4:13 Dream

Ноябрьские дожди возвратили грусть. Пронзительно холодное, опустошающее душу серое небо поздней осени явило печаль. Красота исчезала, унося в разноцветном вихре опавших листьев последние дни той поры, которую воспевали поэты, влюбленные в очарование первых дней погибающей жизни. Эстер простудилась. Противная сезонная хандра, к которой примешивался жар и надоедливый кашель, заставили девушку ещё острее ощутить бессилие и… Одиночество. Взяв на работе несколько дней отгула, Эстер заперлась дома со своими жаропонижающими таблетками, чаем, выношенным растянутым свитером старшего брата и книгами. Уже три года она жила в этой квартире, постепенно превращая ее в уютную маленькую библиотеку. Книги лежали повсюду, потому что на полках места им явно уже не хватало. Каждый раз Эстер испытывала почти что священный трепет, проходя мимо стеллажей, заставленных классическими романами, современными бестселлерами в безвкусных обложках или маленькими сокровищами, которые можно было откопать лишь в букинистической лавке. Она любила свои книги и была гораздо счастливее, когда, погружаясь в чтение, становилась наблюдателем в чужом мире, созданном кем-то другим. Выдуманные жизни всегда казались ей гораздо более привлекательными. И пока Эстер наблюдала за очередной историей взросления или переживала за влюблённых, разлученных по воле судьбы, она даже не подозревала, что в этот момент кое-кто наблюдал за ней самой… В Стране Снов вот уже несколько дней не видно было солнечного света. Волшебные существа, населяющие Обитель Грёз, чувствовали себя утомленными и печальными. Даже кошмары, большинство из которых всегда отличалось удвоенной бодростью, притихли. Некоторые и вовсе спрятались, предчувствуя странное волнение. Так и было. Ее кошмары отступили. Но сны не стали ярче. Напротив, теперь Эстер просыпалась, совсем не помня того, что же ей привиделось во сне. Только вот… Его она все ещё помнила. Даже пыталась рисовать, когда температура немного спадала. В своём старом альбоме для скетчей Эстер раз за разом изображала высокого худощавого мужчину с острыми скулами, в чьих глазах сияли огромные звезды. Морфея забавляло, с каким усердием эта девушка пыталась запечатлеть на бумаге свои грёзы. Рисовала она ужасно, по его мнению: не стоило бы ей и вовсе брать в руки карандаш и пачкать бумагу, но… Среди художников он встречал мало гениев и так много посредственных подражателей, что не мог судить смертную слишком строго. Она была одной из многих. Крохотной песчинкой, что он просеивал сквозь пальцы снова и снова. И ее появление, что превратила в грёзы его реальность, простое совпадение. И только. Сейчас, когда Онейрос смотрел, как Эстер пьёт лекарства, затем кутается в плед, пытаясь победить озноб, а ее спутанные волосы падают на осунувшееся из-за болезни бледное лицо, одна лишь мысль, что существо настолько хрупкое, способно угрожать ему и его Царству, казалась Князю Историй абсурдной. Однако Морфей все ещё был не до конца уверен в том, что же произошло в прошлый раз, когда он вновь пытался коснуться девушки. Словно граница между реальностью и миром грёз стала тоньше самого искусно сплетенного венецианского кружева. Один лишь взгляд, крохотный миг, прикосновение, что не забыть, о нем лишь остаётся, мечтательно вздыхая, вспоминать. Когда покой ночной тебя в своих руках качает, как ребенка, и прижимает к сердцу, точно дева-мать… Ему же оставалось только наблюдать. Но сколько ещё было тех, чьи яркие чудесные сны и пугающие кошмары он должен был беречь? Весь мир – его. Несовершенный или прекрасный? Его. Из сна в сон. Ночная мгла, расшитая звёздным узором, полет фантазии, прекрасная мелодия, мечты, желания, запреты и стремления – все это ОН. — Босс? — голос Мэттью заставил Морфея оглянуться. — Удалось что-то выяснить? — Не для этого я здесь, — сделав вид, что не он только что заглядывал в окно маленькой спальни, где, свернувшись калачиком, пыталась уснуть измученная Эстер, Морфей подставил ворону плечо. Опустившись на руку хозяина, Мэттью почувствовал себя вполне довольным: — Она совсем плоха? Ответ во мраке вечности растаял. В крохотном кафе помимо Эстер сидела ещё одна парочка. Мужчина и женщина. Выглядели они не то влюблёнными, не то утомленными. Официант неторопливо протирал белоснежные тарелки, и все вокруг, казалось, замерло в неподвижном желто-зеленом электрическом свете. После полуночи, подняв отяжелевшую голову, Эстер вновь оглянулась по сторонам. Странное чувство. Будто она уже бывала в этом месте раньше. И эти окна… Круглая витрина из стекла. Жутковатое осознание пустоты и незащищенности. Медленно переведя взгляд на любовников (почему-то она была твёрдо уверена, что между этими двумя точно есть любовная связь), Эстер вдруг вспомнила о том, кого сильнее всего хотела забыть. Но было все ещё больно. И сейчас, наблюдая за мужчиной и женщиной, которые точно прятались от всего мира за деревянной барной стойкой в этом городском замке, где цвет стен, болезненно-желтый, напоминал о безумии, она лишь сильнее ощущала свое одиночество. Кашлянув, Эстер поправила съехавший с тонкого плеча огромный свитер и подперла щеку рукой. Мужчина был одет элегантно, а на его спутнице отлично сидело красное платье: в меру драматичное, но безжалостно вызывающее. — Почему эта картина? — его голос проникал, казалось, в каждую клеточку души. Это было похоже на волнение, которое приносит предвкушение чего-то опасного. Запрещенного. Выпрямившись, Эстер обернулась. Рядом с ней через несколько свободных высоких табуретов расположился загадочный незнакомец в черном плаще. — Кто ты? — спросила девушка с вызовом. — И почему преследуешь меня? Что это за место? — Ты не ответила на мой вопрос, — строгость Морфея, звучавшая в его голосе – даже она не могла заставить Эстер найти нужные слова, чтобы остаться честной. В первую очередь, перед самой собой. Хозяин Грез смягчился. — Приглядись внимательнее. — Не стоит, — отрезала Эстер и, быстро заправив за ухо прядь волос, продолжила. — Это Хоппер. Эдвард Хоппер. Губы Морфея дернулись, и всего на мгновение Эстер показалось, будто бы он улыбнулся. — Мой любимый художник, — девушка задумалась. — Опустошил меня. Он опустошил меня. И это было уже совсем не о «Полуночниках», увидев которых однажды, Эстер захотела писать картины. Из этого ничего не вышло. Так же, как и не вышло с ее последним романом. Они были вместе несколько месяцев, и это время казалось самым прекрасным временем, что было в ее жизни. Меж смятых простыней, там, где когда-то расцветала их любовь, теперь осталась лишь тень ушедшей страсти и одинокая печальная греза. И больше некому было обнимать ее среди ночи, отогревать ноги, которые постоянно мёрзли, шутить, приносить чай, выбирать фильм на вечер… Некому было позаботиться о ней и сейчас, когда все тело ломило от простуды, а бессилие и одиночество были практически осязаемы. Наверное, Хоппер однажды тоже чувствовал что-то похожее. Иначе он ни за что на свете не создал бы этот шедевр. — Возможно, ты права, Эстер Лоусон, — Онейрос сократил расстояние между ними ровно на один табурет. — Я что, сказала это вслух? — улыбнулась девушка, но взгляд ее остался печальным. — Иногда это не обязательно, — Морфей молча рассматривал странную парочку Хоппера. Затем вновь обратился к Эстер. — Твоя боль пройдет. Ах, если бы он только знал, как сильно ей сейчас хотелось, чтобы кто-то был рядом и коснулся ее. Коснулся по-настоящему. Но бесконечность, целая вселенная, что горела в его взоре. И этот голос… Человеком он точно не был. А ей всего лишь был нужен другой человек. Однако: — Ты мне просто снишься, — ответила девушка. Затем передвинулась на свободный стул рядом с Князем Историй. — Но расскажи, раз уж мы здесь. Что ты сам думаешь о Хоппере? И тёплая маленькая ладонь осторожно накрыла прохладные тонкие пальцы Морфея. В эту ночь никто более не чувствовал себя одиноким. — Так я и думал! — Люцифер громко смеялся, подливая шампанское в бокал Страсти. — Даже слишком просто! — В этом и твоя заслуга, Светоносный! — Страсть, словно требующая ласки кошка, крутилась вокруг Владыки Ада. Улыбалась. — Но это лишь начало, верно? — глядя на крепко спящую в своей кровати Эстер, прошептал Утренняя Звезда. Жар отступил. И она видела прекрасный сон. Сон, в котором у нее появился новый друг.