Стены, трещины

— Странно это, — слышит Рокэ. Пальцы медленно перебирают его влажные волосы, поглаживают. Он медленно поворачивает голову, подставляясь, чтобы удобнее было трогать его — и чтобы прижаться влажной щекой к тонкому льну рубашки, потереться. Он чувствует, как сбивается чужое дыхание — грудь под его щекой приподнимается и опадает сильнее, чаще. Рокэ беззвучно усмехается и, не открывая глаз, спрашивает: — Что странно? — Килеан, — отзывается Ричард, — и Ариго. Меня прочили в оруженосцы одному из них, когда я была в Лаик. А теперь оба в Багерлее. Рокэ пожимает плечами, слегка сдвигается на ступеньках, чтобы откинуться удобнее. Вода качается — тепло лижет его шею и вновь отступает к груди. Об ызаргах всех мастей лень даже вспоминать, не то что говорить. С отъезда из Алвасете напряжение не покидало его: в любой момент нужно было быть готовым выхватить пистолет и шпагу, прыгнуть в седло и проскакать десяток хорн, заметить чужую ловушку раньше, чем она захлопнется, и подменить её своей. И сейчас хочется просто лежать — подобно тому самому морскому огурцу на дне. Ричард, напротив, донимает любопытство: — Значит, погромы в самом деле устроил Авнир? Рокэ утвердительно хмыкает. — Сильвестр, надо полагать, считал, что окружить себя фанатично преданными исполнителями — верный способ избежать заговора. Вот только фанатик похож на бочку с порохом: сама она с места не сдвинется, но если внутрь попадёт искра — в клочья разнесёт всё вокруг. — И сам кардинал непричастен? Пальцы в его волосах неуверенно замедляются, и Рокэ легонько бодает её руку: продолжай, что ж ты. — Не похоже, чтобы Сильвестру бойня была на руку, да и действовать он предпочитает аккуратнее. Думаю, Авнира он приберегал на будущее, а вот «павлины» ждать не стали. — Гайифа? — Угу… Им не нужен наш договор с Агарисом, зато очень нужен в Агарисе молоденький Ракан — в качестве пугала для нас. Авнир заглотил наживку, — он запоздало прикрывает ладонью зевок, — вот только подсекать никто и не собирался, его вообще не брали в расчёт. Он поторопился и спутал Сильвестру карты. — Но если кардинал всё же… Ричард умолкает на полуслове, а Рокэ не расспрашивает. О Квентине ему сейчас тоже думать совершенно не хочется. Он тянет руку наугад, трогает ткань рубашки, сжимает плечо, поддевает кончик короткой мягкой косы. Ведёт им вниз и вверх, щекоча подбородок и шею Ричард — та тихонько смеётся, пытается перехватить его ладонь: — Ну Рокэ!.. А ты ведь говорил с Дораком недавно, да? — Да, — ему только и надо, чтобы она отвлеклась на его руку. Он ведёт носом в ложбинке у неё между грудей, вновь потирается о мокрую ткань, облепившую кожу, шумно втягивает воздух. — А он… — Ричард вздрагивает, беззвучно ахает, когда он поддевает носом её сосок. — Он упоминал Надор? Меня? Рокэ вновь хмыкает — на сей раз это «нет» — обхватывая сосок губами сквозь ткань. Сжимает, посасывает, ведёт языком сверху вниз, и снова, и снова. Ричард вздыхает, почти всхлипывает — беспомощно, сладко, и подрагивающие пальцы ищут ворот рубашки, тянут завязки, резко, с силой дёргают. Рокэ смеётся, не отрываясь от неё, — она дрожит в его руках, вновь дёргает ткань, пытаясь выпутаться из рубашки, и Рокэ позволяет себе ещё одно удовольствие: разведя края ворота в стороны, с силой рвануть. Лён трещит, спадает лоскутами. Рокэ, отодвинувшись, смотрит на её грудь, высокую, тяжело вздымающуюся, на тёмные твёрдые соски, на синеватые ниточки вен под тонкой светлой кожей. Ричард, неловко приподнявшись, тянется к нему и соскальзывает прямо в воду — он усаживает её между своих колен, обнимает ногами её бёдра, потираясь вставшим членом о крепкий, упругий зад. Проталкивает ладонь между её ног, гладит медленно и ритмично, нажимает сильнее, наслаждаясь её стонами. Она уронила голову ему на плечо, выгибается, ловит ртом воздух, тянется рукой — сдёрнуть тонкие бриджи, облепившие ноги. Он бы помог ей — но хочет успеть кончить так, сквозь раздражающую, надоевшую преграду. Ему мало. Он хочет взять её. Насадить её на себя, и медленно, медленно приподнять, и толкнуться ещё, и ещё, и излиться внутрь, в тесный жар. Или вытащить её из воды, лечь сверху, прижать к каменным плитам. И будь что будет, к тварям все проклятия, она — его, была его, и будет его, он никому не позволит отнять её — только не сейчас, он может напугать, сделать больно, она ждёт не этого — он трётся о неё сильнее, вжимается крепче, рука немеет, стиснутая её бёдрами, пальцы другой руки дрожат, неловко хватают её волосы, тянут, и он тянется к ней, прижимается губами к горячим мягким губам и целует, целует, целует, пока хватает дыхания, пока его не прошибает острым, тяжким удовольствием, пока она не вскрикивает и не обмякает в его руках. Из остывшей воды они выбираются неловко, оскальзываясь, поддерживая друг друга под локоть, поглядывая друг на друга то с каким-то заговорщическим весельем, то почти смущённо. Благо, спальня Рокэ близко. Наскоро обтеревшись и не утруждая себя одеванием, всё ещё влажные с головы до пят, они забираются на широкую кровать. Под пологом темно, он не видит лица Ричард, но чувствует тепло её тела: плечом она касается его плеча, коленом — колена. — Завтра опять буду спать весь день, — бормочет Рокэ. — Не буди, как проснёшься. Вечером прокатимся в город, оценим, что от него осталось. — Хорошо, — отзывается она. Палец медленно обводит родинку у него на плече. — Рокэ, — немного погодя говорит она. — Я знаю, как готовить настой ветропляски. Он открывает глаза в темноте. — Ты хочешь пойти до конца? Дело, конечно, не в ветропляске, детей у него не будет — он почти уверен в этом. — Хочу. И у меня всё равно не может быть так, как полагается, мне не позволят. Тогда чего же ради я пытаюсь? Я хочу с тобой. А ты? — И я хочу с тобой, — он целует её висок, и ему вдруг делается жутко — не то от мысли о проклятии, которое давно до них добралось и только ждёт, чтоб запустить в них когти, не то от странной обречённости в её голосе. — «Не может быть, как полагается» — о чём ты? Она хмыкает в подушку, долго молчит. Уже сквозь дрёму он слышит: — Матушка пыталась меня с кем-нибудь сговорить, меня не спросив. Для рождения наследника. А спрашивать, оказывается, надо не меня, а Дорака. Он ей написал, чтобы она… — не то вздох, не то зевок, — оставила напрасные усилия. Он сам решит, что делать с Надором, и со мной, и… можно даже не пытаться играть по правилам. Никто не оценит. — Конечно, не оценит, — хмыкает Рокэ, крепче прижимая её к себе, и плывёт, плывёт куда-то в темноте. — Хотя… порой, когда тебя пытаются ловить на жульничестве, самый выигрышный вариант — точно разыграть те карты, которые тебе раздали. — Ты опять говоришь загадками. — Не бери в голову, — бормочет он, — с Дораком я переговорю. Она снова молчит, и её выдохи более частые, более слышные — видимо, что-то обдумывает, сомневается. Дыхание сливается с рокотом прибоя, с шёпотом оседающей на песке пены, и голос доносится откуда-то сверху и издалека. Она говорит что-то про Дорака, кажется, просит быть осторожнее, и от этого так смешно и приятно, как от щекотки. Он мотает головой, и смеётся, и засыпает.