Стены, трещины

Спрыгнув с коня, Эстебан бросил повод подбежавшему слуге и широким шагом направился к крыльцу. Погода с самого утра стояла премерзкая: ветер едва не сдувал шляпу с головы, брызгал в лицо холодную морось. На торжественной встрече победителей Эстебан, похоже, застудил горло — и уже третий день сипел, но отсидеться дома хотя бы денёк всё не получалось: Килеан, донельзя раздражённый всей этой суматохой вокруг Ворона и его прихвостней, гонял пажей и оруженосца по всей столице с бестолковыми поручениями. Что ж, сегодняшнее могло оказаться хоть немного приятным. Шагнув наконец под каменный навес крыльца, Эстебан деловито повертел в руках пышный, перевязанный золотыми лентами букет, расправил поникший лист. Слуга в ливрее распахнул тяжёлую дубовую дверь, и Эстебан уверенно шагнул внутрь. Отдав плащ и шляпу, ожидая, пока о нём доложат, Эстебан постоял перед зеркалом, пытаясь хоть немного пригладить растрепавшиеся волосы и влажный кружевной воротник. И глаза покраснели — не то от ветра, не то от простуды. Проклятье, ещё пара таких поездок — и привычка Коко пудриться уже начнёт казаться не гайифской причудой, а необходимостью! — Баронесса просит вас, монсеньор. Эстебан кивком отпустил слугу. Провожатые ему не требовались: в этом доме он мог считать себя завсегдатаем, хоть и не в том качестве, какое он предпочёл бы. Впрочем, здесь и его собственный эр преуспел ничуть не больше его самого. Эстебан усмехнулся, вспомнив подрагивающие желтоватые пальцы Килеана, перевязывающие букет. Эр долго мерил кабинет шагами, вздыхал, поминал недобрыми словами цветочницу и незадачливого пажа: одна из роз оказалась подвядшей. Эстебан не понимал его досады: цветок можно было бы заменить в три четверти часа — но на Килеана вновь напал приступ не то скупости, не то хандры. В итоге, не став ничего менять, он послал Эстебана с букетом в особняк Капуль-Гизайль — и Эстебан надеялся, что баронесса задержит его у себя хоть на час. Он охотно бы развлёк её светской болтовнёй — и насладился бы подогретым вином, теплом камина вместо того, чтобы в дождь возвращаться к брюзжащему коменданту. Похоже, прелестная Марианна уже принимала гостей: сквозь неплотно прикрытую дверь салона доносился её оживлённый голос, низкий, глубокий. Эстебан невольно замедлил шаги. — …но знаете, в этом есть и нежность, и смелость. Моя дорогая, вам невозможно не позавидовать — и, по правде говоря, не уверена, что вы нуждаетесь в моих советах, но, разумеется, помогу всем, чем смогу. Её собеседница засмеялась — негромко, но весело, и Марианна подхватила смех. Эстебан рассудил, что это самый подходящий момент, чтобы войти, никого не смутив, и открыл дверь. — Баронесса, вы, как всегда, обворожительны! Я счастлив вас видеть, — он склонился к её руке и, уже выпрямляясь, уткнулся взглядом в фигуру рядом с ней на софе. Фигура была та самая, день за днём раздражавшая его в Лаик: слишком крепкая и долговязая для женщины, слишком округлая для мужчины, обтянутая сукном штанов и колета так, что казалась откровенной до непристойности. Впрочем, с тех пор Окделл заметно изменилась. Бледность сменил матовый бронзовый загар, нелепо обкорнанные волосы отросли и почти скрывали безобразно широкие плечи. Эстебан подавил вздох: разве не довольно она мозолила его взгляд на чествовании победителей, гарцуя рядом с Вороном? Именно у неё в руке был его штандарт, и она то и дело горделиво оглядывала толпу: смотрите, мол, как герцог Алва меня отличает! Было бы чем гордиться, тьфу. — Герцог, — Эстебан наклонил голову, и она ответила таким же кивком: — Маркиз. — Госпожа баронесса, — он почтительно подал Марианне букет, — граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах передаёт вам эти скромные цветы, неспособные сравниться с вами красотой и свежестью, в знак своего вечного восхищения и преданности. Слишком выспренная тирада на вкус Эстебана, но Килеан настаивал, чтобы его сообщения передавались в точности. В букет была вложена записка, полная столь же тяжеловесных комплиментов и отчаянных надежд, — Марианна развернула её с самой очаровательной улыбкой, но Эстебан не сомневался, что записка отправится в огонь тотчас же после его ухода. — Передавайте графу мою благодарность, маркиз Сабве. Прошу, присоединяйтесь к нам! Я прикажу подать ещё бокал. Вы знаете, герцог Окделл научила нас с Коко добавлять в подогретое вино немного яблочного сока — так пьют на Севере, и вкус выходит просто бесподобный. Ещё бы им не добавлять, надо же хоть чем-то перебить мерзостную кислятину. Отвратительнее северных вин только северные женщины, так говаривал отец. Неужели девчонка всё-таки вознамерилась соблазнить Алву — и спрашивает у Марианны совета? Или он уже брал её в постель? «Невозможно вам не позавидовать…» Поди, все кругом сочли вполне естественным, что оруженосец ночует в палатке Первого маршала. Да провались она к тварям — однажды Эстебан уже сыграл с ней шутку, до того весёлую, что ему едва не пришлось смеяться последний в жизни раз. Рубец остался чуть выше сердца, а рука у Алвы верная. Самой девчонке до Алвы как до Гальтар пешим ходом, но Килеана она всё ж таки продырявила, с месяц ходил с обвязанной рукой и не прикасался ни к шпаге, ни к перу. Правда, Килеана куда сильнее боли мучила досада от потери любовницы, которая была почти у него в руках. Интересно, этим он тоже обязан девчонке или она была лишь марионеткой в руках Алвы? — Прошу прощения, баронесса. Как ни жаль мне расстаться с вашим гостеприимным домом — граф приказал вернуться как можно скорее. Верно, на сей раз отправит меня куда-нибудь в казармы или посадить переписывать устав, чтобы я и мыслить не смел о прекрасных женщинах. Марианна смеётся, тёмные глаза лукаво блестят. Окделл вежливо улыбается. Эстебан вновь склоняет голову: — Будет ли ответ? — Передайте на словах, — с улыбкой роняет Марианна, — что я рада и польщена. И что мы с Коко будем счастливы видеть графа — он давно нас не навещал. — Непременно, моя эрэа. Резь в глотке, как назло, напоминает о себе кашлем, и он неучтиво дёргает шеей, прижимает руку ко рту. Марианна смотрит на него с беспокойством — кажется, искренним, и бросает взгляд за окно. — Маркиз, дождь всё сильнее — как же я отпущу вас? Выпейте хоть чашку шадди, прошу. — Благодарю, — сипит он, неловко улыбается, — тогда уж лучше, наверное, вина. Подогретого. — Сейчас же распоряжусь. Она выпархивает из комнаты, шурша платьем, и Эстебану остаётся мерить взглядом лицо Окделл. Да нет, не в загаре дело — она держится иначе. Прежде неловко, нервно подбиралась, как нахохлившийся воробей, а теперь сидит расслабленно, слегка откинувшись, уронив руку на мягкий подлокотник. Смотрит холодно, но эта холодность светски-безмятежная — куда до неё мечущемуся, отчаянному взгляду прежнего унара Ричарда. — Герцог Окделл. Говорить с ней вовсе не обязательно, но отчего-то ему очень хочется нарушить тишину салона. — Граф Килеан-ур-Ломбах передаёт вам поздравления с орденом Талигойской Розы, — кажется, Килеан и впрямь что-то такое буркнул, только к чему теперь эта вежливость? — И я к нему присоединяюсь. — Благодарю вас и вашего эра, маркиз Сабве, — вновь вежливая улыбка. Тебе было страшно на войне? Спросить о таком немыслимо — а ведь ему хотелось бы знать. Как же ты всё это выдержала? Как выдерживаешь сейчас? Ты не должна быть такой, ты должна быть слабой, запуганной, несчастной. Ты должна искать защиты. И я защитил бы тебя. — Как здоровье герцога Алвы? Я слышал о выстреле на улице Мимоз. — Герцог Алва в добром здравии, благодарю вас. Пуля досталась его коню, — быстрое движение бровей, первый проблеск жизни на лице, вылепленном из камня. — Но и конь скоро поправится. — А, закатная тварь в обличье лошади, — хмыкает Эстебан. Окделл, конечно, не смеётся. — И какой раз по счёту тебя хотят убить? — Меня? — Может, Алву, конечно, — он кривится. — Но на его месте я бы тебя за руку водил. Или он не опасается лишиться такого-то сокровища? Если тебя… Если тебя пытались убрать моими руками — почему бы не попытаться снова? По счастью, Марианна возвращается прежде, чем он успевает сболтнуть нечто непоправимое. С ней горничная, у той в руке дымящийся бокал. Эстебан делает слишком большой глоток, обжигает рот, вновь кашляет. Марианна смотрит сочувственно.