Стены, трещины

— Нэн, а Нэн, — звонкий голосок вздрагивает от волнения, — послушай-ка, что я тебе скажу! — Слушаю вас, моя госпожа, — Нэн чинно складывает руки на коленях, пряча улыбку, и тут же замечает: свеча, та, что, посерёдке, почти прогорела. Она тянется к ящику стола. Бетси, старшая над служанками, не любит, когда свечи в ящике убывают слишком быстро — вернее, ей-то что, она не жадная, просто её корит госпожа герцогиня. Ну, если что, Нэн скажет, чтоб спросили с неё самой — на то она нянька герцогских детей, ей и следить, чтоб девицы Окделл не попортили себе глаза. Дейдри, бедняжка, и так щурится — немудрено, работа очень тонкая, самой Нэн уже не под силу, хотя глаза у неё всё ещё поострее, чем у многих в замке, о да, не при герцогине будь сказано. — Да оставь ты свечку! — Эдит придвигается ближе к Нэн, почти прижимаясь боком. — Слушай. Я видела такой удивительный сон, хочу, чтобы ты мне его растолковала. Дейдри нерешительно вздыхает. Похоже, припоминает, что в Эсператии на этот счёт сказано: дескать, грех это — сновидения толковать, за это и в Закат угодить можно. Так, во всяком случае, святой отец говорит — сама-то Нэн читать научена лишь по складам, а сейчас уж и вовсе не разберёт мелких букв священной книги. Ну и что же, ежели Создатель и впрямь воротится судить их всех по грехам, то, уж верно, рассудит, что грех этот на старой Нэн, а не на девицах. А она и без того грешна: девчонкой разве не гадала каждую весну в Литовой роще? Нэн ободряюще кивает Эдит. Та начинает сбивчивый рассказ, а Нэн прислушивается: как будто шаги за стеной? Или показалось? Если нагрянет герцогиня и увидит, что старшей дочери нет, худо будет. Скорей бы Айрис вернулась. Но что ж поделать, если тяжко ей коротать день в четырёх стенах — хоть пройдётся по холодку, лошадку свою на конюшне проведает… — И вот я всё иду-иду, иду-иду, — частит Эдит, — и тут вижу девушку в белом. У неё коса длинная, тяжёлая. Как у Ричард, когда она ещё была Ровеной. И вот эта девушка и есть Ричард, только очень взрослая и красивая. А на пальце у неё перстень с красным камнем. И она поднимает руку — из этого камня течёт кровь, прямо на белый рукав. Мне страшно, я хочу отвернуться, но я не могу на неё не смотреть. А она машет рукой, зовёт меня, и тут с неба опускается большая чёрная птица, закрывает её крыльями и смотрит на меня. И мне кажется, что Ричард теперь и есть эта птица — или что эта птица её проглотила, и я бегу прочь, быстрее, быстрее, и мне жутко и отчего-то очень весело, а за мной катятся камни, большие, тяжёлые, и я тоже качусь… — Про камни ты не говорила, — выдыхает Дейдри. Её серые глаза широко раскрылись, щёки порозовели. — Ну да, потому что ты не дослушала. Испугалась? — Вовсе и нечего здесь пугаться, — Дейдри гордо приподнимает русую головку. — Я скажу, отчего тебе снится такое. Вчера ты до полуночи не возвращалась в спальню — читала «Чёрного гостя», верно? После него и не такие страсти могут привидеться. Бледное личико Эдит вспыхивает. — Опять ты… такая! — Какая? — Такая… старшая! — гневно выпаливает Эдит, и Нэн с трудом сдерживает смех. — Госпожа Эдит, спокойнее, вы уколетесь вот-вот, — она мягко прикасается к кулачку, сжимающему иглу. Батюшка Лит, какие же холодные пальцы — надо всё же поговорить с герцогиней. Хотя бы в комнатах девиц Окделл следует топить жарче. Айрис и Дейдри этой зимой снова кашляют, а если так будет продолжаться, и Эдит никакого здоровья не хватит, хоть она и покрепче… — Госпожа Дейдри, взгляните, узелок. Позвольте, я распутаю. Пальцы проворно подцепляют нить — всю ночь ныли, не давали спать, с утра полегчало. — А сон ваш, милая госпожа Эдит, значит то, что вы очень тоскуете по герцогу Ричарду и волнуетесь за него. Но волноваться вам не нужно: вы ведь помните, ваша матушка получила письмо? Герцог получил отпуск по службе, возвращается домой, и скоро мы будем иметь честь приветствовать его. Вы уже приготовили что-нибудь в честь его приезда? Сестрицы Окделл оживлённо кивают, переглядываются, Эдит спешит показать платок с вышитым вереском, Дейдри вставляет несколько слов о молитве, уберегающей от пуль и клинков, которую она аккуратно переписала на лист белой бумаги. Нэн хвалит их, своих добрых, любящих, старательных девочек, а внутри у неё отчего-то пусто и жутко, как в особенно тихий и морозный день, когда в голубом небе видна единственная тучка и ты уже знаешь, что с ней придёт буря. Быть может, сон Эдит и впрямь ничего не значит. Нэн вздыхает, вспоминая, как тёплая гладкая щека прижималась к её щеке: Ричард уже просунула ногу в стремя, неловко вытянула шею. Граф Эйвон со свитой ждали у ворот. «Никто не хочет, чтобы я была в Лаик, Нэн, — твёрдо сказала она, — но я буду там». Нэн помнит и другое: ночь, рыжий свет настенных факелов в часовне, густая тьма в углах. Незнакомое, угловатое лицо, волосы острижены коротко и неровно. Узкая беззащитная шея, на ней вздрагивает жилка. Всхлип — эхо предательски подхватывает его, но глаза сухие. «Я, Ричард, герцог Окделл, перед лицом Создателя всего сущего клянусь и свидетельствую…» «Нэн, а как же это отец Маттео говорит, что я теперь буду Ричард и герцог Окделл? Это значит, я буду — не я?» Резкий, тяжёлый стук двери прогоняет мысли, Нэн поспешно встаёт и кланяется вошедшей Айрис. Айрис дышит тяжело, прижала ладонь к груди. Глаза блестят, щёки раскраснелись, и Нэн уже знает, что она сейчас скажет. — Едет! Младшие с радостным воплем бросаются к узкому стрельчатому окну. Нэн пытается разглядеть поверх их макушек хоть что-то — тщетно, пока Айрис не зовёт: — Идёмте же! Встретим во дворе. Нэн, ты с нами? — Сейчас спущусь, госпожа Айрис. Вы ступайте, не ждите меня. — Я первая! — кричит Эдит, и Нэн остаётся только надеяться, что девицы не попадутся своей матушке на глаза прямо сейчас — или, быть может, в честь радостного события она не станет их наказывать за «поведение, не подобающее высокородным эрэа». Нэн тихонько подходит к окну, щурится, отыскивая взглядом взглядом пятно — ярко-алое на белом. Герцог Окделл скачет по мосту.