Легенды Ияра

⟣⟡⟢

Они — непокорные сети,

Омрачившие солнечный свет;

Не унять никому беды эти:

Ураганы им дали обет.

Словно черти, в том жутком сиянье

Ярых глаз принесут они страх;

Власть свою возведут на обмане

Поселив ужас смерти в умах.

Храм богини они сокрушили

Отрекаясь от крови родной

Ненавидеть Её всех учили

Притворяя то мерой «благой».

На земле они властны и в небе:

Никого меж двух рек не щадя,

Их законам не внемлем тот трепет

Что у сердца пригрело дитя… ¹

—Ияр! Ияр! Что за дрянь ты играешь?! — Патрон, я…       — Ияр! Ну сколько нам еще эти сказки зубрить, тошно до невозможности! — от наигранно тонкого стона Шимуна, уронившего голову на разворот фолианта, по амфитеатру прокатился веселый гогот.        Тычок от Су прилетел незамедлительно. Да такой, что нерадивого братца с глухим кваканьем согнуло пополам, а студентов неподалеку от немого смеха развезло по лавкам.              Ияру пришлось несколько раз быстро моргнуть, что бы смысл возмущенного воя пробился сквозь пелену наваждения. Залитая солнцем терраса, рука на струнах. Не зиккурат. Не они.              — Отставить истерики! — лира грозным созвучием подкрепила учительское негодование, которое, впрочем, моментально превратилось в насмешку: — Лентяев скормлю ректору. Лахму и лахаму, назвать легенду сказкой! — изображая праведный гнев, Ияр возвел руки с инструментом к небу так одухотворенно, что стоило бы помолиться.       Или взмолиться? Су, не выдержав, выбрала второе:              — Легенды легендами, но миф о мотыге! — тем временем Никкаль, сидящая на ступень выше, деловито поплевалась на указательный палец и активно зашуршала страницами, − Чему может научить сказ о том, как Энлиль людей из-под земли доставал?              — «О, Мотыга, Мотыга, Мотыга головастая! Мотыга тополиная, зубастая, Мотыга тамарисковая, зубастая!»² — Никкаль, наперевес с тяжеленным собранием муз литературы, вскочила с места.        Таких артистов эта сцена, кажется, не видывала со времен самой постройки. Округляя глаза и активно жестикулируя, Ника навалилась всем весом на плечи Су и лишь чудом не кувыркнулась на пол. Рука с фолиантом грузно опустилась на голову все еще согнутого где-то справа от сестры Шимуна и его очередной то ли всхлип, то ли смешок потерялся в яростном шипении Лихы. Она, оказывается, успокаивающе гладила любимого по голове, а нежные пальцы попали под некультурную раздачу. Ну что за везение!              — Далеко же вы прыгнули. Небось уже и инструментальную партию к нему выучили? — от хитрого преподавательского прищура стушевались даже самые бойкие.        Выдержав паузу, за время которой студенты кое-как успели привести себя в порядок, Ияр вновь взялся перебирать струны. Мыслями он будто был еще не здесь, хоть и гулял взглядом по лицам в амфитеатре. Продолжил только с шумным выдохом, склоняя набок голову:       − Это… Тоже будет на экзамене. И тоже несет в себе мораль! Быть может не столь очевидную, но и очевидность − та еще скука смертная, — он смешно сложил бровки «домиком», откидываясь на спинку стула, и солнечный зайчик от золотой лиры скользнул по рыжим прядям.       Беззаботное выражение, как на зло, держать долго ему не удалось. Даже воцарившееся молчание будто зазвучало в минорном тоне, и нарушить его теперь никто не решался до самого конца занятия.              Восседать аккурат по центру сцены Ияру было очень удобно: студентов видно, как на ладони. Да и после долгих лет выступлений иначе не получалось − о себе напоминала старая актерская привычка. Бывало, правда, что вместе с привычками всплывали и непрошенные воспоминания, и сегодня они особенно настырно лезли в голову. Настолько, что обратить внимание на оставшуюся в пустом классе ярко-рыжую макушку оказалось довольно сложной задачей.              Солнце уже давно перекатилось на запад небосвода. Густая дневная жара стала уступать место вечерней прохладе, а Никкаль, между тем, уходить совсем не торопилась. Пересела повыше, на галерку, и все продолжала листать учебник с напускной заинтересованностью, иногда мельком поглядывая на учительское место. Невозмутимость этой проказницы не могла не восхищать, так что Ияр, в награду, великодушно прервал её «пытку ровной осанкой».              — Никкаль.              — Учитель, Ияр? — она даже как-то слишком быстро подняла голову и еле сдержала порыв расхохотаться точно злодей, в чьи сети наконец попала добыча.        Впрочем, добыча эта оказалась уж больно прозорливой и выпуталась моментально:              — Желание выкроить время для друга в Абсолютно. Забитом. Экзаменами расписании − весьма похвально. Ты ведь, конечно же, не думала заодно пересидеть тут свою летнюю практику, да? — Ияру можно было и не отрывать взгляд от лиры, что бы узнать реакцию: возмущенное пыхтение донеслось до него через всю террасу.              — Да тут расследование хлеще любой научки в архиве!              — «Исследование» может, любознательная ты наша?              — Исследовали мы землицу на геологии, а я здесь расследование веду, душный ты наш, — теперь уже Ияр предпринимал попытки сдержать хохот, — Гляди, даже в библиотеку идти не пришлось. И детектив, и духота, все при тебе! — она вприпрыжку сбежала вниз к сцене, на ходу укладывая книгу в сумку, а оказавшись напротив учителя отрывисто вздохнула, переминаясь с ноги на ногу.              — Садись давай, красавица, — он кивком указал на табурет, который Ника и так уже со скрипом оттаскивала от арфы, — Сказку расскажу.              — Или легенду?              — Или Ниаллу про твои прогулы?              Никкаль на это ахнула, возмущенно хватаясь за сердце, но ближе все-таки придвинулась, а Ияр нараспев продолжил:               — Сказка ложь, да в ней намек! Добрым магам всем урок. Ты свой нос везде не суй − аннунак откусит…              — Ияр!              — … нос, — он прижал струны ладонью и хмыкнул, наконец позволяя себе меланхолично улыбнуться, — Ника, я правда ценю твои старания меня растормошить, но лезть в душу не так что бы правильно, как считаешь?              — Не лезу, а с готовностью протягиваю руку помощи профессионального слушателя. Сам сказку пообещал, между прочим! — Никкаль выудила откуда-то из недр сумки, пышный бумажный сверток с едва заметными пятнышками масла, — Пусть груз будет в животе, а не на сердце, — с лицом отъявленного философа она, кивнув сама себе и аккуратно развернув две румяные мясные лепешки, протянула угощение Ияру, — Остыли, правда… Зато самые вкусные урвала. Видел бы ты эту драку в столовой!..              Терраса наполнилась ароматом свежей выпечки и желудок мужчины заныл в предвкушении долгожданной трапезы. Знала ли Ника, что сегодня Ияр не успел даже позавтракать? Пылкая, с большим сердцем, сейчас она походила на взбалмошного игривого котенка. Он глядел на нее и остатки притворства талым снегом сходили с сердца. Можно было отмалчиваться бесконечно долго, да только причин для этого теперь совсем не находилось.              «Лжец. Ты мечтал ей открыться.»              Никкаль же ждала ответа с замиранием сердца: едва постукивала каблучком о ножку табурета, мысленно считала вдохи. Ияр ведь не откровенничал особо, всё прятался за комедийной маской. Да только от кого?       Она бы вцепилась в его плечи до побелевших костяшек, встряхнула, на сколько хватило бы сил. Закричала бы, что так нельзя, что он сам учил не оставаться со страхами наедине, что паршивый из него учитель, раз не может подать пример. Но она ждала. Училась быть актрисой. Играла в «расследование», по крупицам раскрывая его настоящего. Пусть и выходило из рук вон плохо, лишь бы работало! И в этот раз ей повезло.              Он начал тихо, рассеянно стряхивая крошки с одежды. Гул в коридорах давно стих, а уличный шум тонул в шепоте ветра. Голос Ияра не был надтреснутым или тоскливым, скорее просто… усталым. Таким же, каким он был тем далеким вечером, воспоминания о котором так не вовремя нахлынули сегодня.              

⟣⟡⟢

      Петь днями напролет – работенка не из простых, как бы там ни казалось. К закату уже нестерпимо хочется убраться подальше от чужих глаз, да и говоришь одним штробасом, не желая напрягать горло. Хотя, пожалуй, привлекательности второе только добавляло. Особенно в спальне повелителей, когда хриплый стон звучит ярче любого крика. Когда не нужно говорить, не нужно думать – только слушать приказы, быть кротким, пластичным и касаться, касаться, касаться…              Он покидает их спальню уже далеко за полночь, когда все яства уже съедены, игры сыграны, а крепкое - выпито. Ноги кажутся ватными, и голова наливается свинцом от усталости. Добрести бы до кровати, упасть лицом в подушку и забыться на время короткого сна. Но чьи-то проворные ручки увлекают мужчину за собой, скрывая в тени широкой стеновой ниши, а путь к родной коморке теперь отрезает еще и полотно огромного замысловатого гобелена. На языке еще остается эта противная вязкая горечь: приходится тяжело сглотнуть, прежде чем спровадить очередную «поклонницу». Однако рта барду открыть не удается – женская ладошка находит его губы раньше, пока её хозяйка бегло начинает оправдываться:              — Ияр! Ты прости, что я вот так… — сдавленно шепчет девушка, кидая короткие взгляды за угол, в глубь пустого коридора, — Мне правда очень нужно поговорить! Они все не отпускали тебя, а ведь и так весь день их прихоти исполнял! И правда хуже демонов всяких…              Поодаль из-за стены все еще доносится звонкий смех Энлиля вперемешку с гулким басом Шамаша – единственное, что нарушало хрупкую тишину полусонного дворца. Но беспокойная Сурия будто не верила в это, опасаясь даже тени качнувшейся пальмы за окном.        Она познакомилась с ним на одном из пиршеств, когда впервые служила самим повелителям. Тогда двух взглядов на маэстро ей хватило, чтобы потерять голову. А он пусть и пытался отказать, да только даже дамба под напором этой деви́цы дала бы трещину.              — Солнышко, ну и время ты для уединения выбрала, — ему даже не пришлось выдумывать ласковое обращение – только назвать по имени³. Впрочем, Сурия и была будто соткана из тончайших нитей света: тонкий стан, фарфоровая кожа, водопады белокурых волос. От того с трудом верилось, что она лишь такой же человек, обычная служанка, одна из многих в огромном зиккурате. Прелестница, каких поискать. Характер желал лучшего, но утехи и не обязывали обнажать друг другу души.              — Что?! — лицо вспыхнуло, и даже в темноте румянец читался очень четко. Она одернула руку, в порыве заглушить свой возмущенный вскрик, но беглый взгляд по ладони стал поводом собраться. Бесцеремонно вытирая маленькое белое пятнышко о изнанку гобелена, Сури посетовала тише прежнего:       — Невозможный… Ияр, я серьезно, лахаму тебя подери! Они снова войну планируют, Ияр! И не где-то, а здесь, в столице, прямо под нашим носом, я своими ушами слышала! Ты хоть на миг можешь перестать притворяться идиотом и послушать меня наконец?! — последнюю фразу она буквально прошипела, глядя на немой смех своего горе-собеседника.              Он с нажимом потер глаза, успокаивая дыхание. Взял девушку под локоть, направляя её прочь из ниши и заговорил усталым голосом, не терпевшим более никаких возражений:              — Послушай, Сури, понятия не имею, откуда ты это взяла, но лучше прекращай. Война закончилась, ты это знаешь, хватит верить во всякие идиотские дворцовые сплетни, — произнес и скривился, как от дурной шутки. У страха глаза велики. Он знал это не понаслышке.              А Сурию, пусть и эгоистку с дурным нравом, но ни разу не сплетницу, это возмутило до глубины души. Сердце без того болезненно скалилось каждый раз, как незнакомки купали его во внимании, а все светские беседы вдруг оборачивались флиртом. Она ведь любит его, делает все, чтобы совместные ночи были лучшими в его жизни, хоть бы совесть имел! Но нет же. Невозможный, дешевый, абсолютно пустой.        Мысль, отчеканенная вслух следом, сгущает воздух вокруг них так, что в ушах слышен лишь шум собственной крови, бегущей по венам.              — Так ты свои элегии о жертвах войны только ради денег клепаешь, бард продажный?!              Она сказала это громко, одним рывком. Под боком у тех, кто за эту его дерзость способен лишить жизни. Точно змея впрыснула яд в самое сердце. И осознание этого окатило девушку волной ледяного ужаса, заставило сжаться, виновато опустить голову.       А он отпрянул, невесомым призраком качнувшись в загустевшем воздухе.              — О Тиамат… — едва шевельнула губами, и грудь сдавили невидимые тиски. Голоса за стеной не оборвали свою трель и, лишь убедившись в этом, Сурия поспешила вслед за Ияром, не решаясь теперь поднять глаза, — Кроме меня во дворце об этом никто не слышал, клянусь!.. Знаю, у тебя корысти нет и в мыслях! Просто… просто предупреди их, прошу! Та парочка все продолжала толковать, что эту битву, их личную битву, нельзя проиграть! Что она развернется здесь очень скоро, Ияр, умоляю, люди должны услышать, должны спастись!..              Слова теперь едва ли от него не отскакивали. А мысли… Мысли неслись полноводной рекой, бешеным потоком вздымая валуны скверны из глубин трусливого сердца.              Он совсем недавно стал петь о войне. О смелой и такой глупой девочке, что положила свою жизнь во спасение бесполезной птицы. Маленькой, беззащитной, окровавленной горки перьев. От чего голубка была важнее детской жизни? Какой смысл эта девочка вложила в то хрупкое тельце? Почему он, видавший столько крови и страданий, все еще не может вложить столько же смысла в дурацкие элегии? Почему не может наконец стать таким же смелым?       Ему нельзя было поддаваться порыву, мнить себя глаша́таем истины. Мог ведь просто продолжать слушать приказы, быть кротким. Не подвергаться опасности, оставаться живым.              Он не заметил, как добрался до кровати. Все его страхи и сомнения накинулись разом, точно огромный рой голодной саранчи, и теперь не отставали ни на шаг. Снова.              Так прошла неделя: без городских вылазок, размеренно и спокойно. Правда покой теперь казался гнетущим, а нервы ощущались как ржавые перетянутые струны, что могут лопнуть от легкого касания. Но Судьба-шутница была иного мнения: она для этих струн готовила молот.              — … Все же жаль расставаться с красивыми лицами. Такие всегда в почете, пусть их владельцы и творят что вздумается, — Энлиль промурлыкал со вздохом, поджимая губы от досады.        У барда от этой фразы кровь похолодела в жилах. Он едва сумел удержать переливистую мелодию лиры от фальшивой ноты, бросил все усилия на то, чтобы беззаботная улыбка не сменилась гримасой ужаса. Лишь одно мелькнуло в голове: «Узнали. Убьют.»              — И не надоело жалеть его? Сам ведь недавно убеждал. Ящерице, возомнившей себя драконом, пора спуститься с небес на землю, — Шамаш с трепетом убрал Энлилю прядь за ухо, прижался губами к его виску.       Их любовь на солнечной террасе, среди буйства зелени прекрасного сада, казалась такой правильной. Они буквально дышали нежностью, и этому настроению подчинялось все вокруг: даже птицы будто вторили лире, звонким щебетом переговариваясь в кромке пальмовой рощи.       Барду не было здесь места. Как мертвым душам не место среди живых. Видимо почуяв это, Шамаш, не прерывая увлеченных перешептываний с Энлилем, коротким взмахом руки приказал их покинуть. Невероятно вежлив, как обычно.       Этот небрежный жест в одночасье стал и палачом, и спасителем. Любезно предоставил больше времени побыть в ожидании неизбежного, наедине с отчаянием. Оно не вытеснило разве что крупицу злобы, обращенной к своим мучителям. «Садист поганый.» − ругательство пульсировало маленькой венкой на виске, пока размашистый шаг уносил мужчину прочь из этой вычурной дворцовой клетки. Ему нужно успокоиться, остудить голову и сделать это лучше бы подальше от города, иначе сердце просто не выдержит.              Он шел долго, не разбирая пути, пока редкий лес на окраине столицы не принял в свои объятия. Его здесь когда-то учили разбираться в лечебных травах, готовили к войне. Песни не могут принести пользу на поле брани, залечить раны. Но они лечили его душу, хоть и на короткое время перебора струн.       Лира в руках запела робким голосом, и безмятежность лесной тишины рассыпалась на тысячи частиц. Бард лежал на траве посреди маленькой поляны, подставлял лицо солнцу. День клонился к вечеру, нужно возвращаться…              — Красивая мелодия. Отдыхаешь, Ияр? — Нингаль тихонько села рядом, а ласковый ветер унес ее голос вместе с шумом листвы.              Мелодия оборвалась лишь на мгновение. Нингаль была кротким, нежным цветком, любимицей людей и магов. Она покоряла сердца своей детской наивностью, однако сейчас казалась слишком серьезной, натянутой. Такой же, каким был лежащий рядом музыкант.              — Помешал? — ему доводилось слышать, что лес – излюбленное место госпожи, но ему впервые посчастливилось встретить её вне стен зиккурата лично.              — Что ты, глупости! Твоя музыка… душа на нее сама откликнулась, не смогла пройти мимо, — она все перебирала звенья цепочки на шее, и те мерно поблескивали в ее руке, — Она всегда такая? Будто всевидящая. Хоть и глаз не имеет… — поджала колени к груди, продолжив разглядывать травинки у своих ног.              — Чужая душа – потемки, госпожа Нингаль. Глаза не нужны, когда бредешь в кромешной тьме.              — Да ты оптимист, господин бард, — она беззлобно передразнила его, вытянув из выреза блузки амулет, и улыбка тронула ее губы, — Нельзя же думать, что вокруг одни злодеи.              — Порой сильнее всех нас ранят те, кому мы доверяем больше прочих.              Нингаль как-то странно дернулась, сжимая амулет в руках, и перламутровый отблеск мелькнул в ее ладони.              — Тоже любите жемчуг? Энлиль частенько дарит жемчужные брошки, в знак благосклонности и еще чего-то…              — Знаю. Мне тоже… Но это другая, ценнее всех на свете! — она погладила узор амулета с таким трепетом, что перехватило дыхание. Дракон. Такой же, как на одеждах генерала Кингу.              Нингаль уже спрятала украшение обратно за ворот, поднялась на ноги. Еще казалась слегка задумчивой, но золотые глаза уже пылали огнем решительности. А бард все глядел в туда, где только что в лучах вечернего солнца сверкал серебряный дракон. Сурия была права, никто не знал о песнях. Они вели другую, свою личную битву.              — Ияр? Спасибо тебе, — она улыбнулась ему тепло, как доверчивый ребенок улыбается добродетели, — Твоя музыка и правда лечит. Пусть она поможет и тебе самому.              Она ушла так же тихо: растворилась в волнении зеленой листвы. Этот короткий диалог двух незнакомцев стал таинством, теперь хранимым в их сердцах. И лишь одной судьбе было известно, как эта встреча повлияет на их жизни.              Ияр покинул ту поляну уже другим человеком, отыскавшим смысл.        Он нашел Сурию тем же вечером, и впервые их беседа была такой откровенной, осознанной. Он успокоил ее волнения о войне в столице, а она наконец отпустила его образ из оков своих чувств. Ревность не может удержать того, кто не любит в ответ. Вообще никого не может. Только гниющие раны оставляет на сердце. И пусть влюбленность девушки не была взаимной, она осталась благодарна: теперь ведь точно знала, чего желать, а чего сторониться.              Правда Ияр теперь не узнает, что через день Сури, бегая по поручениям кухарки на рынке, встретит Нингаль у лавки кузнеца. Пугливые глаза любимой госпожи найдут знакомую служанку в толпе и быстро спрячутся за тканью капюшона. Сурия, конечно, не была сплетницей, но она слышала сплетни о предрекаемой ей погибели, и девичья интуиция погнала служанку прочь, к самому Дракону. Он должен был вернуться во дворец уже скоро, но лучше было поспешить. Жаль, сплетни не несут в себе всей правды.              Сурия не догадается, что там, на рынке, это была лишь сценка: в наряде простушки Нингаль упрячет жемчужину у городского кузнеца, попросив заменить ее в амулете на жемчуг из брошки Энлиля. Довольная своей шалостью, госпожа за пару монет попросит мастера сохранить свое перламутровое зернышко, чтобы позже он «сделал для жемчужины новую прекрасную оправу за достойную плату». А Энки поверит в свою победу, когда увидит, как Нингаль расколет амулет своим огнем. Подделка взорвется, обдавая все вокруг густым скопом искр, и никто из Пяти теперь не возьмется думать, что их могли так легко обмануть.              Да только госпожа так и не вернется к тому кузнецу, и жемчужина Кингу затеряется среди прочих заказных украшений.              А Ияр? Ияр на городские улочки со своей музыкой все же возвратится. Отбросит сомнения и наконец начнет по кусочку отвоевывать разум у гнетущего страха. Он будет петь о зверствах на войне Пяти, и тихая скорбь уличного артиста откликнется в чужих сердцах, пролетит по городам белопёрой птицей. Пусть и перья ее вскоре замарают кровавые кляксы…              

⟣⟡⟢

      — Ияр? Так что там с той служанкой, она нашла свою любовь? — Никкаль хлопала ресницами, с интересом вглядываясь в лицо учителя.              Ияр уже с пару минут молчал, глядя куда-то в пустоту вечернего амфитеатра, а потом хлопнул в ладоши, поднимаясь со стула. Ника невольно повторила за ним и встала следом, ожидая продолжения.              — Откуда ж я знаю, она не отчитывалась! А даже если отчитывалась, как знать, говорила ли правду?              — Ну тебя! Еще и мне про очевидность вранья втирал. Интриган!              — О милая ясноглазая Никкаль, не все же, подобно тебе, ходят как открытая книга, — Ияр щелкнул девушку по кончику носа и звонко рассмеялся в ответ на ее протяжное «Э-э-эй!»              — Да-да, чужая душа – потемки, я поняла! Чего дерешься то, злыдень рыжий, — она потерла нос, теперь помогая растаскивать лавки и инструменты по местам.              — А того, что нам встречаются и те, кто позволяет зажечь в этих потемках свет. И лучше бы научиться таких отличать!              — А еще беречь, Ияр. Одних за то, что позволили, других за то, что не побоялись зажечь, — Ника убрала последнюю цитру в ящик, неторопливо оправила одежду, — Спасибо вам за сказку, учитель Ияр. Это было в сотню, нет, в миллион раз лучше любой учебной практики! — она широко расставила руки в попытке показать, насколько огромной была ее благодарность и чуть не споткнулась о свою же ногу, когда шагнула спиной к выходу.              —Иди уже, Ника, — он смеялся легко, свободно: рядом с ней по-другому то и не получалось, — Так и быть, замолвлю за тебя словечко. Шуруй давай!              Они перекинулись еще парой шуток, перед тем как разойтись, и остались с теплым осознанием: этим вечером магия случилась сразу для них двоих. Ведь одной бесстрашной рыжей девочке наконец позволил зажечь огонь тот, кто смертельно боялся навсегда остаться в кромешной темноте.