфоя. В тот момент его интересовала только квиддичная форма, подчеркивающая любимые части её тела, и через несколько секунд обязующаяся оказаться на полу. Трахать в знак благодарности — такую хуйню мог сморозить только Забини. Именно поэтому Драко каждый раз гнал от себя подобную формулировку, внимательно рассматривая обнажённые участки кожи и пытаясь подобрать более правильное объяснение своим действиям. Привычным действиям, входящим в список того, что он мог внести в свой ежедневник. Вторым пунктом. Первый не смогла бы заменить даже Третья Магическая война. Ради физического удовольствия? Моральной невозможности? Банальной потребности? Тупой галочки в не существующем списке? Трахать, потому что это была она. Этого было достаточно. Медленно. Растягивая удовольствие, с самого начала, как будто она не имела понятия, чем закончится их очередная ночь. Уничтожающе быстро, сбиваясь с ритма, доказывая обоим, что по-другому никогда не было возможно. Приходить к нему в комнату, жить в ней — разрушение ещё одной ментальной стены, где не остаётся ни единого имеющегося барьера. — Наша жизнь существует в одной комнате. В общем пространстве. В поле зрения друг друга, — она сформулировала это так. Именно поэтому её вещи попадались под руку намного чаще, чем то, что ему было необходимо найти, перед тем как выйти в школьные коридоры. Где никто не догадывался о правде, а сгнившие декорации висели для того, чтобы отпугивать зрителей, интересующихся спектаклем. Она была везде. В мятой одежде на глубоких полках небольшого шкафа. В зубной пасте странного цвета, которая появилась на полочке в ванной. В его постели, где правая сторона по утрам теперь всегда хранила в себе человеческое тепло. В разбросанной по полу одежде, оторванных пуговицах и порванных, зачастую, кружевах. Гермиона часто думала, что комнаты в борделях должны выглядеть так же. Только вряд ли там могли присутствовать изумрудные цвета. Скорее бордовый, так сильно раздражающий Драко, что в привычку вошло стягивать с неё гриффиндорский галстук в первую очередь, лишь бы избавиться от предмета вызывающего базовое раздражение. — Астрономия за 1976 год. Это действительно то, что тебе необходимо для того, чтобы быстрее заснуть? — она в очередной раз одёрнула футболку, понимая, что это не имеет смысла, и заняла привычное место на правой половине кровати. Оно было ближе к окну, и Гермиона всегда наблюдала, как за неплотными шторами просвечивают блики луны. — Глупо просить тебя просто встать на цыпочки, — он откинул книгу в сторону, даже не обратив внимания на обложку, — если ты уже привыкла стоять на коленях, — его губы изогнулись в кривой усмешке, ожидая реакцию на очередное высказывание. Она раздраженно дёрнула бровью в следующий момент, ощущая, как сильная рука привычным жестом обхватила её бедро. Медленные движения вверх вниз, словно тактильный контакт стал единственным из возможных чувств. Слабая ухмылка и более резкое сжатие, вызывающее тихий выдох у девушки, которая, не осознавая своих действий, удобнее устроилась в его руках. Ей всегда приятно. В независимости от того, делает он это медленно или срывается на чересчур резкий ритм. Она чувствует защищенность, прекрасно зная, что собственное удовольствие для него отходит на второй план. — Ты мокрая, — как утверждение, не требующее доказательств. Пальцы легко поддевают края его футболки, и в следующую секунду ладонь плавно ныряет под нижнее белье, вызывая протяжный стон. Каждый раз становится только приятнее. Он проводит пальцами по клитору, слегка раздвигая половые губы, желая убедиться в своём утверждении и через секунду, раздвинуть эти же пальцы перед её носом, чтобы она обязательно увидела тонкую ниточку, тянущуюся от среднего к указательному. — Мокрая, — зачем-то повторяет она, затуманенным взглядом разглядывая, как слегла, подрагивает его нижняя губа и рот вот-вот должен приоткрыться для поступательного действия. Гермиона не отводит взгляда, ёрзая по матрацу, машинально стараясь создать трение и оставить на простыни несколько влажным следов. Малфой подносит пальцы к собственному рту, в секунду слизывая ее соки, и проводя языком по нижней губе, словно боясь упустить даже самую маленькую каплю. Ему нравится. Безумно нравится наблюдать, как подрагивают её веки в удовольствии лишь от одного наблюдения. Нравится видеть лёгкое покачивание бёдер, которое она не могла контролировать. Нравится ощущать вкус на собственном языке и знать, что каждый раз последует продолжение. Ему нравилась она вся. Как наркотик. Когда повторяешь — этот раз точно последний. Последний поцелуй. Последнее прикосновение. Последний секс и даже взгляд в его сторону. Ей приятно. И она не хочет, чтобы существующие обстоятельства стали помехой. В эти секунды она чувствовала себя слабой, отдающейся и подчиняющейся. В эти минуты не надо было контролировать. В эти мгновения он делал для неё всё. — Умница, — Малфой перехватывает тонкое запястье, притягивая ближе к своему лицу, чтобы в момент, когда его пальцы скользнут теперь уже в её рот, он видел каждый отблеск во взгляде. Чувствовал, насколько успел её испортить. Она медленно проводит языком по фалангам, не оставляя без внимания ни единой нуждающейся точки. Прикрывает глаза, чтобы одними губами произнести короткое слово: — Дальше. Потому что каждый в этой комнате хочет продолжения. Его сухие губы соприкасаются с её лишь на мгновение, тут же проводя языком линию по скуле и опускаясь к шее для единственного укуса. Она должна чувствовать. Видеть следы, поддающиеся маскировке. Ощущать тянущую боль от шрамов, лично им выписанных на почти прозрачной коже. Гермиона вздрагивает, ощущая, как он поднял футболку, тут же припав к правому соску. Проводя языком по ребрам. Описывая каждую косточку, словно это холст, на котором было необходимо опробовать новую кисть. Она его личное произведение искусства, на которое никто не имеет права смотреть больше нескольких секунд. Драко знает, что в эти моменты может делать с ней всё, что ему взбредёт в голову, лишь наблюдая за тем, как маленькое тело будет извиваться от наслаждения. Как будут сминаться простыни, оставляя на себе своеобразные отпечатки, и насколько громким будет звук кровати, спинка которой в любом случае будет ударяться о смежную стену. Если бы он трахал её в спальне Слизерина, всё змеиное логово отдало бы последние галеоны из своих хранилищ, желая хотя бы одним глазком посмотреть на то, чего никогда не будет в их жизнях. Гермиона слабо стонет, самостоятельно избавляясь от большой футболки, больше не желая терпеть даже такую незначительную преграду между ними. Она проводит руками по его голому торсу, языком оставляя влажную линию от шеи к напряженной груди. Ловкими пальцами зацепляет резинку спортивных штанов, прекрасно зная, что под ними нет нижнего белья. Мышцы на его животе напрягаются, и бесконечно можно наблюдать, как они преобразуются в линии, будто специально указывая нужное направление. Малфой толкается ближе, головкой задевая её обнажённое бедро и выпуская воздух из лёгких от приятного трения. На ней лишь полоска тонкого кружева, легко разрываемого одним движением пальцев. Гермиона задерживает дыхание, перед привычной резкостью, но замечает застывший взгляд Драко. Ощущает влажную дорожку смазки на коже и понимает, что он вводит новые правила их привычной совместной игры. Ладонь оглаживает её позвоночник, прижимая расслабленное тело к себе. Другая рука слегка оттягивает кружево белья и Гермионе требуется секунда, чтобы ощутить резкий толчок и понять, где именно теперь двигается его член. Она прикрывает глаза, обхватывая руками его плечи и придвигаясь ещё ближе, располагаясь более удобно. Доставляя ему максимальное удовольствие. Влажный стон в ухо, пробежал мурашками по коже и гриффиндорка не может отказать себе в желании опустить взгляд вниз. Это соприкосновение тел совершенно другое. Наверное, она видела такое только в фильмах, которые смотрела втайне от родителей приезжая на летние каникулы. Почти прозрачная ткань трусиков скользила по всей длине, создавая трение, доставляющее ему новое наслаждение. Гермиона ощущала, как твёрдый член скользит по её коже, размазывая больше смазки по бедру. Ей хотелось протянуть руку, усилить стимуляцию привычным движением руки, но по откинутой голове Малфоя и приоткрытым в удовольствии губам, она понимала, что он сделает все сам. Так, как это ему необходимо в данный момент. — Каждая твоя часть… — его речь была несвязной, голос слегка дрожал, а толчки становились неконтролируемыми. — Каждая ёбанная часть. Она обхватила его за шею, губами проводя по скуле. Наслаждаясь. Получая равное удовольствие лишь от того, что он позволяет видеть себя в таком состоянии. Ей казалось, что это продолжалось часами, пока она не почувствовала, как нижнее белье медленно соскальзывает по ногам вниз, и Драко перемещается на кровати, голодным взглядом оглядывая теперь полностью обнажённое тело. Она вся была перед ним. Вся для него. В любой ситуации. — Сделай так, чтобы тебе было удобно, — он провёл пальцами по голой ноге, давая ей право занять ту позицию, которую ей бы хотелось. Гермиона развернулась сама, без слов намекая на желание, вибрацией отдающееся по всему телу. Прогнулась в спине, сильнее разводя ноги и обхватывая ладонями спинку кровати, слегка опуская голову вниз. Она хотела. Хотела именно так. Почувствовать себя использованной, будто подтверждая тот факт, что он ещё недостаточно овладел всем, что касалось её жизни. Влажная головка коснулась ягодиц и Грейнджер застонала, инстинктивно стараясь придвинуться ближе. Сделать, что угодно только бы ощутить привычную наполненность и забыться в сбивчивом ритме, благодаря которому задевались все необходимые точки. Рука крепко обхватила волосы, запрокидывая голову на плечо и проводя губами по виску, теперь находившемуся на идеальном уровне. — Всё как ты любишь. Гермиона вздрогнула от резкого толчка и тут же застонала, сильнее вжимаясь ягодицами в его пах. Идеально. — Пожалуйста, двигайся, — практически шёпотом, лишь бы не спугнуть тот настрой, который он проявлял в эту секунду. Волосы натянулись сильнее, и тишину в комнате нарушило несколько шлепков о кожу. Сразу резких, не дающих настроиться на последующие движения. Свободная рука обхватывала живот, то и дело, проводя пальцами по рёбрам, сжимая грудь, но тут же отпуская обратно. — Ёбанное совершенство. Ладонь опустилась к клитору, и ему пришлось остановиться на несколько секунд, чтобы она не потеряла сознание. Вытрахать всё. Каждую закравшуюся мысль. Ненужные разговоры. Осторожные взгляды. Оставить только то, что продолжало происходить между ними. Только то, что не имела шанса закончиться по простому желанию. — Сильнее, — её голос дрожал, и она почувствовала, как по его груди стекает пот, оставляя липкие следы на её спине. Это слово всегда служит спусковым крючком. В следующую секунду он успевает ухватиться руками за простыню, оказываясь на четвереньках. Член проникает ещё глубже, и Малфлй приподнимает её ногу, изменяя угол. Ему хорошо. Блядски удобно трахать её в таком положении, наблюдая за тем, как вся длина исчезает внутри. Так приятно слушать шлепки влажных тел, резкость которых красными отметинами останется на её ягодицах. Гермиона двигается сама, не пытаясь взять что-то в свои руки, а желая доставить обоим дополнительное наслаждение. Показать ему, что это с ней делает он. Малфой не может оторваться, лишь иногда прикрывая веки, когда её внутренние мышцы сжимаются сильнее. Несколько минут перед тем, как все её тело начинает трястись. Несколько ёбанных минут до того, как он навалится на её спину, чувствуя сперму, заполняющую дрожащее тело. — Сука, — он задыхается. Его тело сковывает судорога, и если бы в этот момент ему задали вопрос — в каком положении он хочет провести остаток своей жизни — Малфой, не задумываясь, выбрал бы именно это. С ощущением, как член сжимает остаточный спазм мышц, а её грудь тяжело вздымается от только что пережитого оргазма. Он бы остался здесь. И не было ни одной причины, по которой он бы мог принять иное решение Даже той, которая всегда занимала первое место.

***

Она дёрнулась от того, что движение его ноги подвинуло одеяло, и то соприкоснулось с голой щиколоткой. На подсознательном уровне Гермиона знала, что бояться нечего. Совершенно голая. В одной постели с этим человеком и палочкой лежащей в другой части комнаты — она чувствовала себя в безопасности. Посторонние звуки лишь являлись ненужным вторжением, в пространство созданное только для них. — Если бы я однажды примерила на себя другую роль? — вопрос в пустоту, без надежды услышать на него какой-нибудь ответ. Заранее получая штамп — риторический. — Я бы лично свернул твою хрупкую шею, не обращая внимания на звук, с которым надломились бы твои тонкие кости. Она не раз думала о том, мог ли он поступить с ней так. Могла ли её фамилия оказаться в собственном списке? Под каким бы она была номером? Использовал ли бы он другой цвет чернил? — Ты уже отдала свою жизнь. — Я не… — Положила в цинковый гроб рядом с моей. Гермиона не любила, когда он шутил о смерти. Ненавидела, с какой лёгкостью говорил о вещах, даже мысль о которых приравнивалась к дороге ведущей на эшафот. — Всё, что учёные столько лет доказывали о понятии любовь, ты перечеркнула одним движением руки. Привычно сообщая, что на любую аксиому у тебя найдется собственное опровержение. Единственная существующая правда. Он забыл упомянуть лишь то, что всё это покрывала чёрная ложь. Все эти дни. Уравновешивая понятия, никогда не имеющие права считаться тождественными. — Таких как ты не любят. Ими перекраивают свою жизнь. Он повернулся на бок, чтобы чётче слышать то, о чём она сейчас говорила. Провёл пальцами по прилипшим к щекам волосам, и убрал пару прядей забившихся в уголке губ. — И швы получаются безобразными. — А иголка постоянно колет подушечки пальцев. — Как у неумелой швеи. — Как у той, кто старается исправить то, что остальные выбросят в урну. Тяжелый выдох. Словно лёгкие очень долго сдерживали в себе воздух, который наконец-то смог вырваться наружу. Это было всем. Словами, звенящими несправедливостью. Отрицанием, слишком активно борющимся внутри, которое не имело право на существование. — Кому это всё нужно? — его ладонь прошлась по обнаженной спине, после чего она сама подвинулась ближе к нему. Вопрос, не имеющий ответа. В темноте она хотела разглядеть его лицо, понимая, что в этом не было необходимости. Она знала его наизусть. Даже если больше никогда бы не смогла увидеть, чёткие черты не имели возможности стереться из её памяти. — Это не имеет значения. Она почувствовала, как сместившаяся рука сильнее сжала простынь. Этот ответ не подходил. Он ожидал услышать что-то конкретное. — Смысл в другом. Малфой хмыкнул, интонацией показывая недоверие, которое не могло присутствовать даже в их самых коротких диалогах. — Это единственно возможное. И никто не сможет повторить подобный сценарий. Ещё хотелось добавить, что ни в одной вселенной. Ни в какой истории. Единично. Не имеющим смысла были слова. Они единственные в этой истории были совершенно лишними. Как не сложи и какие правила не используй — предложений всё равно не получится. Сплошная грязь в отсутствии воды. И лишь разводы, пачкающие всё, до чего случайно дотронешься. Человечное в бесчеловечном. Как забрать бутылку у алкоголика, чтобы осколками вскрыть ему вены.