Во имя долга

Матиас сидел в углу комнаты, смотрел на жену и проклинал весь мир. Лучия была в сознании, но далеко от реальности - она стонала, крича от боли, но при этом улыбалась и постоянно шептала слова, которые невозможно было разобрать. Все, кроме имени ее мужа. Акушерка обтирала тело роженицы влажной тряпкой, заговаривала ее боль, поила настоями, но на лице женщины была печать смерти. - Мне все равно, что будет с ребенком, слышишь? Я хочу, чтобы моя жена осталась жива, - повторял Матиас снова и снова. Старуха качала головой и ничего не отвечала. За свою жизнь она слишком часто слышала эти слова. Мужчины, обезумевшие из-за страданий жены, забывали, что она принимает все муки ради ребенка, их ребенка. Им не дано понять то, чего они не видят и не чувствуют, дитя для них лишь иллюзия, а жена реальна. Акушерка знала, что если будет стоять выбор, то муж выберет жену. Но не давала им права решать. - Пора, девочка, пора, - проговорила старуха, когда солнце зашло. – А ты иди отсюда, не нужно тебе видеть этого, - обратилась она к Матиасу. – Ступай, я позову тебя. Мужчина встал. Подойдя к жене, он увидел, что та вернулась из мира грез. Лучия посмотрела на него и улыбнулась, успокаивающе, словно говоря, что все будет хорошо, она выполнит свой долг, ребенок появится на свет здоровым. Но бедняжка не смогла произнести ни слова, лишь легко сжала руку мужа. Матиас сидел около двери, слушая крики, отсчитывая секунды. Невозможность ничем помочь жене убивала его. Время шло медленно, стирая все грани. Оставались реальными только стоны и крики жены. Матиасу казалось, что он сходит с ума от монотонного гула боли, пока его не прервал резкий крик, больше похожий на писк. Этот новый звук привел мужчину в чувство, он вбежал в комнату и замер. Кровь... Казалось, что она пропитала все. Красная простынь, алая вода в тазу и кричащий младенец в окровавленных тряпках. Старуха поила Лучию отваром, гладя ее по голове сухой морщинистой рукой. Матиас подошел к жене, благодаря богов, что она жива. Он снова замер, когда увидел, что Лучия лежит с закрытыми глазами, а отвар выливается из ее рта. - Что с ней? Что ты с ней сделала? – прорычал Матиас. - Это не я с ней сделала, а ты. Ей нужно время, чтобы она смогла попрощаться с ребенком, - спокойно проговорила акушерка. Старуха вытерла губы Лучии и поправила ей подушку. Медленно передвигаясь по комнате, она убирала следы того, что в доме были роды. Собрав все тряпки и кинув их в таз, она подложила под девушку новую чистую простынь, накрыла покрывалом и принялась отмывать пол. Младенец спал рядом с матерью, чистый и укутанный в теплые пеленки. - Мати, - прошептала Лучия, не открывая глаз. – Мати, прости, что не родила тебе сына. Мужчина посмотрел на младенца. Его бросило в дрожь, когда он осознал, что у него, старшего сына проклятого рода, родилась дочь. Единственная дочь. - Рада… - Лучия, не говори ничего, тебе нужно отдохнуть. Пожалуйста, отдохни и возвращайся ко мне. - Рада, Мати, назови ее Рада. В честь твоего брата. Я хочу, чтобы она была твоей радостью так же, как и он. - Лучия, девочка моя, все будет хорошо. Все ведь уже позади, роды прошли. Тебе нужно просто отдохнуть, - Матиас шептал жене, растирая ее ледяную руку, целуя обескровленные губы. – Пожалуйста, просто отдохни. Лучия слабо улыбалась и легко касалась свободной рукой лица малышки, наслаждаясь нежностью ее кожи и сдерживая рыдания от мысли, что она прощается с дочкой навсегда. - Помоги ей, слышишь, помоги моей жене. Она должна жить, - Матиас оставил Лучию и подошел к акушерке. – Сделай свое зелье, бормочи молитвы, только спаси мою жену. Ты должна, – он не отдавал себе отчета, что трясет старуху. - Я лишь помогаю младенцам появиться на свет, я не могу возвращать покойников к жизни. Матиас еще не успел понять смысл ее слов, как ребенок заплакал. Пронзительный крик наполнил комнату. Он повернул голову и увидел Лучию - ее глаза были открыты, но не видели больше ничего, а рука лежала на лице ребенка, который судорожно кричал. Мужчина, не помня себя, начал трясти жену, умолять, кричать, приказывать и снова умолять очнуться, но она тряпичной невесомой куклой лежала в его руках. Ребенок не переставал плакать, его крики оглушали. - Сделай что-нибудь, успокой ее. Успокой! – Матиас прижимал к себе жену, не обращая внимания на слезы, которые текли по его щекам. Он укачивал Лучию, которая, казалось, стала еще меньше, убаюкивал ее, устало следя за действиями акушерки. И только когда она подошла к двери, он понял, что старуха закончила свою работу и собирается уходить. - Стой, а ребенок? – прокричал он акушерке. - Он твой, покорми молоком парным и заведи себе новую жену, чтобы был за девочкой должный уход, - проговорила старуха и взялась за ручку двери. - Остановись. Подожди! – Матиас осторожно положил жену поверх покрывала. – Забери ее. Забери себе, я буду платить тебе. Он взял ребенка и подошел к старухе. Она посмотрела на него тяжелым взглядом и покачала головой. - Ты обезумел от горя. Если бы я каждый раз брала ребенка, когда роженица умирает, у меня было бы сто детей. - Забери ее! – взревел Матиас, нависая над старухой грозовой тучей. Его голубые глаза потемнели, он сжимал зубы и тяжело дышал. Казалось, он из последних сил сдерживается, чтобы не убить их обеих. Он прижал дитя к акушерке, заставляя взять его. - Убирайся! Мужчина повернулся к телу жены, но не подошел к ней. Он, словно завороженный, смотрел, как тени от свеч играют на ее лице, оживляя его и наполняя теплом. Но он понимал, что ничто не способно вернуть Лучию, он сам позволил ей умереть. Матиас вышел следом за старухой. Шатаясь, он шел по деревне, пока не дошел до малых ворот ограждения. Сторожевые спали, будучи уверенными, что никто не захочет выйти в лес, а оставаться на улице ночью было страшнее, чем, закрывшись, дремать в башне. Матиас с шумом отодвинул тяжелый засов, дубовая дверь сама стала открываться, а за ней он увидел только тьму. Луна скрывалась за облаками, почти не показываясь и не освещая округу. Ночь тяжелым одеялом лежала на земле. Мужчина бессмысленно шел вперед, сжимая в руке нож, с которым никогда не расставался.