Покотливая история

      Маринетт наносила последние штрихи.       Планшет под ладонью безжалостно грел кожу — девушка не обращала на него внимания. Она привыкла воспринимать его как живое существо. А живому существу полагалось быть тёплым. И чуточку капризным — вот и сейчас кисть на экране отказалась проводить линию там, где задумано.       — Ах ты, зараза, — прошептала она одними губами.       Тёмный, почти чёрный мазок ушёл за край контура. Мари перевернула стило, и наскоро подтёрла пятно, придавая ему задуманную форму. Раздражение легонько трепыхнулось в груди. Но лишь на мгновение: сейчас она писала маску Нуара, и ей было по душе лишний раз поработать над лицом.       Над острыми скулами, и прямым, почти хищным носом. В этой диковатой хищности была заслуга маски. Чёрная, сотканная из геометрично-ровных линий, она всё делала немножечко диким, и таким правильным, и манящим, что тело откликалось теплом в низу живота.       Маринетт не знала, каким на самом деле был его нос. Может, Нуар в обычной жизни — гордый обладатель смешной пуговки. Или картофелины с широкими ноздрями.       «Что?.. нет, вот это вряд ли».       Впрочем, правды не знал никто. А значит фантазировать можно сколько душе угодно.       Перо коснулась палитры. Сейчас Мари немножечко жульничала: цвета она брала не из головы, пользовалась найденными в сети фотографиями. Это было по-своему правильным, так делали многие художники. Жульничество было в том, что принадлежали фото Адриану — это было немного нечестно, собирать один образ из двух совершенно непохожих людей.       Нечестно по отношению к Агресту и Нуару. Но очень правильно по отношению к себе — в конце-концов она писала портрет идеального парня.       С некоторых пор Маринетт сделалась честной с самой собой; сперва не врать себе было трудно. Однако затем она втянулась и нашла это удобным, даже практичным.       Да, ей нравится Нуар. И что с того?       Теперь он её парень, и здесь нет ничего дурного. Он нравился ей и до этого — ну так потому они теперь и встречаются!        Ей нравится и Адриан. Даже сейчас. Но и в этом нет греха — к Агресту Мари тянуло по эстетическим причинам. По крайней мере, так она объясняла себе эту странность. И потому милостиво прощала.       Прощал и сам Нуар. Когда Мари, алея щеками, рассказала ему об этом, он воспринял новость на удивление спокойно. Ей бы польстила его ревность, однако польстила и зрелость, с которой он принял неудобную правду.       — На самом деле, — сказал он тогда (впрочем, хорошенько подумав), — между нами есть что-то общее.       Маринетт в ответ только часто закивала. По её мнению общего было не так уж и много, если не считать светлых волос, роста и сложения (но здесь Мари признавала, что льстит Адриану). Кот — горячий и порывистый весельчак, который прячет за маской какую-то манящую застывшую скорбь. Агрест же был и остаётся… наивным простаком.       Это очень мило, и всегда подкупало девушку, пробуждая что-то вроде материнского инстинкта, который велел заботиться о раненых птичках, котятах, ну и… Агресте. В четырнадцать и пятнадцать лет ей этого хватало.       Но, едва только стукнуло семнадцать, как что-то в ней переменилось. Тело, до этого молчаливое росшее, где следует и не следует, вдруг начало диктовать волю. И воля была такова: Маринетт больше не хотела Адриана. По крайней мере, как человека — он попросту был ватным, безынтересным типом.       Как модель же оставался красив. Но что с того?..       А вот с Нуаром дела обстояли иначе!       Он умел ухаживать, интересно говорить. Ему было не всё равно на то, что творилось в голове Мари. Эту чуткость, которую Кот до поры скрывал, Дюпен-Чен почувствовала на себе ещё общаясь с ним под маской Леди.       Сперва она показалась ей похожей на заботливую эмпатию Куффена (брр, смешно вспоминать!). Но было отличие. Лука заботился как брат. Нуар — даже не как друг. Как партнёр. Телу не были интересны родственники. Чего не скажешь о…       Маринетт почесала кончик крошечного носа стилом.       Задумчиво уставилась на портрет. Тяжело и с улыбкой вздохнула.       К чему себе врать? В Нуаре её уже даже не привлекало, а волновало вообще всё. Это чувство посещало её и раньше (и, о да, она научилась с ним справляться!), но то был отклик на фото Агреста. Живой Адриан вызывал волнительную дрожь в коленях, и только. Она даже решила, что интерес её может проявляться только к безжизненному фото.       Но затем, как-то раз, на то ли полу-, то ли недо-… в общем — свидании, Нуар с немного наглой улыбкой взял в чёрные пальцы её узкую, прохладную кисть. Заглянул в глаза. И Маринет поняла НАСКОЛЬКО заблуждалась. Едва только почувствовала трепет под пупком, в низу живота. Будто тысячи невидимых бабочек трепещущими крыльями одновременно защекотали её изнутри.       «Да, ага!» — сказало ошалевшее тело. — «Вот про это в песнях поётся, про это я тебе и говорило, недалёкая ты дура!»       Маринетт, хитро ухмыляясь мыслям, принялась прорабатывать объём на удивительных волосах цвета пшеничного поля. Цвета ранней осени.       Они, конечно, были прекрасными. Но интересна ей была не эта сторона парня. Она нарочно оттягивала момент, чтобы подойти к работе над интригующими деталями с вдохновением.       На тело девушка набросала только основные цвета. И ей ещё предстояло над ним основательно потрудиться.       В общем-то рисунок можно считать готовым: Нуар, вытянутый в хищном прыжке, облачён в чёрно-синий костюм. На месте и его смешной хвост, и загнутые под порывом встречного ветра кошачьи уши. Наличествовал так же хитрый прищур нечеловеческих, с вертикалями зрачков, глаз.       Даже хитрая ухмылка с нарочитыми клыками, какие не бывают у обычных людей — Маринетт не раз ловила себя на том, что рисуя её, ухмыляется точно так же.       Но было ещё кое-что, сокрытое под слоями, которые складывались в объёмную картинку. Второй вариант изображения, ради которого, собственно, она и села рисовать.       Тот, в котором Нуар почему-то (Мари не придумала почему) был частично лишён костюма.        Это был её секрет.       Почище секрета маски.        Ей попросту хотелось нарисовать это жилистое, словно из канатов сплетённое тело. И «одетый» вариант был оправданием, ну… пожалуй, для самой себя. Только лишь для того, чтобы успокоить бесяще кружащийся моральный компас.       Последний мазок на волосах. Мари отдалила изображение. Глянула на него через сетку полуопущенных ресниц. И ухмыльнулась в ответ на улыбку нарисованного Нуара.       «Ну всё, сейчас пойдёт жара».       Маринетт, словно оттягивая неизбежное, задрала к потолку сцеплённые руки. Сладко потянулась в кресле. Всем телом, чтобы прочувствовать каждый мускул спины. Чтобы ощутить себя эдакой кошкой.       Только лишь для успокоения нервов, она оторвалась от компьютера. На цыпочках добралась до люка. Розовая крышка со скрипом откинулась в сторону. Мари прислушалась, упираясь укрытыми пижамой коленями в твердь пола.       Коридоры и комнаты были пусты. Только носилось где-то внизу беспокойное эхо — Маринетт забыла закрыть окно в гостиной.       Всё шло по плану.       Родители, на счастье дочери, обзавелись домом на колёсах. И теперь завели привычку срываться в путешествие на выходные. Нормальная для Парижа практика — ни в субботу, ни в воскресение при всём желании не найти хоть один работающий буланжери, или магазинчик.        Пекарня «TS» исключением не стала.       Девушка, напевая под нос на ходу сочинённую мелодию, с грохотом захлопнула люк. Тонкие пальцы задвинули шпингалет. На всякий случай подёргали ручку — мало ли.       Ей нужно было уединение. Полное. Абсолютное. Какое бывает, когда ты в космосе.       Или одна дома, на выходных.       Со слухом, занятым наушниками.       Теперь она была готова. От кончиков волос до кончиков пальцев; девушка чувствовала нарастающее, почти электрическое напряжение в каждой клеточке тела. Предчувствие приключения.       Ритуал начался.       Он был полной противоположностью другого ритуала. Которому Мари научилась сама, ещё в четырнадцать, когда впервые почувствовала зарождающуюся женственность. Но за три года он стал ей привычен до рутины. Что Мари, забирающейся в темноте под простынь, начинало казаться, будто она ходит на утомительные занятия. А не рискует, развлекая себя чем-то эдаким.       Теперь выросла Мари, выросли и её потребности. Ритуал эволюционировал, подключил к себе творчество, сплёлся с её желаниями и фантазиями так цепко, что на самом пике нельзя было уже понять, где начинается реальность.       Но за качество приходилось платить.       Маринетт критично осмотрела комнату. В плотно задёрнутые шторами окна лился тягучий, как патока, июльский свет. Пробивался сквозь невесомую ткань, приобретая розовый оттенок. Ветер надувал её, как паруса, игрался, стуча в гардине пластиковыми ходунками.       Все вещи были на местах (хотя для того что она задумала не нужен был порядок). Мирно спала на предлинном раскроечном столе швейная машинка. На постели, забранной розовым покрывалом, мерно двигались нестерпимо-яркие солнечные полосы. Цветные пятна путешествовали по стенам — будто комната превратилась в морской аквариум с кораллами и экзотическими рыбками.       Впрочем, рыбка была здесь только одна, и это её вполне устраивало.       Маринетт, заряженная приятным предчувствием, напружиненная как тетива, на одних носочках, словно балерина, двинулась к столу. Периферия зрения заметила какое-то движение.       И девушка замерла, испуганно вздрогнув. Сердечко бешено забилось о рёбра, разгоняя по телу колючие волны адреналина.       — Фу ты…       Зеркало!       Она рассмеялась собственному отражению. Девушка за стеклом в ответ нервно улыбнулась. Повертелась вправо и влево, ехидно показала язычок. Голубые глаза её горели на светлом, обрамлённом чёрными волосами лице. Тонкие скобки бровей смотрелись ярко и невинно.       «Нуару нравятся мои глаза», — подумалось Мари. Правда тотчас же припомнила ехидные замечания на тему того, что значительную часть времени они выглядят напуганными.       — Ну, знаешь, такое у них выражение, — говорил он, вальяжно растянувшись на жести крыши, — будто тебя застукали за чёрными делишками…       «Потому что они большие, дурачок».       «Напуганная. Ха! А что если я посмотрю на тебя так?»       Отражение затрепетало густыми чёрными ресницами. Бледное личико сложило крохотные, полные губы бантиком и приобрело настолько глупое выражение, что Маринетт прыснула со смеху.       Одно не отменяло другого — ей всё-таки интересно было увидеть его реакцию. Уж кто, а Нуар знал толк в глупых выражениях мордашки. Конечно, он сопроводил бы это едким комментарием, но в этом был его шарм. Ей нравилось слушать эти остроумные шуточки. В них был весь он — и никакое изображение не могло их передать.       Оно передавало другое. Вещи, в которых вообще-то не до шуток. Ну, или за шутки над которыми Маринетт его бы прибила, это уж точно.       Изображение вытянулось следом за Маринетт, демонстрируя хозяйке тонкую, как трость фигурку. Невесомая маечка облегала тело настолько плотно, что напрочь лишила бы наблюдателя простора для фантазии.       Под тканью проступил напряжённый втянутый живот, линии рёбер. Выгнутая, словно в камне точёная линия высокой талии сделалась ещё выше. Бретели майки неровно лежали на усыпанных веснушками плечах. Мари смущалась этих следов солнца. И ей было интересно, что о них думает Нуар.       Думает на самом деле.       Ведь он был из тех людей, которые никогда не станут смеяться над чужими недостатками. Или как-то их комментировать. Нуар был надёжен вообще и в поддержке в частности. Даже Луке, от воспоминаниях о котором Мари были немного неуютно, не мог быть настолько твёрдым в убеждениях.       Лука говорил. Нуар всегда сперва действовал. И только потом иронично комментировал содеянный кошмар.       «Что он думает о моей худобе? О моей фигуре?.. может ему нравятся девочки покрепче? Это ведь можно. Мне, например, нравится и хищный, ядовитый Нуар. И как девушка нежный Агрест. Ну чисто пухлощёкий цветочек».       Мари согнула руку в локте, напрягая бицепс на тонкой руке.       Н-да.       Под тонкой кожей проступили мышцы рук, вполне гармоничные достойной феи фигуре. Но чуда не случилось.       Феям не полагается иметь спортивное тело. Впрочем, позу бодибилдера под стероидами им не полагается принимать тоже.       Зрелище вышло препотешным.       А затем её посетило озарение. Как солнца луч, в пять утра заглянувший в окно и упавший на глаза.       «Я хочу сделать селфи! Да-а! И я знаю како-ое!».       Зачем, и самое главное для кого её не волновало. Как и всех людей, которые делают селфи. Мари легко простила себе это помутнение рассудка. Такое у неё было настроение.       Размышляя о том, что никогда не делала ростовых автопортретов, Маринетт добралась до стола. Цепкими пальцами сгребла со стола телефон. Пару секунд потратила на то, чтобы включить камеру.       Нацелила объектив на зеркало, и…       Ну не то.       Девушка состроила разочарованную мину. Повернулась боком. И сообразила, наконец, какое селфи собирается сделать. Чтобы потом удалить. Но это не важно. Главное — сам факт содеянного.       Состроив отражению серьёзную мину, она потянула шнурки на просторных пижамных штанах. Наступила пяткой на ткань — штаны, украшенные не соответствующими настроению розовыми медведями, соскользнули на пол, обнажив тонкие и слишком уж бледные (на взгляд Мари) ноги.       Загар не приставал к ней ну никак. Только на пару дней делал кожу чуточку темнее, а затем выражался в яркой россыпи веснушек.       Мари стоптала одежду, пинком отправила её за край кадра. Она была не против капельки энтропии в комнате.       Уставилась на экран. Тут же исправила выражение лица — сбитые в кучу глаза ну никак не способствовали атмосфере спонтанной разнузданности.       Что-то изменилось в лучшую сторону. Теперь ей позировала худая девушка в белых с наивной розовой крапинкой трусиках и такой же маечке. Образ был что надо.        Маринетт сперва расправила плечи.       Не понравилось.       Стянула с хвостиков резинки. Тряхнула головой, позволяя прямым иссиня-чёрным волосам красиво упасть на бледную кожу.       Девушка снова вытянулась струной, тряхнула кистью, изящно подняла над головой руку на манер балерины. Большой палец нажал на кнопку спуска затвора. Телефон скрипяще щёлкнул, изображая фотокамеру       На экране запечатлелась тонкая, длинноногая девочка. Здесь взгляд уцепился за критичный нюанс — Мари и так не могла похвастаться деталями, свойственными только женскому полу. Её грудь помещалась разве что в собственную узкую ладонь. А теперь, при поднятой руке, совсем потеряла объём. Об атрибутах напоминали только крохотные ягоды сосков, напружинившие ткань.       — Ну и ладно.       Мари повернулась к отражению так, чтобы видна была спина. Смелым движением компрометирующее приподняла майку, демонстрируя самой себе прямую линию спины, глубокие впадины ямочек на пояснице.        Легко приподнялась на носочках, напрягая миниатюрные ягодицы — вот они вполне подходили ладоням Нуара. Сложила губы бантом и…       Щёлк!       — Мдэ.       Фотографии, конечно, были смелыми. Но на взгляд Маринетт демонстрировали какого-то ошалевшего от ужасов Инстаграм ребёнка. Девушка увеличивала снимки, придираясь к каждой детали. Она казалась себе то слишком высокой, то слишком узкой. На бёдрах явно наметился чёткий женственный абрис — это Дюпен-Чен устраивало вполне. Но, на её взгляд, здесь ей недоставало «сочности», какая вполне себе была даже у ровесниц. Что уж говорить у девушек постарше.       Словом, все достоинства были, и они прямо-таки кричали о пресловутой женственности. Но представляли собой какую-то уменьшенную пародию. Словно природа нарочно смеялась над Мари, награждая атрибутами, но делая это в пародийной степени.       «То-о-о-чно никому не покажу», — решила Маринетт.       И, бросив телефон на столешницу, уселась за компьютер. Поставила перед собой планшет на манер мольберта. Пара кликов — и на месте одетого фантазийного Нуара появился Нуар обнажённый. Мари глубоко вздохнула.       Уши плотно закрыли колпаки наушников, гасящих посторонние звуки.       Но тишина угнетала, и девушка потратила с полчаса на то, чтобы подобрать подходящий плейлист.       Ну вот и всё, можно приниматься за работу.       Мари, щуря глаза, заскребла стилом по экрану планшета. Всё проходило как по плану: очень вялый старт творческого процесса (две-три песни, чтобы втянуться). А затем — полное погружение, в котором терялось чувство времени и пространства.       Девушка, высунув кончик язычка, работала с цветом и тенями. Цветовой набросок напоминал глиняное месиво, и Мари, словно скульптор, лепила из него детали. Мышцы рук — мускул за мускулом. Округлость плеч, вытянутый бицепс (не к месту вспомнился собственный перфоманс перед зеркалом). Точёные мышцы груди, ровные кубики живота.       Маринетт позволяла себе отвлекаться, заглядывая в папку с рефренсами. Их девушке любезно предоставил Агрест и ещё парочка моделей, любящих позировать с обнажённым торсом.       Всё должно было быть идеально. Потому что Мари волновал не результат, а процесс. Именно в процессе она ощущала власть, контроль над чужим телом. Сильным, ловким, но податливым её незримой воле.       В ушах ритмично пульсировали ударные, которые затем сорвались в музыкальное пике гитарного соло.        Девушка довольно щурила глаза, чувствуя, как от усердия горят уши и щёки. А затем, работая над линиями пресса, почувствовала это.       Мучительно-тягучее нарастающее пламя в животе. Словно раздуваемые ветром угли, оно постепенно превращалось в робкие огоньки пламени, которые отдавали жар всему телу. Бабочки под кожей, стиснутой резинкой белья, медленно расправляли трепещущие крылья. И тепло мелкой пульсацией распространялось по венам, заставляя губы предательски сохнуть.       Мари поймала себя на том, что слишком уж часто облизывает их — хотя пить не хотелось совершенно.       По худым, стыдливо прижатым друг к другу бёдрам бежала едва заметная, предвосхищающая приключение дрожь. Дюпен-Чен давно уже научилась считывать язык собственного тела. И понимала чего оно хочет.       Но не спешила давать желаемое. В этой игре первую скрипку играл разум. И опыт. Оба они подсказывали, что настоящее открытие случиться только когда Мари доведёт саму себя до полубезумного, блаженного исступления. Когда пухлые губы будут искусаны до синяков. А пальцы не смогут ровно держать стило.       Вот в этот момент и нужно будет приступать.       Однако в отточенный план вмешался случай: рисунок был почти закончен, но пальцы всё ещё не дрожали. А таз не желал подаваться навстречу нарисованному герою.       Это так же было нормально — случалось иногда. Но всё-таки было обидно.       К счастью, Мари знала, как с этим бороться.       Ухватив губу зубками, она отдалила изображение. Художник в её душе надменно фыркнул, поправил беретку и вышел из головы, громко хлопнув дверью. Потому что на тело она смотрела уже не как человек искусства.       И кисть, наносящая очередную тень на зубчатую мышцу под вскинутой рукой, скользила так, словно это был палец Маринетт, придирчиво изучающий чужое тело. А не бездушный инструмент.       Нуар, вышедший из-под её пера, был похож на Нуара настоящего. Девушка понимала, что нисколько не польстила в этом портрете — Чёрный Кот получился жилистым, гибким. Хлёстким как лоза.       Он усмехался собственной наготе — равно как это сделал бы и настоящий Нуар, случись такая оказия в реальности.        Мари повернула голову чуть в бок. Её посетила мысль о том, что и она сама воспринимает себя как что-то гибкое, изящное. То, что гнётся, но при этом не ломается. По крайней мере, она хотела бы видеть себя такой.       Рядом с ним.       «Рядом с ним…»       Следующая мысль не была откровением, но по температуре горячей настолько, что можно обжечься — они подходили друг-другу даже телами.       «Телами…»       «Интересно, а наши дети были бы такими же изящными?..»       Мысль о детях вызвала пульсирующий жар в щеках. Потому что она, как распускаемый по нитке вязаный шарфик, обнажала суть вопроса. Суть, к которой она пробиралась через бурелом собственных комплексов вот уж не первый месяц.       Ведь дети не в капусте почкуются. Их не носят аисты, и зелёные кочаны там ни при чём.       Мари полагала себя достаточно взрослой, чтобы не краснеть при мыслях об этом. Но на деле, стоило ей задумать об этом с ним, тело охватывала приятная, возбуждающая тревога. Она имела мало общего со стыдом. Это было чем-то вроде томительного предвкушения.       Предвкушения раскрытия тайны, о которой она уже узнала предостаточно (спасибо тебе, Сеть!), но ещё не испытала. Знала что испытает. Знала даже с кем. И что собственные пальчики лгут о настоящем том самом. И дрожала от мысли о когда.       Последнее не было камнем преткновения. Мари обожала строить воздушные замки, воображать сцены о свадьбах, кольцах, хомяках, котятах и детях. Но тело беспринципно, нагло указывало, что не собирается ждать свадеб, медовых месяцев и вот этого всего.       Потому оно могло случиться вообще-то… когда угодно.       Маринетт хотела, чтобы оно так и произошло. Чтобы это был приятный сюрприз. И потому, настроенная на авантюрный лад, просто ждала этого «когда угодно».       Здравый рассудок подсказывал ей, что в кои-то веки она не ошиблась любовью. Что Нуар ну совершенно не пень дубовый, а мужчина, способный на довольно прямолинейные поступки. Он не станет теряться в цветочной клумбе, тянуть и смущаться.       Хищник на то и хищник.       В отличии от неё. Которая никогда не сделала бы шаг навстречу. Которая не сделала его и в начале этих отношений — это сделал Нуар. Он каким-то волшебным образом прочитал её мысли. И поцеловал секунда в секундочку, когда она этого захотела сама.       Для Нуара это был не иначе как прогресс взросления. Будучи ещё юным, он здорово потрепал ей нервы навязчивостью, когда Мари была под маской Баг. Но затем подрос и подтянулся, и по щелчку пальцев превратился в предусмотрительного мужчину, тонко чувствующего момент.       Или это Мари просто влюбилась?..       Словом, на него можно было положиться и в этом бесповоротно решающем событии. Который отделит «до» и «после». Подчеркнёт жирной линией её решение.       Пускай она не знала имя человека под маской. Но она знала человека. А имя…       …его момент настанет. И Нуар это почувствует. Оба они уже языки стесали на эту тему, и решили что обоим это пока что не нужно.       Но только пока что.       Нуар обещал, что её ждёт приятный сюрприз.       Что же, Мари ему верила. Уж её-то сюрприз, который она преподнесёт ему в день, когда он снимет маску, переплюнет все его сюрпризы. Будь у него их пусть и целый чемодан.       Хотя во всём этом имелась заковыка. Нуар обладал характером. И вполне мог затянуть просто из… характера.       Иногда его юмор в отношении к жизни и всему что её составляет, был невыносим.       Но Мари чувствовала отклик сердца и на это.       Словом, имелась меж ними гармония. Но как томительно было ждать саму себя…       В этой внутренней борьбе не помогал и Нуар. Это был её вопрос. И решала она сама. Мечась между «ну когда уже?! Я готова, давай прям щас, на этом полу, чёрт побери» и «мне только-только семнадцать стукнуло, может быть… рано?.. может здесь нужны лепестки на простыни?..».       И стоило Маринетт подумать о том, что Нуар не давил, избегая даже намёков, то есть уважал тем самым её выбор, как цветок любви распускался в груди с новой силой.       «Какой же он клее-ёвый!»       Был, правда, ещё один щепетильный вопрос, который Мари устала себе повторять.       Ну а вдруг… если подумать на минуточку… он её не хочет?..       Вопрос довольно глупый. Если учесть те взгляды, какие она ловила от него украдкой. Взгляды, порождающие приятную волну мурашек на шее и между лопатками. Но девичье сердце не переубедишь. У него на всё тысяча вопросов, и всего сто ответов, одинаковой силы самоуничижения и нелогичности.       «Ах…»       Мари на секунду смежила веки, позволяя музыке коснуться ритмов души. Пред глазами вспыхнул разноцветный калейдоскоп — это разум пытался воплотить услышанное.       Одна из причин, которая заставила её рисовать.       Не обнажённую натуру, разумеется. А рисовать вообще.       Маринетт прикусила губу, понимая, что работа над телом почти что закончена. Разве что осталось немного высветлить там, где она увлеклась…       В музыку вклинился раздражающий «чпук» мессенджера. Мари нахмурила брови, и кликнула по иконке, открывая программу.       — Оу.       Злость и обида на Интернет за такое вот беспринципное вторжение в её внутренний мир мигом утихли. Ей писал Нуар.       — Привет, — гласило сообщение, — такая жарища. Я хочу купить тебе мороженое.        Маринет улыбнулась. И, ненадолго свернув программу, ответила:       — Не-а.       «Ой, ну зачем я так написала?! Это ж первое сообщение за день… ну, не считая «доброго утра». Сейчас он подумает, что я не хочу с ним говорить. Но я не не хочу, мне просто некогда. Вот как об этом…»       — Ладно. На самом деле я хочу купить мороженое себе, — ответил Нуар, — этот чёрный костюм как солнечная панель, ты не представляешь. Ну так вот. Есть мороженое в одиночку я отказываюсь, поэтому тебе придётся есть его со мной. Тебе какое захватить?..       — Прости, — набрали пальцы, — я сейчас рисую. Можно я закончу? Пожалуйста не обижайся. Смайлик.       «Да, Маринетт, так отвечают мудаки. Ну что ж… ты молодец!»       — Встретимся в девять?       Это был вопрос и утверждение одновременно. Девять вечера — это замечательно. К девяти она успеет почувствовать себя достаточно одинокой наедине с собой. Он, конечно же, притащит что-нибудь вкусное, а она напоит его кофе.       И они просидят до рассвета, болтая о ерунде, но…       …всё потом.       Последовала затянувшаяся пауза. Которую Маринетт попыталась восполнить творчеством.       Чпук!       «У-у-у!»       — Теперь мне мороженое не лезет в горло. Хочу знать, что ты рисуешь. В смысле «ты рисуешь?!». И почему я узнаю об этом сейчас?..       Мари знала, что аккаунт его привязан к номеру телефона. И, в своё время, ей стоило больших трудов не попытаться пробить его сразу. А только через неделю. Номер был зарегистрирован на некоего Ахмеда Муради пятидесяти лет.       В миг, когда Нуар со скорбной миной признал что да, это он, и ещё у него на груди кучерявятся седые волосы (которые так удобно наматывать на палец — цитата), Мари поняла, что Кот провёл её как ребёнка.       Опять.       — Потому что это был секрет, — притворно хмуря брови, набрала Маринетт.       — Ого. У меня тоже есть секрет.       Мари твёрдо решила высветлить хотя бы плечо воображаемому Нуару. Хотя сейчас ей хотелось вытереть ластиком плешь на голове Нуару реальному.       «Надулся. Сердцем чую — надулся как рыба ёж».       — Прости меня, зеленоглазка, — набрала Маринетт, — я просто ОЧЕНЬ боюсь упустить вдохновение.       Следующее сообщение пришло мгновенно. Нуар явно берёг его до первого ответа. В нём не было текста. Только фото Парижа с немыслимой высоты. Крыши легиона домов голубели в дневном свете. На горизонте сияла искривлённая лента Сены.       Оставалось догадываться куда и как он забрался, чтобы сделать фото. Но делал это он явно специально.       «Ах!.. боже, Нуар!..»       — Теперь я хочу знать, что рисуешь ты, — написал Кот, — да, это котонциональный шантаж. Ты ведь теперь не отвертишься, да?..       Мари вздохнула с улыбкой. Чудо — но желание никуда не пропало. Нуар совершенно не мешал, хотя трёп его нельзя было назвать хоть сколько-нибудь возбуждающим.       — Да? Ведь да?.. ну хочешь, я принесу тебе в зубах Мсье Голубя?..       Девушка рассмеялась, не слыша за музыкой собственного голоса. Должно быть, получилось очень громко.       — Вот уж спасибо! Во-первых, то, что ты сделал, очень красиво. Во-вторых, я рисую не пейзажи…       — Наверняка балуешься нюдсами.       Мари почувствовала, что вот теперь покраснела по-настоящему.       К счастью, Нуар моментально свернул со скользкой темы:       — Хочешь, покажу, что меня по-настоящему вдохновляет?..       — Ладно. Показывай.       Она открыла сообщение, которое пришло едва ли не сразу. С экрана на Маринетт смотрела… сама Маринетт. Что ж, в одном он прав — у нее, в самом деле, немного испуганный взгляд.       Портрет получился преотличный.       «Бо-о-о-же! Ну вот зачем ты такой милый… сейчас?!».       — Когда ты успел?! Как вообще?!       — Я же говорил. У меня тоже есть секреты.       Мари потёрла пальцами переносицу. Улыбнулась.       — Ладно. Лови.       Она в один клик сохранила уже готовый арт одетого Нуара. И отправила его Нуару.       Последовало продолжительное молчание. Мари знала Кота достаточно хорошо, чтобы живо представить его, сидящего верхом на какой-нибудь пыльной трубе. И до колик ухахатывающегося над деталями.       — Ну. Ты мне польстила, это раз, — в тон Маринетт ответил Нуар. — Два — есть вообще вещи в мире, которые ты не умеешь делать?..       «Да. Говорить прямо, любовь моя».       — …три — ты бы сделала одолжение искусству, если б нарисовала себя. Я серьёзно. Нарисуй себя. Ну нарисуй!       — Ни. За. Что.       Нуар прислал в ответ печальный смайлик.       Голову Маринетт посетила шальная мыслишка. А что если…       — На что ты готов, чтобы узнать, что я рисую на самом деле? — спросила она.       — Мсье Голубь не прокатит?.. н-да. Хочешь, убью кого-нибудь?..       Мари зажмурила глаза. Сосредоточилась на ощущениях — сперва ей только показалась возбуждающей мысль о том, что она всё-таки пошлёт эту картинку, которую, по задумке, не должен был увидеть никто. Но теперь она чётко поняла, что да, так оно и есть.       Это было забавно. Смешно. И… неожиданно смело. Не настолько смело, чтобы недоставало воздуха. Но достаточно, чтобы Нуар задумался. А когда он задумается…       «Ох!..»       — Будешь мне должен!       Теоретически она могла бы отступить. Была ещё такая возможность — послать какую-нибудь смешную картинку. Вместо этой. Настоящей. Но… Маринетт не отступила.       Иногда она умела быть твёрдой в убеждениях.       Сохранить. Отправить.       Маринетт закусила палец. В уши проникала музыка, вытесняя собой реальность. Это добавляло ей смелости. Будто всё что происходило — было во сне.       Нуар мучил её продолжительным молчанием, от которого сердце билось так, словно Маринетт выпила сразу три чашки кофе. Залпом. Девушка поймала себя на том, что терзает бретель маечки.       Наконец он ответил. Дрожащей рукой Дюпен-Чен потянулась к мыши. Кликнула на сообщение.       — Вообще-то, — написал Кот, — ТАМ у меня есть родинка. Ну чуть-чуть левее места, которое ты так тщательно вырисовывала.       Мари застонала, но не услышала собственного голоса. Это был подходящий для Нуара ответ. Но она ждала чего-то другого. Чего-то более… волнующего. Опасного. Чего-то «на грани». А это была самая обыкновенная шутка.       — Ну а вообще, — путаясь в пальцах, написала Маринетт, — что ты думаешь?..       — Я мог бы тебе попозировать, если тебя обуяла такая страсть к натуре. Голову мы бы закрыли пакетом.       — Ха-ха-ха…       — А если честно, — написал Нуар.       И замолк. Ни слова. Ни уведомления о том, что он хоть что-нибудь набирает. Маринетт сперва стоически терпела. Затем ей захотелось разбить клавиатуру о чью-нибудь голову. А потому она сдалась.       — Ну?!       — Я бы хотел, чтобы ты нарисовала так… себя, — незамедлительно ответил Кот.       Сердце пропустило удар. От живота к груди поднялся жар. Он заполз на шею, охватил пламенем уши. И начал забираться под густую гриву волос. Мари ловила ртом воздух, придумывая ответ. Вернее, думая как на это ответить. Игриво… или шуткой. Или… или?!       «Но ведь это довольно ожидаемый ответ, Мари! Но почему ты так трясёшься? Ты же не Чихуа-Хуа! Вы встречаетесь!»       «Да но… но…»        — Почему? — вот всё, что смогла выдать из себя Мари.       Это был честный вопрос. Потому что именно на него она и хотела бы получить ответ. Прямо сейчас. Без промедления. Если хоть чуть-чуть он подождёт, будет поздно — Мари это чувствовала кожей.       — Потому что это то, — ответил Кот, — что я в самом деле хотел бы увидеть. Я понимаю, что ты можешь подумать обо мне… всякое. Но я хочу быть с тобой честным. Я чувствую, что рискую, когда пишу тебе такое. И мне стыдно за этот риск. За то, что из-за этого жгучего желания я ставлю самое дорогое, что у меня есть. Прости. Но я ставлю так же на то, что ты меня поймёшь.       «О-о! Ещё как могу понять!».       Маринетт прочитала сообщение раз семь. И, пока она думала, что вообще можно ответить на такую оду, Кот решил её добить:       — Ты добрая, храбрая и умная. Твой талант не должен умещаться в одном человеке. Ты можешь сделать счастливым любого на земле. Даже самого лучшего. Но сейчас ты со мной, и я не могу поверить своему счастью! И при всех достоинствах ты красива настолько, что теперь даже на закате моё сердце не сжимается от восторга. Как ты можешь существовать, Маринетт? Ты слишком хороша, чтобы быть реальной. И поэтому, конечно же, я хочу увидеть всё.       Мари закусила губу. Она казалась себе объятой пламенем. Но это было не пламя стыда. О не-ет!        — P.S. Я не развожу тебя на нюдсы.       Дюпен-Чен воздела очи к потолку.       «Ну вот зачем ты это написал?! Как же было красиво, чёрт!».       С другой стороны — ей стало легче настолько, что она смогла ответить.       — Да ты поэт, а?.. точно не разводишь меня на нюдсы? Потому что я собиралась тебе что-то отправить, а теперь уже даже не знаю. Нет, всё-таки не буду.       «Маринетт! Но ведь ты не собиралась посылать ничего такого! Или… собиралась?!».       Она хитро улыбнулась монитору.       «Да, не собиралась. Но почему бы нет? Если он будет хорошим, то я, так и быть, подумаю, когда-нибудь…»       В ту же секунду девушка с ужасом поняла, что её охватывает, без шуток, непреодолимое желание в самом деле что-то послать. Что-то, от чего он захлебнётся в комплиментах. Начнёт сходить с ума. И, похоже, у неё имелась парочка очень, ну очень рисковых фоток.       Но самое удивительное было в том, что одна мысль об этом заставляла невидимую силу скручиваться узлом там, в самом низу.       Желание понемногу превращалось в намерение. И теперь Мари уже сдерживала себя, чтобы не сделать глупость.       — М-м-м. Знаешь, у меня появилось желание сигануть с крыши, — ответил Нуар. — Но я не буду. Только потому что это тебя расстроит.       «Паразит ванильный!» — восхитилась Маринетт. — «Как ты это делаешь?..»       Её голова будто бы погрузилась в туман, сотканный из сладкой ваты. Она чувствовала себя в каком-то гипнотическом трансе — поскольку всё её существо сейчас противоречило само себе. Она, не понимая до конца, что делает, закрыла мессенджер на компьютере. И, взяв в ставшие чужими руки телефон, открыла его там.       — Вот, — написала она.       А затем отправила фото, которые сделала накануне. Один за другим.       Секунду бездумно пялилась в экран.       «Сообщение прочитано».       Вот так «так»!       Ей вдруг показалось этого мало. Требовалось что-то ещё. Например, новый фотосет — если уж погибать, то красиво, если сгорать, то без остатка и копоти.       Но она не нашла в себе силы снять наушники. Даже встать. И потому продолжала смотреть в экран, нервно облизывая губы, ставшие непослушными и сухими.       Он молчал. И молчал преступно долго. Так, что Маринетт начала беспокоиться, даже обижаться. Ровно до тех пор, пока Нуар не ответил:       — Прости. Я всё-таки навернулся с крыши. Не нарочно. Просто… засмотрелся. P.S. Я цел. Но вот машина, на которую упал, не очень. Чёрт, надеюсь, у этого парня была страховка. P.P.S. Он выглядит не очень довольным. Наверное, всё-таки, не было.       У Маринетт хватило сил только выдавить из себя нервную улыбку. Которую, он, конечно, не увидел. И не было шансов, что почувствует.       «Неужели… это всё?..»       Она ошиблась.