Стены, трещины

Письмо лежало на столе нераспечатанным третий день — желтоватый прямоугольник с тёмным гербом. Из дверного проёма герб было не разглядеть, а эрэа Мирабелла, разумеется, не позволила бы себе войти в герцогский кабинет — но она догадывалась, что это было то самое письмо, привезённое молодым Реджинальдом. Герцогу Ричарду Окделлу от графа Августа Штанцлера. Вид этого письма, брошенного на край стола, пробуждал в эрэа Мирабелле гнев и досаду, не подобающие эсператистке. В своих редких посланиях к ней самой граф Штанцлер пару раз осторожно намекал, что Ричард сторонится общества Людей Чести и будто бы охладел к делу возрождения Талигойи. Мирабелла намеревалась поговорить с Ричардом всерьёз, как только тот приедет домой — но вместо её серьёзного, сдержанного, покорного материнской воле первенца явился юнец в роскошном багряно-золотом плаще, с развязными манерами и громким голосом. Юнец потребовал себе отцовские покои в Гербовой башне, а затем и бумаги, к которым не прикасался никто, кроме герцогини и графа Ларака. Он совершенно смутил беднягу Эйвона расспросами о доходах и расходах герцогской казны, а теперь сбивает его с толку своими прожектами. Он бессовестно сорит деньгами, развращая привыкших к умеренности слуг. Он… «Он герцог, — сказал не далее как вчера Эйвон с печальной улыбкой. — Нам приходится смириться с тем, что нашей юной эрэа Ровены уже нет. И разве не мы с вами, моя герцогиня, этому вольно или невольно поспособствовали? Невинности и кротости не выжить при нынешнем королевском дворе, и им не сразить нашего врага». Эйвон, как всегда, совершенно ничего не понимал. Эйвон представить не мог, каково это — учить свою дочь носить маску день за днём, требовать от своей дочери, чтоб не забывалась ни на мгновение. И верить в неё, и молиться за неё, и ждать — и однажды обнаружить, что ты её попросту не узнаёшь. Поверх прежней маски ещё четырежды по четыре новых, и они приросли так, что не оторвать. И виновна ты, именно ты, никто, кроме тебя. «Так всякий, вырезающий из дерева, или кожи, или холста личину и воздевающий её на себя или на брата своего для увеселения — грешит малым, расточая отпущенный ему срок всуе; но всякий, воздевающий на себя или на брата своего оную личину ради обмана, алкая выгоды, — грешит великим, и ввергнут будет в пламя Закатное, и не омочить воде его ног». Мирабелле будто бы даже дышится свободнее, когда герцог Окделл отлучается по делам. Создатель ведает, откуда у него взялось столько дел в эти несколько недель: как будто бы всё спокойно; последним, что требовало вмешательства Эйвона, был падёж скота в Старом Горике месяца полтора назад. Эгмонт тоже любил разъезжать по своим землям, выслушивать жалобы крестьян и судить их споры. И развлечься он любил, о да, добрый тан Эгмонт, выпить со своими людьми пива, позвать смазливую девчонку вместе сплясать у костра. Всякий скажет, что при добром тане Эгмонте в Надоре славно жилось. Куда лучше, чем сейчас — под тройным налогом. Создатель, прости ей её непрощение. Прости ему… всё прости, чем бы он ни согрешил, и прими его в Рассветные Сады. Мирабелла молится, беззвучно шевеля губами. Следовало бы подняться в часовню, преклонить колени перед алтарём Его. Лень и небрежение — ещё один грех, но она хочет дождаться Ричарда с прогулки. Каким бы своевольным и суетным он ни сделался, пока он ещё ни разу не опаздывал к общей молитве и ужину. Значит, скоро придёт. Не иначе как опять извалявшийся в снегу, непристойно растрёпанный, и сёстры такие же. Материнскому наставлению не пробиться к сердцам девочек, пока рядом их брат, поставивший себя выше всех в замке. Но ведь он и впрямь выше, он герцог, пускай и не в совершенных летах, но Эйвон заглядывает ему в лицо, и прислуга бросается исполнять его приказания, и не сама ли она, Мирабелла, желала этого? Звонкий голос доносится издалека, эхо подхватывает смех — по древним стенам будто пробегает дрожь. На сей раз герцог Окделл является в подобающем виде — должно быть, оттого, что он не с сёстрами, а с Реджинальдом. Что-то втолковывает кузену: — …так что на бордонскую породу я бы не стала рассчитывать, не говоря уж о марикьярских пёстрых. Марагонские — лучший вариант. Они неприхотливы, переживут холода, и шерсть у них густая — но гораздо мягче, чем у наших. Если перевезти летом хоть голов двадцать для начала… — Всё же они обойдутся в немалую сумму. Да и переживут ли дорогу? — Значит, послать толковых людей! Объяснить им как следует. Чтобы мои надорцы — да не справились с овцами? — задиристо, по-мальчишески, вскидывает подбородок и тут же почтительно кланяется: — Матушка. — Эрэа Мирабелла, — кланяется и Реджинальд. Мирабелла слегка кивает: — Реджинальд, ступайте в обеденную залу. Мы вскоре к вам присоединимся. Ричард, мне нужно переговорить с вами. Она ведёт Ричарда не в Гербовую башню, а к себе, в комнатку, где она привыкла заниматься расчётами и вникать в бумаги, требующие её подписи. Там только стол, два кресла, жёстких, вытесанных из надорского дуба, и гербовый вепрь Окделлов, бесстрастно глядящий со стены. Мирабелла зовёт слугу и приказывает принести ещё свечей. Это не уловка, не попытка оттянуть начало разговора. Она привыкла смотреть в глаза, ясно видеть лица — и домочадцев, и слуг. — Ричард, — наконец начинает она, — я вижу, вы поддаётесь гордыне. Взгляд Ричарда прямой, спокойный. Лёгкий наклон головы — покорность, внимание. — Гордыне, матушка? — К моему глубокому сожалению. Вы пренебрегаете дружбой людей, с которыми нашу семью связывают давние, крепкие узы. Людей, заслуживших глубокую привязанность вашего отца верностью Окделлам и Талигойе. — Вы говорите об эре Штанцлере, матушка? — В первую очередь о нём. Вернувшись в столицу, вы даже не нашли времени посетить его. А ведь эр Август, поддерживая нас, рискует не только своим положением при дворе, но и своей жизнью! Неужели военная слава вскружила вам голову настолько, что вы позабыли об этом? Помните ли вы ещё, кто ваши враги? — Мои враги — все, кто угрожает Надору, — вновь почтительный кивок. — Моей семье, моим людям, моим землям. — Талигойя превыше Надора, — сухо отвечает Мирабелла. — Пока у власти Оллары, в Золотых Землях не воссиять истинной, праведной вере. И Надору не увидеть процветания. Нас задушат. А Оллары остаются у власти, пока живы Дорак и Ворон, — она сглатывает. — Вы, может, полагаете, Дорак забыл о нас? Или изображаете преданность короне, чтобы усыпить его подозрения? Вам этого не удастся. Взгляните, — двумя пальцами она берёт с верха стопки бумаг маленькую записку, — вот это я получила в прошлом месяце, когда начала переписку с Рокслеями и Давенпортами. Дорак, извольте видеть, заявляет мне, что любые договорённости о том, кто станет отцом следующего герцога Окделла, недействительны, и что он сам сделает выбор! Ричард протягивает руку за запиской. Крупные белые пальцы слегка вздрагивают, но он едва пробегает её взглядом и поднимает голову — лицо побелело и перекошено гневом. Мирабелла, кажется, никогда ещё не видела… — Матушка, — голос тихий, губы едва разжимаются, — верно ли я понимаю, что вы, не уведомив меня, начали переговоры с семьями моих вассалов о том, кто станет отцом моего ребёнка? Мирабелла выпрямляется в кресле. — Это моя обязанность — позаботиться о том, чтобы род Окделлов продолжил достойный дворянин. Вы слишком юны и неопытны, и потому… — Я — герцог Окделл, — чеканит Ричард, — и мне выбирать, кто даст жизнь моим сыновьям. Кардинал не вправе в это вмешиваться, и я… спасибо вам, матушка, что предупредили меня. Но и вы не можете решать за меня. В висок тонкой иглой ввинчивается боль. Вот опять — Ричард, уподобляясь гербовому зверю Окделлов, упрямится там, где не следует. — Я надеюсь, Ричард, вы понимаете, что в подобном деле не может быть места увлечению, случайной сердечной склонности или поверхностному, непродуманному расчёту. Ваши сыновья определят будущее рода Окделлов. Любая ошибка непростительна. — Я понимаю, матушка. Я сделаю всё для жизни и благополучия Надора. Ричард слабо улыбается: — Во всяком случае, сейчас нам, кажется, не о чем спорить. Кардинал хочет решить мою судьбу сам. Интересно, рассчитывает ли он на то, что я погибну раньше — или хочет отдать меня и Надор кому-то из «навозников». — Создатель убереги, — вырывается у Мирабеллы. — Непременно поговори с эром Августом. Если кто и знает, как разрушить планы Дорака, то только он. — Да, матушка, я поговорю с ним. Ну что ж, хотя бы это улажено. Можно идти к ужину — должно быть, в зале уже заждались. — И спрошу эра, — слышит Мирабелла, уже сделавшая движение, чтобы подняться. — Возможно, кардинал делился с ним планами. — Этого… подлеца ты ни о чём не спросишь, — выплёвывает Мирабелла. — О делах Окделлов он не должен знать. — Но кардинал же знает, — простодушно возражает Ричард. — Герцог Алва тоже мог поинтересоваться. — Поинтересоваться?! — к щекам приливает кровь. — С какой стати ему интересоваться… таким? Может, он и беседы с тобой ведёт — о детях, о… плотском? Ты что, совсем потеряла стыд?! Ричард сглатывает. Её лицо вновь белеет. — Позвольте заметить, матушка, в военном лагере ведутся речи и на более фривольные темы. Офицерам они привычны. Это должно быть правдой — но страх, жгучий, утробный, не унять несколькими словами. Мирабелла давила его в себе с того самого дня, как узнала, что её дочь попала к Кэналлийскому Ворону, растлителю, совратителю — и страх наконец пополз наружу, высунул свою уродливую голову, впился когтями под рёбра. — И Ворон… не обращает на тебя внимания? Ты не даёшь ему повода — не заговариваешь с ним, не… улыбаешься ему? Держишься от него подальше? Вновь эта злая усмешка, перекашивающая рот: — Если б он хотел взять меня силой — взял бы, уж поверьте. И ни вы, ни ваш эр Август ничем бы мне не помогли. А для успокоения души вы сказали бы, что я сама виновата — улыбнулась, наверное. Или заговорила с ним о детях и о плотском. Или не прочла молитву достаточное количество раз. Не правда ли, матушка? У Мирабеллы перехватывает дыхание, в ушах тонко звенит — она не верит тому, что слышит. — Как… ты смеешь… — Оо, — Ричард смеётся, закидывая голову, — я пару раз спрашивала у него то же. Когда я только пришла к нему в дом и он меня ужасно раздражал — как и я его, должно быть. Он не дал мне умереть на дуэли, когда меня хотели убить семеро моих однокорытников. И учил меня фехтовать. И рассказал, как убил моего отца. Укол в сердце убивает за секунду. За сколько убивают Багерлее и Занха? Спросите об этом эра Августа, матушка, он ведь всё обо всём знает! В горле пересохло. Мирабелла глотает воздух. Она раскрывает и закрывает рот, она рыба на суше, вытащена, выпотрошена. — Я завтра уезжаю, — говорит Ричард. На её лбу блестят крупные капли пота. — Я ещё не была в деревнях за Лебединкой — объеду их, и возвращаюсь в Олларию. Надеюсь, через несколько месяцев я пришлю за Айрис — пожалуйста, не чините препятствия её отъезду. Поклонившись, она выходит. После ужина, короткого и очень тихого, Мирабелла поднимается в часовню и проводит положенные минуты в молитве. После ложится спать. Утро серое и стылое, Мирабелла вновь сидит во главе стола, вновь, поворачивая голову вправо, смотрит сквозь багряно-золотой камзол, будто там уже никого нет. Ричард не поднимается к ней проститься — видно, уже всё сказала вчера. Мирабелла, впрочем, и не надеялась, что та окоротит свою гордыню и решится просить прощения. Когда алое пятно сливается с серым небом и снегом, Мирабелла отводит взгляд от окна, прижимает ладони к лицу и плачет.