Легенды Ияра

      Ниалл мог не осознавать этого, доверившись чувству вины перед студентами, но, устроив данный праздник, он сделал более, чем был обязан. День, посвященный радости и грусти. День чувств и эмоций. День жизни: непредсказуемой и нещадной, благословляющей и обыкновенной. Сегодня всем необходимо обдумать произошедшее. Понять, что их существование – нечто бесценное. Что даже грусть, испытываемая и презираемая раньше, будет теперь счастьем.       – Ты смотришь в тарелку так, будто сейчас из нее откроется портал, оттуда выскочат ануннаки и съедят уже тебя.              Никкаль ошарашенно подняла глаза на Ияра, рвущего одну из лепешек, чтобы по кусочкам затолкать ее себе в рот. Весь вечер он сидел почти невозмутимо, крайне тихо, и только сейчас выкинул очередную шутку. По привычке. Потому что он Ияр и это у него в крови. Но если обычно она не знала причин его печали, то на этот раз все было слишком очевидно.              – Ияр… – она поежилась, уже жалея, что задала этот вопрос, но деваться было некуда. – Ты ведь долгое время был возле Энлиля и Шамаша?       – Был.              Подул ветер. То ли от него, то ли от голоса, растерявшего всю эмоциональность, по спине пробежала дрожь. Никкаль сглотнула, раздумывая, стоит ли спрашивать. Еще раз посмотрела на отстранившегося Ияра.              – Почему ты спросила, Никкаль? – спросил он, уже более мягко и терпеливо. – Ты ведь знала.              – Причинив столько боли людям… скажи, они когда-нибудь жалели о своей жестокости?              – Был один случай...       Кровь, плоть и Желание Тиамат смешались с землей, огнем, воздухом и солеными водами...              Но прежде, чем появились люди – создала она из извечного хаоса первый и небольшой край леса, в котором смешались все стихии воедино, превратившись в первозданное подобие мира. Тиамат хотела, чтобы ее дети увидели всё великолепие окружающего их пространства и решили по ее примеру создать такой всю природу.              И первым ее ребенком стала Делия. Среди высоких ветвистых деревьев, расцветающих вместе с ней. Среди птиц, ощутивших первый полет. Среди поднятой потоком ветра пыли. Посередине только что вдохнувшего жизнь леса сидела коленопреклонённая, обнаженная девушка, чей взор был смиренно опущен вниз. Сотворенная из подлинной искренности и доброты, мечты принести самое чудесное из всей волшбы – подарить жизнь, она и была тем самым Желанием.               Тиамат посмотрела на нее с нежностью, и тогда белоснежного тела коснулся солнечный луч, заиграв узорами по ее изящной спине. Девица засмеялась звонким, красивым смехом. Щекотка заставила ее поднять подбородок, и раскрывшиеся изумрудные глаза со своей задорной улыбкой утешили надежду женщины, ведь знала Тиамат – с подобнейшим почтением, переплетенным в глубине очей Делии, вместе с чувством любви и благодарности, будут смотреть все дети на своих матерей.               Черноволосая встала, изумившись первому соприкосновению своих стоп с плодородной землей. Необычное, но столь приятное ощущение свободы и покоя. Обретенная лёгкость, первый раз тронувшая душу, поразила всё внутри, подав энергии и силы телу. Она успела сделать несколько уверенных шагов, прежде чем подступить к прародительнице этого мира, но только не случилось задуманного. Резкий свет разродился вокруг нее малахитовым огнем, спрятав её от всего мира и погрузив в бескрайнюю темноту, длившуюся несколько секунд. И как только исчезла слепящая вспышка – статной походкой вышла к Великой Тиамат прекраснейшая львица. Дивное животное подластилось к ее ногам в знак своей покорности.                – Имя мне Делия, создательница Тиамат. Я – воплощение твоего Желания, я им и являюсь. Твоей волей мне подвластно исполнять их. Такие же бескорыстные и благородные, как и было твое.        Ничего неизвестного не услышала мать жизни, но повелительно кивнула, оказав ей знак своего внимания. И в тот самый миг почувствовало сердце Тиамат неладное — как создание ее, Дели жила в сердце своего творца. И боль, еще не случившаяся, глухим отголоском подсказывала, что не должен мир узнать о ней. Не будет среди детей Тиамат похожих на неё, и места среди них – тоже.        

***

      – То есть, она была наполовину человеком, наполовину - животным? – Лицо девушки изогнулось в вопросе.       – Волшебным животным, – уточнил Ияр. – И могла она исполнять желания любого человека, чья душа была светла, а побуждения добры.

***

      «Желание стало первыми людьми: теми, кто назвал Тиамат Великой Матерью, кто склонился перед ее волей. Она дала каждому свою задачу и силы, чтобы выполнять ее, и они были благодарны ей. Тиамат любовалась ими и давала указания: как жить, как петь и как любить.»              Делия была ее первой дочерью, и хоть не было у нее никаких даров, с помощью которых повелевала бы она стихиями, не было сил, способных уничтожать и создавать, любила та ее бескрайне. Девушка росла, и с прошедшими ночами создавался ее характер – чуткая и мудрая, как животное, спокойная и рассудительная, имеющая волю исполнять чужие желания, в то время как от своих, человеческих, она страдала треклятыми муками. Тянуло ее между двумя мирами – волшебным и обычным, но повинуясь наказанию матери оставаться незамеченной никем, и не выходить за пределы своего дома-леса, она молчала и сдерживала свои горючие слезы.              Но какая мать не заметит страданий своего ребенка? Тиамат смиловалась и разрешила ей появляться среди остальных людей, но только подле нее и в обличии дикого зверя. Так и стала ходить Делия возле той, как верная львица-хранительница. И начались первые годы безграничного счастья. Дети Тиамат привязались к ней, приняв, как друга. В памяти ее навсегда остались моменты, когда приходили они к греющейся на солнце львице, обнимали или вели беседы, игрались и смеялись. Она любила всех, пока очи их были бесхитростными и простодушными. Ласковую Иштар, веселье и задорность которой могли поднять настроение; Энки, влюбившегося в какую-то девушку, и довольно рассказывающего, как добивался он ее сердца; Шамаша, что возбужденно излагал все виды техник борьбы; и Энлиля, что мог молча сидеть, прислонившись к телу зверя, и наблюдать вместе с ней за всем миром.               Но всему приходит конец.              «Как и всякие дети, со временем они стали проявлять неповиновение… Они говорили о свободе и праве решать, о рамках и правилах… Они дерзили и отказывались выполнять свою работу. Тиамат разгневалась. Она поднимала великие воды и топила их, но они осушали моря. Она разрушала великие вулканы и жгла их, но они тушили пламя. Она иссушила землю и наполнила воздух электричеством, но они крепко держались за жизнь. Тогда Тиамат собрала страшное войско и бросила его на своих детей.»       Отвратительная попытка открыть засыпанные пылью веки закончилась нещадным шумом в голове и пронзающей болью. Делия ничего не помнила и с трудом чувствовала, что находится в своем человеческом теле. Еще одна пытка. Глухой вдох, и ресницы раскрываются. Впереди – ничего. Сломанный порядок, невообразимый развал мира. Поломанные стволы деревьев, сожжённая трава, на которой она лежала и смотрела в небо, потерявшее свой бирюзовый цвет, и на появившейся над ним смог.               С адской болью в костях она доползла до поваленного бревна, облокотившись об него. Ничего не складывалось. Все умерли? Она жива? Что случилось в день битвы и сколько прошло времени?               Отрывками воспоминаний всплыли события последних дней и ее последний диалог с матерью, в котором она приказывала не покидать просторов леса, в коем родилась Делия и оставаться там, вопреки всему происходящему сумасшествию, что могло разгореться в любой момент. Она с точностью знала, что имеет в виду Создательница мира, но не понимала, что всё могло закончиться настолько плачевными событиями.               И ослушаться её не имела права юная дева, потому последовала ее наставлению, и скрылась среди густой зелени леса. Леса, чьи корни питал хаос, созданный Тиамат самолично. Он был непросто примером для подражания – он являлся истоком жизни для всех, кто скрывался в нем и искал пристанище. Ее дом был эпицентром мира и символом его природы, защитив от смерти в кровавые часы борьбы. 

***

      – И что? Никто, кроме Пяти, не выжил?              – Выжили. Единицы обычных, ни в чем не повинных людей. Смешав их плоть со своей кровью – они зародили новую жизнь, чтобы расселился человеческий род по землям поверженной матери. Обыденная жизнь восстановилась, а Пятеро стали называться Повелителями. У этой истории множество легенд, но услышанная мною в один миг с рассказом про Делию – она.       – И что случилось дальше? Как она вообще связалась с Шамашем и Энлилем, если они никогда не видели ее человеком?              

***

             Дав себе время осознать, что того мира, в котором она жила, больше не существовало, Делия отыскала в себе силы отправиться к ныне бывшей резиденции Тиамат, где еще в недалеком прошлом она собиралась вместе со своими детьми, дабы отыскать ответы. Это был первый раз, когда она нарушала все клятвы и обещания. Первый раз, когда она вставала на путь отступничества, просто потому что не знала, есть ли смысл опасаться за жизнь. Может, опасность, кличимая матерью, уже произошла с ней, и она потеряла все, что имела? Хотя… имела ли она вообще что-то в этой жизни помимо обещанных ей клятв? Была ли Великая жива?              – Нет… – с горечью простонала она, неосознанно остановившись.       Ее тело онемело от неистовой мысли, пронзившей хлеще любой стрелы. Секунда, как грань между потерей чувств и осознанием противоестественного. Парализующее мгновение перед паникой. И ее приход, привлекший за собой невыносимый крик отчаяния. Она тут же побежала. Босыми ногами, наступая на надломленные ветки, впивающиеся в кожу до крови, падая и поднимаясь с царапинами на коленях, но не прекращая безжалостные попытки… чего? Она поддалась своим инстинктам, своей сути, и как любое животное бежало от… чего?        – Ты не оставила бы меня. Ты не вернулась бы только в одном случае, Тиамат…               Обессиленная, Делия падает снова, и уже не встает, уперевшись кулаками в землю, так и продолжая отрывисто, обиженно и душераздирающе кричать. Пальцы безотчетным рывком хватают траву, вырывая ее с корнями, пока в своей скорбной истерике девушка не начинает бить кулаками по загрубелой земле. С последней мольбой к самой себе она измученно опустила свои ресницы, закрыв очи – больше никогда не открыть их снова.        – Ну и зачем она нам? – голубоглазый блондин неприязненно поднял уголок рта, не понимания побуждений Шамаша, и все же продолжил безынтересно разглядывать искалеченную девушку, повисшую в его крепких руках. В конце концов, он устало, даже вальяжно вздохнул, прежде чем продолжить свою речь. – Может, она уже и мертва вовсе. Лишняя суета.               – Да прекрати ты. Жива она, – процедил мужчина, сам косясь на нее с подозрением. – Еще одна выжившая. Если бы кто-то нашел ее раньше других – было бы лучше? Повелители, не заметившие подыхающее тело у носа своего местопребывания?              – Жалко? Твое желание – спасти эту девку, когда ты днями назад создавал горы из трупов?                – Да.              Он сказал это так гневно, так разъяренно, что Энлиль закатил свои глаза и вовсе отвернулся.

***

      – М-да. И чего она хотела, когда шла туда?              – Не надо осуждать ее, – вставая на защиту той, Ияр продолжил. – Я не думаю, что в такой ситуации можно давать отчет своим действиям. Тем более, она хоть и наполовину, но самый первый человек на Земле по этой… версии. Ей свойственна излишняя эмоциональность. Тяга к грехам. Тяга к всему, что запретно.              – Да, но ведь… никто не заставлял ее оставаться?              Ияр усмехнулся. Где-то внутри высмеял свою потаенную боль, разрастающуюся в вечном одиночестве новыми плодами обиды. Но он умел терпеть, как и держать себя.              – Сбежать от них не получится попыткой смерти, – совсем не тонкий намек, после которого наступила тишина. – Если они сами не захотят тебя убить, и не дадут тебе час на побег.              

***

      Сроком ее лечения был назначен месяц. Месяц, дни которого должны были унести память двух новоиспеченных «правителей» про покалеченную деву, однако, как по условиям проклятья, а не одной из древних легенд, того не произошло.              Как только Делия пошла на поправку, приказали Повелители подготовить ее для личной аудиенции с ними – и было надето на нее черное, роскошно севшее платье, тащившее за собой шлейф вуали, вьющейся поочередно с ее длинной косой. Дорого. Красиво. Ее блестящие, темно-зеленые очи наконец-то украсили настоящие драгоценные камни изумрудов, изящно осевшие в тике на ее голове и бурге на лице. Вся она стала сплошным украшением. Когда ее пригласили к зеркалу, она вздохнула от неожиданности увидеть нечто пленительное… Ее тут же кинуло в жар, тело словно пронзило неведомым импульсом. Где-то пронеслись ноты обиды и разочарования по тонким струнам души. Дели и не знала, что могла быть такой. Красивой. Прекрасной не только внутри, но и снаружи. И тут девушка судорожно, прерывисто сглотнула, отвернувшись от отражения своего с таким мертвенным ликом, что стало не по себе даже тем, кто собирал и готовил ее.              Потому что нельзя. Потому что запрещено. Это все – соблазняет, как человека, а значит ей порочно. Она грустно улыбалась. Чего же все-таки опасалась Тиамат, уберегая ее от того, что могло сделать ее «всего лишь» счастливой? Разве как-то могли навредить ей мелочи, сродни этих? Мысли так вязко и тошнотворно тянулись клубком навязчивостей, раньше не позволяющих лезть к ней в разум. Ибо никто и не показывал ничего из того, что происходило с ней все дни. Добродушное человеческое внимание, поддержка от лиц лечащих, их разговоры обо всем, где, наконец-то, она может поучаствовать. И ведь ничего не произошло. Делия просто побывала в их обыденности, столько лет заточенная клятвами не влезать к ним в жизнь.              Эхом раздавался звон игриво трясущихся украшений на ее теле, пока в сопровождении приставленных к ней людей она шла по мраморным коридорам, ведущим к покоям-обители Шамаша и Энлиля. Эти стены были ей знакомы. Были родными, как и лес, находящийся совсем вблизи. Прошло мало времени, чтобы создать свою резиденцию. Но что будет приятнее, чем занять место своего врага?              Четыре шага и она уже в их покоях. Четыре пальца, которые прижимаются к ключице в знак уважения. И не следа почтения на холодном, непроницаемом лике, коротко склоненном вниз. Она не видела, но ощущение, что ее разглядывают с азартным любопытством, обожгло что-то внутри. Самолюбие и гордость. Обиду и злость. Ей хотелось расцарапать их довольные лица, уничтожить противные, похабные улыбки. Она знала. Ее специально одевали так, как нравится им. Так, чтобы удовлетворить их мимолетный интерес посмотреть на нее не только с уродливыми шрамами и ранами, но и в роли любовницы под стать им.       – Представься нам, – повелительный тон. Уже обыденный для них, но не тот, к которому привыкла Делия. Она решается поднять свой взгляд, чтобы посмотреть причине вселенских кошмаров в глаза. И это стало ее ошибкой. Концом без начала.              Приглушенная темнота. Канделябры с огнем, освещающие лишь их лица. Томная и интимная обстановка, в которой можно было увидеть намного больше, чем при самом ярком свете. Как шрамы, появившееся на лице Шамаша. Как глубокая усталость, читаемая в глазах Энлиля. Как поменявшее их отношение ко всему миру, настолько ощутимое, что повисло в воздухе жутким, удушливым чувством.              – Меня зовут Делия, Великие Повелители, – врет. Нагло, дерзко. Сожалея, что ее вранье не поймут. Сожалея, что ловит чертово дежавю. Как в самые первые минуты своего рождения. Как перед своей Создательницей. – Я осталась одна. Вся моя семья умерла. И если бы не вы, – вздох, попытка успокоиться, – то и мне пришлось бы пойти за ними. Я благодарна Вам.              Они удовлетворенно переглянулись между собой, когда Энлиль поманил ее своей ладонью подойти еще ближе. Видимо, он уже поменял мнение о ее особе, так блаженно и мечтательно разглядывая ныне. Что-то никогда не меняется, как и его безмятежность. И утешало ли это ее, или снова било по самым болезненным ранам, засевшим где-то в глубине, где достать было их невозможно, она, к сожалению, не могла понять.              – Делия, значит... – протянул Шамаш. – Это битва стала для всех нас жестокой. Мы потеряли всех. Почти всех. Очень близких, дорогих нам людей, – голос его едва не дрогнул, от чего Делия, как и в день, когда нес он ее на своих руках, удивилась. Энлиль в знак поддержки перекрыл его ладонь своей, продолжив сам.              – Ты прав. Но это были необходимые меры. Тиамат хотела уничтожить всех нас. Не оставить человеческой жизни на этой Земле. Просто из-за того, что мы не хотели следовать ее правилам, – все его лицо искривилось от воспоминаний, не приносящих никаких удовольствий. Делия четко помнила, о чем вел тот речь. О чем они ссорились. О чем мечтали и молили Тиамат. О свободе выбора. О том, чтобы самим решать, что будет им хорошо, а что плохо. О том, чтобы их право учитывалось. Они хотели жить по-настоящему, чувствуя и наслаждаясь, пока была возможность.              – Тебе было ли это знакомо? Чувство, что тебе запрещают быть тем, кем ты был создан? Человеком, магом… это неважно. Оно знакомо каждому.              – Было.              Слово, упавшее шепотом. Едва уловимое, слышное. Конечно же, ей это было знакомо. Она также страдала и переживала, но только держала в себе. Постоянно терпела и молчала, ибо видела и знала, что Матери нет времени до ее ничтожных проблем, которые росли и давали знать о себе. Иного не могла она сделать. Делия родилась желанием – добрым и милостивым. Как могла черноволосая жаловаться, когда ей подарили жизнь? Как могла сказать слово поперек, разочаровав богиню своей неблагодарностью? Как она могла задеть чьи-то чувства? Слишком мягкосердечная, обходительная, врожденная с призывом исполнять чужое, но только не свое.              Они сказали все, что хотели и молчание, неприятное и колкое, вызвали в ней борьбу двух сторон. Делия вспомнила про генерала Кингу, как ей рассказали, перешедшего на сторону действующих Четверо. Вместе с ним – Пятеро. Не были они знакомы, но Тиамат доверяла ему. Почему же он стал предателем, которым сейчас так боялась стать Делия, поняв их мотивы? Как же было страшно не осуждать их…              – Дели. Исполни нашу просьбу – останься с нами. Мы обеспечим твою жизнь и защитим, подарив дом, который ты потеряла. Это не притворно. И не всем дозволено. Подумай.              Оба они рассчитывали на любую реакцию, осевшей в глазах их гости. Дева не чувствовала, но они болезненно сверкнули своим изумрудным оттенком. Настолько, что наблюдавшим мужчинам показалось это безумным, истеричным. Такая спокойная и с такими дикими, нереальными человеку очами, в которых происходила буря.              – Ваша воля – закон. Я останусь с Вами, если Вы того пожелали.       

***

       – Мне ее жалко. Если верить твоим словам, не кажется, что их держали… благие намерения.              — Это правда. Чуть позже Делия станет их «наложницей». Они часто будут проводить свободное время именно с ней.              – Они ее заставили?       – Нет.       – Нет?!       – Они черствые и злые. Их желание не могло быть использовано ее волшебством. Но она могла остаться, так как это был ее выбор. Оставаться или нет. И, в принципе, нет смысла отрицать того факта, что, получив отказ, Шамаш и Энлиль тут же убили бы ее.       – Но почему же она не выбрала смерть, которую так мечтала получить? Делия должна была возненавидеть их!       – Должна была. Пока они не заговорили о том, что тронуло ее.       – Но заметь: они говорили то, что чувствовали сами. И как очень наивная, верящая в то, что даже во тьме есть проблеск света, она подумала, что сможет их изменить. В ее глазах все перевернулось. Если раньше она видела только побуждения Тиамат покончить с ними, теперь для нее открылась совсем иная сторона. Которую Делия ощущала сама. Но это было сначала. Жалкий порыв. Чистая душа никогда не останется такой, если отправить ее прямиком к злу.       – Про что ты?       – Про то, что падка она на грехи.       

***

      Да, они в действительности стали часто приглашать ее к себе ночами, чтобы развеяться от тяжелых дней, наполненных новыми обязанностями. Времяпровождение, влекущее в себе настоящие бури эмоций для человека, никогда не испытывающего веселье, и находящегося долгие годы в цепях лишь двух крайностей – спокойствия и грусти, было наилучшим для той, чью душу уже начали пожирать собственные дьяволы. Двое окаянных, они баловали ее и не жалели ничего для удовольствия девушки — прекрасные подарки от свободных комнат, дорогих камней, тканей, до почти любой ее просьбы…       Ей казалось это забавным. Помня добрые дни прошлого, сидеть возле их ног, перебирать пепельные волосы Энлиля и заплетать разноцветными цветами. Или обучаться у Шамаша той самой борьбе и слышать его насмешливые, едкие, но комплименты при виде её загорелого, гибкого тела в блеске яркого солнца, когда нежное колено чуть оголится от ткани длинной воинской рубахи при очередном увороте от острого клинка. Или же чувствовать их устами на своей коже, дрожать сердцем от касаний и получаемого внимания. Быть их и телом, и душой. Любить их и верить, что они смогут исправиться… однажды ожить тем, что было мертвой, бледной бабочкой.       И они полюбили ее и привязались. Чувствуя в ней что-то близкое, ценили также сильно, как друг друга или скорее себя самих. Сначала их забавляло, что подобная безвинному небу, столь прекрасная и добрая, с бескрайней любовью ко всему живому, могла она верить в них, не переставать без устали шептать несочетаемое. Терпеть боль, что они причиняли ей, ведь убивали всё, что так было важно для нее. Людей и животных – мерзко и гадко. Она же оставалась. Не перебивалась просьбами отпустить ее, но задыхалась в своих слезах и снова увещевала их в безгрешности их сердец. Мог ли кто-то еще так сильно полюбить их, видя хоть что-то дорогое в их жалких душах? Ведь единственное светлое, что там было – Делия.       Но здесь нет счастливого финала.       Болезнь. Неизвестно откуда пришедшая, но сломившая Энлиля до высшей степени своей ничтожности, стала кармой, пытки избежать которой было невозможно. Тогда Шамаш взял на себя обязательство спасти его. Могло бы быть иначе?       

***

      – Но что же произошло дальше? – с замиранием сердца от неестественного предчувствия спросила замершая Никкаль. Рыжая голова барда поникла на грудь и тот удрученно покачал ею. На губах его мелькнула грустная полуулыбка. Жалели ли они?       — То, что случается со всяким, кто так или иначе заслуживает любви Богов, — безжизненно ответил ей рыжеволосый. Меж ними повисла гнетущая тишина. — В один из дней Шамаш и Энлиль нашли то, что так искали — потерянную хранительницу Желания Тиамат, ту самую львицу с которой провели свою юность... львицу, на которую они теперь смотрели с опустошающей ненавистью. Ветви цеплялись за огненную шерсть, сзади слышалось бешеное ржание коней повелителей. Обычный загнанный зверь... — с расстановкой говорил он, пока глаза Никкаль становились шире и шире. – Сердце её неуемно билось, как когда-то и сердце пришедшей в тупик у отвесной скалы львицы. Задыхающееся от погони животное обернулось за спешившихся всадников...              — Что же, дитя Тиамат, — без толики почтения раздался язвительный голос Шамаша. Взгляд животного на миг пересекся со взглядом другого зверя, человеческого обличия. — Твоя прародительница проиграла эту битву, так позволь же нам воспользоваться данным тебе ею даром — исполнь же наше сокровенное желание, желание своих властителей!       – Ты опоздал, Шамаш, повелитель огненной стихии, – прорычала, словно раненая Делия. Взгляд животного, отчего-то знакомый окаменевшему перед нею Богу, неприятно резанул по внутренней стороне исчерневшей души. Знакомый взгляд. – Сердце твое и сердце того, кого ты так жаждешь исцелить давно мертво. Что тебе исцеление плоти, ежели ты помертвел духом? Матерь Тиамат заложила во мне исполнение всего от чистого сердца и души. Разве же ты, истоптавший по дороге мой дом, мои мхи, мои цветы, можешь это иметь? – кровь прилила к лицу Бога, едва знакомые изумрудные глаза сверкнули в темноте леса. Нечто напоминавшее о том, что имелось, но бесконечно себя изжило мелькнуло в этом взгляде ненавистного зверя, когда черноволосый натянул тугую стрелу на тетиву. Животное не двигалось, находясь в менее чем десяти шагах. Огненный шар искрил на наконечнике.       – Тогда мне не остаётся ничего, кроме как исполнить то, чего заслуживает всякая дрянь Тиамат, – и меньше секунды, чтобы огненный клубок повалил окровавленную тушу на зеленый мох, а обнаженная грудь повелителя затряслась от облегченного смеха. Очередная грязь была уничтожена...       — То, чего заслуживает всякий подобный, – процедил мужчина и обернулся на Энлиля. Тот стоял, скрестив руки на груди и насмешливо наблюдая за разливающейся по земле Матери кровью, как вдруг взгляд его изменился, что не ускользнуло от внимания его спутника. Шамаш, готовый снова зайтись будоражащим кровь смехом и новыми ругательствами, обернулся и... не осилился что-либо произнести, кроме сдавленного полукрика. На земле лежало обнаженное, изодранное огненным клубнем девичье тело Делии...       – Нет... Нет-нет! – он быстро бросил уздцы коня и кинулся вниз к кровавой луже, рекой окутавшей белое тело. Руки его шарили по темным волосам дитя Тиамат. Насыщеннее изумруды, черное роскошное одеяние первой ночи... больше ничего этого не было. Только холодный лоскут кожи.       – Энлиль! Энлиль! – кричал тот, словно друг был где-то далеко, в то время как поражённый мужчина силился сдержать поток кипучих слез. Он безжизненно оперся о столб дерева, чтобы не упасть. – Энлиль... – шептал он, шерстя по лицу девушки блестящими от глупых, скупых слез глазами. Мужское тело в золотой броне затряслось от понимания реальности, вжавшись в маленькое хрупкое тельце покойницы. Нечеловеческий, мужской крик поднял ввысь стаю птиц...       

***

      – Жалели ли они когда-нибудь о своей жестокости? – снова произнес Ияр, поднимая голову на бирюзовое небо, где вверху стремительно рассекали воздух сотни пестрокрылых, таких же, как и в тот день. – Был случай...