Во имя долга

Когда ночь полностью вступила в свои права, в доме на самой окраине деревни раздался детский плач. Новорожденный надрывался от неприятных прикосновений влажной тряпки, смывающей родильную кровь его матери. Повитуха делала свою работу отработанными годами механическими движениями, сама же не отрывая глаз, следила за родителями прищуренным любопытным взглядом. Не видела она на своем веку, чтобы отец семейства так убивался. Нередко при родах случались смерти матери или новорожденного, нередко новый ребенок был обузой для бедной семьи, которой трудно было его прокормить, но тут было дело в чем-то другом. Глава семьи носился по комнате, как пойманный в лесу медведь, сшибая всю мебель на своем пути; когда он подходил к младенцу, лишний раз проверяя, что это мальчик, то взрывался воем, который пугал всех домашних. У повитухи был нюх на нечистые дела, но тут она не видела причин для беспокойств. Она точно знала, что женщина не нагуляла дитя, всегда преданная своему мужу родила ему пятого сына. Эти роды прошли сложно, старуха взглянула на бледную женщину, лежавшую на кровати и на таз с кровью. Пускай она больше не сможет иметь детей, но у нее и так их достаточно. ― Младенец хочет есть, ― проговорила она, передавая ребенка отцу. ― Смочи тряпочку козьим молоком и пускай он сосет ее, твоей жене сейчас нужно отдохнуть. Повитуха собрала свои вещи и вышла из дома, выполнив свою работу, оставляя плачущего мужчину с младенцем на руках. ― Густав, весь твой рассказ похож на бред умалишенного, не вздумай это еще кому-то повторить, а то закидают камнями на главной площади, ― откидываясь на подушки, проговорила женщина, прижимая к себе ребенка. ― Послушай, Агна, я только рассказал тебе то, что слышал от своего отца, а он от своего, а его от своего. Я знаю, что сестру мою забрал молодой мужчина, и больше я ее никогда не видел, она не приезжала навестить семью и не посылала вестей, но родители мои были спокойны и больше никогда о ней не говорили. ― Ты хочешь, чтобы я поверила, что Кровьюпитающиеся выбрали твою семью для своего рода? Рожденная девочка в каждом поколении приносится им в жертву? ― Агна, не кричи! Ты ничего не поняла. Не в жертву, а отдается для союза. Мир только на нас и держится, никто не смеет причинить зла нашей деревне, пока крепок союз с ними. Они нас защищают и от врагов, и от себе подобных. Старший сын берет это бремя на себя, я ― старший, я должен отдать им свою дочь, иначе… ― Иначе что, Густав? ― Смерть придет в деревню, ― шепотом произнес он. ― Она коснется всех, кроме моей семьи, мы будем сами молить о ней, но нас ждет ад на Земле. Тебя, наших мальчиков и меня. Прости, Агна. ― И ты только сейчас мне это говоришь? Я прожила с тобой восемнадцать лет, родила здоровых детей, и только сейчас говоришь, что все мы обречены на страдания? Что я виной тому, что всех ждет смерть? Да, я тогда бы не рожала вообще, если бы знала. ― Я ждал, когда у нас появится девочка… ― Девочка? Думаешь, я бы с радостью отдала ее? Лучше самой гореть в аду, чем обрекать дитя на такое. Свеча догорала, когда в окно заглянул первый лучик солнца и остановился на личике младенца, который сморщил носик, сладко посапывая во сне. ― Мы должны бежать, Агна. Они убьют всех. У нас больше нет времени ― договор длится двадцать лет со дня женитьбы старшего сына. У нас был бы еще шанс, но ты больше не сможешь никого родить. ― Куда мы спрячемся, Густав? Лес ― их мир, горы ― их поселения. Вместо ответа в комнату вломились четверо мальчишек, толкаясь и смеясь, подбежали к кровати матери. ― Мама, у нас сестренка? ― Дурак, мама приносит только мальчиков, ― ответил за мать старший мальчишка. ― Мама, кто там у тебя? Четыре белобрысых головки склонились над новорожденным, приветствуя малыша добрыми улыбками. ― Это мальчик, ваш младший братик, ― ласковым голосом проговорила женщина. ― Мы назовем его Радан, будет он нашей радостью, а теперь оставьте нас. Мне отдохнуть надо. Когда сыновья убежали из комнаты так же быстро, как и появились в ней, мужчина встал и подошел к жене. ― Они придут этой ночью, ― не смотря на младенца, проговорил он. ― Я не допущу, чтобы мои дети страдали. Мы должны. Это наш долг. ― О чем ты говоришь, Густав? Кто придет? ― женщина осеклась и сильнее прижала к себе дитя. ― Откуда они узнают? ― Я сам им дам знак. Они хотят моего ребенка, они получат его. Это наш долг, я рос, понимая, какая ответственность возложена на нас. Мужчина вышел из комнаты, оставив жену с ребенком. В этот день он не пришел к обеду, до заката трудился на крыше, прибивая к ней зеленые листья папоротника и постоянно смотря на солнце, молясь, чтобы оно как можно дольше оставалось на небе. Но небо постепенно стало окрашиваться в красный цвет. Кровавая заря оповещала всех, что наступает время других существ. Люди стремились поскорее доделать все свои дела и разойтись по домам; хотя нападений не было уже сотню лет, никто не хотел быть первым завтраком Кровьюпитающихся. Густав готовился к этой ночи всю свою жизнь: слова, сказанные ему отцом, намертво засели в его памяти. Он знал, что в первый же день должен покрыть крышу листьями папоротника и ждать. Мужчина в который раз с гордостью осмотрел огромную деревню, которая за его жизнь выросла на треть. Крепостные стены были хорошо укреплены, но в этом не было необходимости, врагов никто не видел уже давно. Внутри крепости было безопасно, но те, кто выходил за ее пределы ― рисковали своей жизнью. Разбойники только и ждали, чтобы ограбить смельчака, а Кровьюпитающиеся нападали на него и забирали туда, откуда еще никто не возвращался. Густав выдохнул, закончив работу, и спустился с крыши. Решение отдать им новорожденного пришло ему в голову сразу, как только он увидел своих сыновей. Он не мог допустить, чтобы им было плохо, а младенца он не то, что полюбить, и рассмотреть не успел толком.