Стены, трещины

Хуан думает: проще всего было бы пристрелить прелата и бросить его труп через забор. Если бы можно было ручаться, что это сработает, он бы так и сделал. И пускай бы соберано потом судил его. Но он не в первый раз видит толпу, жаждущую крови. Труп может утихомирить их, а может только сильнее разъярить. Бездельники под окнами ждут с вечера. Увидев, что им лгали, только пуще взбесятся. Злобе понадобится выход — а толку вымещать её на мёртвом, когда в доме прячутся живые? Их бы шугануть как следует. Появись солдаты — черноленточники тут же кинулись бы улепётывать, но солдат нет, а Антонио ушёл уже три часа как. Не добрался до казарм? Килеан попросту струсил? Килеан среди тех, кто подстроил эту резню? Последнее кажется Хуану самым вероятным. Но политика — дело соберано, он будет разбираться с ызаргами, когда вернётся. Дело Хуана — отстоять дом. И сберечь оруженосца соберано. Хуан подходит к окну медленно, боком, смотрит в просвет за неплотно прилегающей шторой. Уже светлеет, и народу с факелами ещё больше. Подтягиваются потихоньку. Сейчас уже не выберешься, в листве каштана заметят ползущую человеческую фигуру. Да, попробуй-ка сбереги того, кто сам лезет на рожон! Хуан ругается сквозь зубы и тут же усмехается. Может, дор Рикардо и права, что не попыталась уйти по крышам следом за Антонио. Где сейчас безопасно в этот проклятом городе? А захочешь убраться из него — наверняка черноленточники поджидают близ каждой заставы. Особенно если Килеан и впрямь заговорщик. «Не бывать тому, чтобы чернь загоняла герцога Окделла, как кабана на травле, — сказала девчонка. Голос не дрожал, дрожал подбородок. — И отца Оноре с братьями я не брошу». Хуан смотрел на неё и вспоминал Пахиту из Нарильи. Самая отчаянная девка была. Головорезы шли за ней, как бычки на верёвке. Не счесть тех, кому она прострелила башку. О нём самом врали много лишнего. Живым товаром он никогда не промышлял, обходился камушками, тряпьём и специями. А вот Пахита возила невольников, и наживалась за один рейд так, как другим хорошо бы хоть за три. В ней и дерзости было столько, что на троих мужчин хватило бы. Каррьяра, знать бы, когда вспомнишь былые весёлые деньки — под старость, когда служишь управителем в столичном особняке соберано и кинжал из ножен вынимаешь только чтобы показать молодняку: ты ещё стоишь кой-чего. Всего золота не добудешь и не прокутишь, всего вина не выпьешь — Хуана-Темерарьо, готового поставить свою башку против пары таллов, давно нет, а благородный рэй Суавес ох как не хочет помирать. А кто хочет? Дор Рикардо, что ли? Ей жить, да радоваться, да соберано по ночам обнимать. «Приготовь мушкеты и порох, Хуан, — распоряжалась дор Рикардо. — Стрелять, думаю, лучше из окон второго этажа — давай осмотрим комнаты». И они выбирали, откуда удобнее выцеливать, и Хуан всё думал, будет ли толк, если переодеть дора Рикардо в пажа. В темноте, пожалуй, сошло бы, но при свете дня будет заметна белая кожа и светлые волосы. А кто ещё здесь северянин, как не оруженосец? «Когда полезут, начать с самых горластых, — резонно предлагала она. — Может, растеряются, оставшись без вожаков». Хуан соглашался, проверял мушкеты, посылал за порохом и водой. Не ровен час, какому-нибудь бездельнику придёт в голову поджечь дом и выкурить тех, кто скрывается внутри. Впрочем, для этого лигистам сначала придётся прорваться за ворота. Преподобный уже раза два порывался выйти к ним сам — дор Рикардо останавливала. Старик почти смирился с тем, что придётся умереть, но и ему отдавать концы не хочется. Он всё твердит про милость Создателя — дескать, уповает на неё. Хуану мало дела что до Создателя, что до Леворукого. Закат так Закат — да только соберано разыщет его даже там, если оруженосца растерзает толпа. Не будет тогда Хуану ни покоя, ни прощения. Вон, стучат. И вопли громче стали. Ещё раз выйти. Сказать, что нет здесь никого. Послать к тварям. Доложиться дору Рикардо. Дор Рикардо уже выбрала драться, а не прятаться. А он помнит, что сделали с Пахитой солдаты Франциска, когда она наконец попала им в руки. Дор Рикардо у себя. Хуан стучит в дверь — отзываются не сразу: — Войди. Она перед зеркалом, пристёгивает орден Талигойской Розы к чёрному бархату колета. — Что там? — Они требуют, чтобы их впустили, — говорит Хуан. — Вот-вот начнут ломать ворота. Дор Рикардо медленно ведёт костяшкой пальца по подбородку. — Навязать им наши условия? Впустить одного или двух, а отца Оноре и братьев увести куда-нибудь в подвал? — Если открыть ворота — наверняка попрут всей толпой. — И мы сами лишим себя преимущества, — кивает. — Занимайте позицию, Хуан, и командуйте вашими людьми, — она направляется к выходу, — а я поговорю с этим дурачьём. Хуан встаёт перед ней прежде, чем она успевает дойти до двери. — Нет, дор Рикардо. Вы к ним не выйдете. — Хуан, — она морщится, как от зубной боли, — последнее, что нам сейчас нужно, это пререкания. Я оруженосец герцога Алвы, в его отсутствие я вправе вам приказывать. Вы ведь не станете этого оспаривать? Пока они не сломали ворота и мы не начали в них стрелять — я хочу попытаться не допустить кровопролития. Я — герцог Окделл, кавалер ордена Талигойской Розы. Пусть они видят, что я не прячусь за чужими спинами. Хуан даже не уверен, что это не сработает. Толпа — самая непредсказуемая стихия. В девчонке легко могут увидеть и ведьму, и святую. Единственное, в чём он убеждён твёрдо — соберано проткнёт ему горло, если он сейчас её пустит. Проткнёт и прав будет. — Вы отличный стрелок, дор Рикардо, — он не сдвигается с места. — Вы понадобитесь здесь. Она хочет что-то сказать, но осекается. Прислушивается. Шум как будто стихает. Сквозь него прорываются отдельные голоса — и отчётливый звук выстрела. За ним — тишина, непривычная, оттого жуткая. Хуан бросается к окну. Встаёт всё так же, боком, и осторожно поддевает пальцами занавесь. Тёмная, пёстрая толпа перед домом медленно расползается. Мигель и Антонио распахивают тяжёлые створки ворот, и на двор въезжает кавалькада. Впереди всех — соберано в чёрном дорожном камзоле. — Дор Рикардо! — Хуан оборачивается к ней. Но она тоже у окна, тоже видит, и бледное лицо заливает краска. — Эр Рокэ. Эр Рокэ вернулся! Он обещал быть через месяц! Хуан пожимает плечами — и выбегает в коридор, мчится вниз по лестнице, встретить соберано, убедиться, не ранен ли. — Я смотрю, в моё отсутствие дом наводнили гости, которых я не приглашал, — Рокэ уже в холле, бросает перчатки Энрике, пажу — мальчишка тоже весь светится от счастья. — Надо полагать, это дела моего оруженосца? Квальдэто цэра, да он на ногах едва держится. Но, кажется, цел. От него разит потом, и волосы, слипшиеся, в дорожной пыли, кое-как стянуты в пучок. Рокэ смотрит на Хуана и выразительно поднимает взгляд на верхний этаж. — Цела, — говорит Хуан. — Дор Рикардо командовала обороной особняка и… достойно держалась. — Спасибо, Хуан, — Рокэ кладёт ладонь ему на плечо, крепко сжимает. Дор Рикардо спускается — медленно, цепляясь за перила. — Эр Рокэ, — а голос ничего, звонкий, чуть-чуть подрагивает. — Здесь отец Оноре, брат Пьетро и брат Виктор. Они просили убежища… прошу вас, не выдавайте их. Соберано приподнимает бровь. — Прескучное общество, полагаю. Но они ваши гости, вам и решать, что с ними делать. Кончита, — он поворачивает голову, — распорядись, чтобы нагрели воды в купальне и приготовили постель. — Уже, соберано, — Кончита низко приседает, смотрит на него с восторгом, обожанием и жалостью одновременно — только у баб да девиц так получается. — Хуан, как только появится человек от Эмиля или кто-то из моих, сразу ко мне. Не буду просыпаться — будите, хоть водой отливайте. — Слушаю, соберано. — Что касается вас, Окделл, — он переводит взгляд на её осунувшееся лицо, — я полагаю… И замолкает. Смотрит, смотрит. И вдруг дёргает её на себя, обхватывает обеими руками, прижимает — так, что она лбом и носом утыкается ему в грудь. И тоже его обнимает, за пояс, ведёт ладонью по его спине. И оба молчат — дышат только громко, часто. Хуана что-то с силой тыкает под лопатку. Это Кончита — а Энрике уже торопится убраться от неё подальше, потирая краснеющее ухо. — Ты отчего это глазищи выкатил, как сыч, рэй Суавес? — шепчет Кончита. — Дела, что ли, нет? Так помоги мне, распорядись, чтоб покои соберано проветрили хорошенько, можжевельником выложили. Хуан закатывает глаза. Доре Консепсьон только повод дай, она весь дом к рукам приберёт, а сама и рада заглядываться, как соберано с амантой своей милуется. — Идём, — бросает Хуан и резким шагом направляется к лестнице.