Стены, трещины

Что-то разбудило его, какой-то резкий звук — он качнулся в сторону, осознавая, что задремал на деревянных ступеньках, что ему уже давно нужно быть у Рокэ. От быстрого движения в затылок толкнулась тупая боль, и он поморщился, прижал ко рту костяшки пальцев. Втянул ноздрями воздух — медленно, понемногу, так же постепенно выдохнул. Тошнота следует за спешкой, объяснял ему лекарь. Но невозможно же, каррьяра, всё время выступать медленно и величаво, словно придворная дама алисианских времён. Он и так, кажется, промедлил. Солнце уже понемногу спускается, а когда он только пришёл, стояло высоко, било в глаза. Он хотел дождаться Рокэ, и его, верно, сморило, а Рокэ, увидев, не стал будить… Опершись ладонью о гладкие струганные доски, он хотел было встать, и до него вновь донёсся, должно быть, тот самый звук, разбудивший его. Он медленно обернулся, запрокинул голову, придерживая затылок ладонью. Смеялась женщина — в доме, за кружевом занавесей в распахнутом окне. Занавесь приподнимал и развевал ветер, давая разглядеть край стола, блюдо, доверху полное ягод, алых, бледно-жёлтых и иссиня-чёрных, резное панно на стене. Женщину и её любовника не было видно, но Хорхе и не требовалось угадывать: смеху отвечал знакомый голос, разве что казавшийся чуть ниже из-за непривычной хрипотцы. Слов было не разобрать, но Хорхе казалось, он всё-таки слышит кэналли, не талиг. Что ж, хорошенькая губернаторская родственница, видно, сумела вновь укрепить свои позиции и вернуться в постель Первого маршала. Полковник Дитрих будет рвать на себе волосы от ревности, не говоря уж о бедолаге Понси — ну да куда им угнаться! Усмехнувшись под нос, Хорхе встал на ноги, осторожно спустился и отошёл на несколько шагов от крыльца. Так он ничего не услышит, зато не преминет заметить, как уходит рыжеволосая красотка. Чем раньше он переговорит с Рокэ, тем лучше: ему ещё разбираться с Манриком насчёт фуража. Считает Манрик прекрасно, спору нет, но в лошадях и их потребностях он понимает ещё меньше, чем Жиль Понси в стихах, а губернатору только бы нажиться, подсунуть отсыревшее сено. И всё юлит, кланяется, зазывает к себе… лучше бы приглядывал за сестрой своей жёнушки, пока она не перессорила всех офицеров. Хорхе потирает висок, краем глаза поглядывает в сторону окна. Затворили бы. Или уж настолько друг по другу стосковались, что не заметили? Да нет, тут проще: Рокэ попросту нет дела до толков, до своей или чужой мнимой добродетели. Помнится, кто-то при дворе пытался попенять ему на непристойность, когда он взял в оруженосцы девицу — Рокэ отбрил его так, что непрошеный доброхот готов был сквозь землю провалиться. А из девицы, верно, и впрямь вышел недурной офицер, раз Рокэ таскал её за собой по Саграннам. Расспросить её, что ли… Хорхе стискивает пальцы в кулак. Он сам должен был отправиться с Рокэ в Сагранны, быть с ним при Дараме, у Барсова ока, принимать с ним капитуляцию Адгемара. Если б не клятая голова… как же он так подставился, квальдэта цэра, как же… Он кладёт холодную ладонь на лоб. Никто, в сущности, не знал и не знает рассуждений и планов Рокэ. Быть может, Рокэ в любом случае оставил бы его охранять Варасту — но тогда б он хоть уверен был, что сделал всё, что мог! За плечом с тихим скрипом приоткрывается дверь, вместо шороха шёлковых оборок слышен дробный стук каблуков — не туфельки, а сапоги. Хорхе оборачивается и едва не давится на вдохе, когда к нему чётким шагом подходит корнет Окделл, оруженосец Первого маршала. — Эр Хорхе! — кивок, открытая, широкая улыбка. — Как ваша рана? — Благодарю, — медленно кивает он, — мне намного лучше. Первый маршал у себя? — Кажется, да, но монсеньор приказал, чтобы его не беспокоили до шести часов пополудни — «разве только пожар или нашествие ызаргов», — вновь улыбка, одними глазами. А, ещё бы. Прелестная тубероза заслуживает того, чтобы уделить ей несколько часов. Впрочем, с Рокэ сталось бы и галантно выпроводить даму с тем, чтобы спокойно выспаться до вечера. Или всё же… Да нет, глупость. Такая интрижка была бы совершенно не во вкусе и не в характере Рокэ Алвы. Не он ли говорил, что невинность невыносимо скучна? И разве стал бы он разрушать жизнь девушки, оказавшейся в зависимости от него, ради минутной прихоти? — Мой вопрос не столь срочный, — Хорхе заставляет себя усмехнуться, — я подожду. Как вам кампания? Я слышал, вы успели отличиться? Широкое бледное лицо вспыхивает румянцем; она что-то говорит — он едва вслушивается, внимательно оглядывая её. Одежда в порядке, на мундире ни складки, воротник разглажен, как положено; волосы немного растрёпаны, но это и неудивительно — в хвост толком не соберёшь, и из-под ленты выбиваются. На лице не заметно никаких следов, только губы яркие, словно бы припухшие, и немного потрескались. Бывает — хоть бы и от ветра. Какая, в конце концов, ему разница? С кем бы Рокэ ни спал — его дело. И у девчонки должна же быть голова на плечах… хотя какая голова в семнадцать-то лет? — …это не по мне, просто не по мне, эр Хорхе, — заканчивает она. Серые, чуть навыкате глаза смотрят серьёзно, устало. — Когда окончится моя служба оруженосца, я не останусь в армии. — Чем же вы намерены заняться? Делать карьеру при дворе? — Сомневаюсь, что из меня получится хороший придворный, — она хмыкает. — Я бы хотела вернуться в Надор… или нет, — хмурится. — С тех пор, как я приняла герцогский титул, меня учили скакать на лошади, фехтовать, стрелять и сочинять сонеты. И теперь, кажется, я умею всё это делать чуть лучше. Но о том, как управлять провинцией, я всё ещё не имею понятия. — Так спросите герцога Алву. Он, вероятно, не похож на человека, который не вылезает из бумаг, подсчитывая доходы и расходы, но, поверьте, свои земли он держит в руках крепко. — Вы правы, — она задумчиво наклоняет голову. — Давно следовало это сделать… я всё не могу решиться. Мне кажется, если я попытаюсь что-то сделать для Надора… что-то значимое, а не выпрашивать мелкие подачки, — сглатывает, — то сразу решат, будто я хочу… как отец. — Полно вам. — Был бы перед ним юноша — Хорхе непременно положил бы руку ему на плечо, сжал. — Вы оруженосец Первого маршала Талига — что, как не это, является бесспорным свидетельством вашей верности короне? Снова эта тоненькая морщинка между бровей, так не по возрасту. Должно быть, именно она заставляет Хорхе неловко спросить: — Ваш эр… ведь не обижает вас? — Нет, эр Хорхе. Эр Рокэ относится ко мне с уважением. Всё же этому невзрачному северному личику так идёт улыбка, тёплая, радостная… вот только она тут же вновь сменяется выражением тревоги. — Эр Хорхе, — шаг ближе, — скажите, вы верите приметам? — Чаще да, — с некоторой растерянностью отзывается он. Слегка подаётся к ней, инстинктивно втягивает ноздрями запах — совсем слабый, на грани различимости. Слишком горчаще-терпкий для девицы, слишком цитрусовый для северянки. — Знаете, тот, кто вырос у моря, не может совсем уж не верить. Другое дело, что есть знаки вполне очевидные — и есть те, которые попробуй ещё растолкуй. И только тогда он догадывается, отчего она могла спросить. Ворон и орлан в степи, о которых рассказывали адуаны. Кажется, они упомянули ещё что-то — конь, что ли, под Рокэ споткнулся… — Я родилась в горах, — вскинутый подбородок, лихорадочный блеск глаз, — и я не верю. Не верю! Сказки это, крестьянских детей пугать! — Возможно, так и есть, — он пожимает плечами. Сейчас ему бы хотелось, чтобы она и впрямь оказалась права. — Никто не может знать, что случится с человеком, — она наклоняет голову, выставляя лоб, словно готовясь боднуть. — Один только Создатель. А люди выдумывают всякое — из слабости, из страха. — Боюсь, Его Преосвященство нашёл бы во мне дурного прихожанина, — Хорхе невольно улыбается. Окделл качает головой, пальцы сцепляются в замок. — Извините меня, эр Хорхе, — она наклоняет голову. — Я, наверное… я пойду, взгляну, как там Сона. — Доброго вечера, — он кланяется в ответ, — надеюсь ещё увидеть вас до вашего отъезда, герцог. Он провожает взглядом её высокую, прямую фигуру. Орлан и ворон, степь, смерть, терпкость цедры, смех за кружевом занавески… Можно не верить в приметы, но верить ли в совпадения? Нет, он ни о чём не станет спрашивать Росио.