Стены, трещины

В горле снова защипало, в глазах стало влажно, и, шмыгнув носом, Ричард зло потёрла лицо костяшками, размазывая слёзы. Что ж такое — опять она принимается плакать, хорошо, что никто не видит, что Рокэ ещё с Моро… да что ж тут хорошего? Рана, видно, серьёзна, и, если Моро умрёт… Ну как так можно — опять слёзы. Хоть бы потише, не всхлипывать, а то кто-нибудь беспременно услышит, начнёт хлопотать, притащит успокоительного настоя и, чего доброго, расскажет Рокэ. Рокэ едва не… Рокэ жив. Жив. Он здесь, он скоро придёт. Кровь на камнях, тёмная, густая… Дикое что-то, несуразное, невозможное. Неужели в него в самом деле стреляли, хотели… да, хотели убить — в Олларии, у самого дома! Подлость, кровь, грязь должны были остаться на войне. А здесь ждали. Любили. Осыпали цветами и наградами. И ударили. Создатель, ну почему, так же не должно быть… Вдруг это всё же кагет? Это же мог быть кагет, ведь правда? Хватит уже. Хватит. Рокэ не застанет её в слезах. Она его оруженосец, плакать ей не по чину. Хоть платком бы утереться — но она, кажется, обронила его на мостовой, спрыгивая с Соны. Сона, славная девочка, наконец-то дома, в своём стойле. Глянуть бы, как Пако её устроил. И уткнуться лбом ей в гриву, обхватить за шею, прижаться… Нет уж, только зря тревожить Сону — а Сона ведь тоже испугана и устала, ей нужно спать. А вдруг она не спит, чует, что с Моро беда, ждёт его? Ричард фыркает сквозь слёзы: её саму отправляли спать, а она сидит здесь. Правда, Рокэ сказал, если не уснёшь, выпьем по бокалу. От вина, наверное, станет легче. Если не мыслям, так хотя бы телу. Или можно разыскать Кончиту, попросить её опять приготовить тот отвар. Тогда, после тренировки, он и впрямь помог, спазмы утихли. Весь дом уже спит. Будить Кончиту, жаловаться ей на плохое самочувствие? Выслушивать её сочувственные восклицания — а завтра, чего доброго, она служанкам расскажет? Не по злобе, а так, чтобы повздыхать о герцоге Окделл, взвалившей на себя ношу по силам. Ну уж нет. Сама справится, не впервой. Ричард ведёт ладонью по животу, едва прикасаясь, задерживает на левом боку, где ноет сильнее. Занятно: в Варасте, в горах Сагранны она почти не чувствовала болей. Тело будто знало, что там слабость непростительна — и теперь забирает своё здесь, дома. Дома… неужели её дом вправду здесь? Она хмыкает: интересно, что бы сказал Рокэ, узнав, что она называет особняк Алва своим домом. Слова матушки можно и не угадывать, с ней и так всё ясно. Наверное, надо будет всё же попросить отпуск, навестить Надор. На то, чтобы объехать всю провинцию, потребуется не меньше месяца, тем более зимой, и ещё, конечно, погостить в замке. Айрис, должно быть, ужасно вытянулась. Что бы ей такого привезти — материю на платье, нитку бус, новое седло? Может, не стоило отговаривать Рокэ дарить ей, Ричард, белого коня? Был бы прекрасный подарок для Айрис… Нет. То, что дал ей Рокэ, она никому не передарит. Не сможет. А лошадь у неё уже есть, лучше всех на свете, белый конь остался бы без дела. И потом, белого коня дарит невесте жених, а Рокэ… Мимо крыльца проворно скользит тёмная фигурка. Ричард медленно, грузно поднимается, хватаясь за перила, окидывает взглядом ступеньку, на которой сидела — всё в порядке — и повелительно машет рукой: — Пако, подойди. Молодой конюх подходит к ступенькам, почтительно кланяется: — Дор Рикардо. — Как Сона? — Всё благополучно, дор, сыта и отдыхает. Соскучилась, поди, по родному стойлу, — белозубая улыбка мелькает и тут же исчезает, когда Ричард спрашивает: — А Моро? — Не могу знать, дор, простите, соберано всех выставил, кроме лекаря. Оно и правильно, нечего толпиться без толку… Но, если я что-нибудь понимаю, этот морисский злодей ещё нас всех переживёт, — вновь улыбка. — Но каков соберано! Я-то сам не видал, а парни говорили — ещё бы чуть-чуть, на мгновение промедли, на волос окажись дальше, и пришлось бы выписывать священника, панихиду служить. А соберано — он как чуял… — Много языком треплешь, Пако. Рокэ, уже в свежей рубашке, смывший кровь, стоит перед ними. В растрёпанных волосах, наскоро забранных лентой, поблескивают крупные капли воды. Ричард хочется поднять руку, дотронуться. — Простите, соберано, — Пако кланяется, и Рокэ слегка хлопает его по плечу: — Ступай. Ричард, — переводит взгляд на неё. Глаза на бледном лице кажутся огромными, под ними — отчётливые тёмные круги. В походе было не до сна, а теперь — выстрел… — Моро повезло. Через неделю уже будет бегать. Какой спокойный голос. Очень похоже он звучал, когда Рокэ отдавал приказ взорвать озеро, когда командовал отступление на Дарамском поле — где у них были три из чётырёх шансов умереть. В кабинете темно, тихо. Она садится в кресло, Рокэ разливает вино сам — быть может, давая ей отдохнуть, а может, желая чем-то занять руки. — В первый раз я увидел Моро случайно, — протягивает ей бокал, — ему было четыре месяца. Парнишку собирались убить, чтобы он со временем не стал убийцей. Так, на всякий случай. Я его взял, хотя меня усиленно отговаривали. Мы вместе шестой год, и пока оба живы. Она беззвучно вздыхает. Эр Эмиль говорил, военному не стоит привязываться к своей лошади… или то был Оскар? Ценить — да, непременно, и беречь, и относиться к ней, как к хорошему солдату под твоим командованием. Не как к другу. Она делает глоток, и внутри что-то болезненно сжимается. Потеряв Моро, Рокэ лишился бы частички самого себя — и всё же он им пожертвовал, чтобы спасти собственную жизнь. Упаси Создатель, у неё и в мыслях нет его упрекать! Счастье, что он жив! Просто… Моро ведь самое дорогое, самое близкое ему существо. Он совсем один. И он привык жертвовать малым ради большего. Он и ею когда-нибудь заслонится. А она — заслонит ли им… не Талигойю, та давно истлела в труху, но — Надор? Свои земли, своих людей? Только не себя. Дать Рокэ умереть, а после жить самой — какой прок ей будет от той выторгованной жизни? — Ты сжимаешь губы так, будто тебе больно, — Рокэ слегка хмурится. — Где? Она не сразу понимает вопрос — и, помедлив, невольно усмехается. — Кажется, везде. Ничего, это пройдёт. Я просто устала. — Тебе лучше лечь, — он кивает. — И, если твоё недомогание… Помнишь, весной ты пила отвар, снимающий боль? Я могу приготовить, если нужно. Её щёки заливает жаром так, будто их вот-вот коснётся закатное пламя. Разрубленный Змей, отвар всякий раз приносила Кончита! Неужели он сам… Очень хочется смерить его негодующим взглядом, бросить «нет» и выйти. Ричард смотрит в его глаза, блестящие, обведённые густой синевой кругов, опускает взгляд на кисти его рук под манжетами, белые, с проступившими венами, с длинными, крепкими пальцами. — Да, пожалуйста. В уголках его глаз на мгновение проступают ласковые морщинки, словно она сказала что-то очень приятное. — Я сейчас. Быстрым, лёгким шагом он выходит из кабинета. Ричард осторожно поднимается, рассеянно ведёт ладонью по резному подлокотнику, проходится от стола к окну. Там, во дворе, Пако ведёт под узцы высокого тёмно-серого мориска — видно, на замену, пока Моро не поправится. Что-то странное Пако сказал, пока болтал на крыльце. «Чуть промедлил, и пришлось бы выписывать священника…» Почему выписывать? Кто, кроме кардинала Талига, мог бы проводить — убереги Создатель! — поминальную службу по герцогу Алва? Выписывать — значит, кого-то издалека, значит, здесь такого человека нет… Из Кэналлоа? Зачем? И разве они там не Четверым поклоняются? Проще всего позвать Пако и спросить, что он имел в виду. Хотя, собственно, не всё ли равно? Беда миновала, стоит ли ворошить? Но отчего-то же запомнилось… Что-то поблескивает у камина, сталь рассыпает рыжие отсветы пламени. Меч Раканов. Ричард тихонько усмехается. Надо же, совсем короткий — вроде медвежьего кинжала из надорской оружейной. И тяжёлый, плохо лежит в руке. Таким ещё приловчись ударить… Не стоило, пожалуй, брать без спроса: всё же эту вещь держали в руках анаксы, а теперь она принадлежит эру Рокэ. Впрочем… На привале по пути к Фрамбуа Ричард как-то вошла к нему, задремавшему, и спросила, может ли она взять его лекарскую шкатулку: у молоденького теньента из отряда Эмиля, занозившего палец, вспух нарыв. — Ты можешь взять всё, — пробормотал тогда Рокэ, сильнее натягивая одеяло на лицо, — всё и всегда. Дай поспать. Он сказал, а она услышала, так-то. Из коридора наконец доносятся шаги, и Ричард медленно опускает меч, подходит к дверям. Шаги уже близко, и когда Рокэ входит, он отводит руку с дымящимся кубком подальше, наклоняясь — в тот же момент, когда Ричард вытягивает шею и тянется к его губам. Губы сухие, солёные и очень тёплые.