Ледяная клетка

obladaet салют что насчёт совместки? Марк удивленно приподнимает брови, читая сообщения, пришедшие в директ. Никаких прелюдий, с ходу в дело, странно немного. Но тем интереснее — Марк терпеть не может тех, кто тянет кота за яйца и ходит вокруг да около, а обстоятельность и прямолинейность Назара привлекают. markulmusic привет. можно что-нибудь замутить, я не против. После той злоебучей вечеринки Марк прослушал весь последний альбом Назара. И весь предыдущий тоже. Было трудно сказать, чем вызвано такое стремление ознакомиться с творчеством нового знакомого, но Марк с усердием прокручивал каждый трек по несколько раз, отмечая про себя, что некоторые ему вполне заходят. У них очевидно разный стиль, но срезонировать наверняка получится. Раз уж вышло с Мироном и его «рэпом для умных», то с Назаром тоже можно найти точку соприкосновения. Сообщения висят непрочитанными, Марк выходит из инсты, принимает звонок от Димы, что растерянно бормочет в трубку что-то про «приезжай в гости, мы с Машкой сегодня дома, она тебя очень хочет видеть». Марк понимает — стыдно ему, что на тусовке той ужрался и уснул, а потом проебал момент истины, обрёк, если так можно сказать, друга на вечный холод. Но Марку не обидно, он и говорил об этом неоднократно, только правды про то, что медленно погибает, так и не рассказал. После произошедшего просто не смог, представил, как Дима себя за это корить будет, аж ком в горле встал. Сейчас немного уляжется все, и обязательно признается, в конце концов, Мирон же все равно заставит. Уж лучше самому, так честнее. — Я вам точно не помешаю? — уточняет Марк. Одному прозябать в пустой квартире не хочется, но нарушать семейную идиллию желания тоже нет. — Да когда ты нам мешал то? — насмешливо отвечает Дима. Расслабился немного, понял, что все вроде как ровно. — Давай пригоняй, мы тебя ждём. — Тогда ладно. Через часок подгребу. — Добро. Дима кладет трубку, Марк задумчиво осматривает спальню. Переводит взгляд на окно, там снова солнце — жёлтый ублюдок — думает о том, что если, когда он сляжет окончательно, надо будет как-то отогнать друзей от своей койки. До трясучки не хочется хлопочущих ребят, пытающися делать вид, что все в порядке. Уж лучше тихонько свернуться, накрыться одеялом, закрыть глаза и больше не открывать. Отчего-то мысль о погибели уже не так пугает и не так обижает, возможно, вот она та стадия принятия, когда становится все равно на себя, но не становится все равно на других, близких и дорогих людей. Главное же, чтобы им не было больно, а остальное уже не столь важно. Нет смысла бежать от неизбежного, как и нет смысла лгать себе, что получится вылезти из могилы, когда ты одной ногой в ней. Нет, хватит, пожалуй, самообмана, надо потратить время с пользой. Надышаться перед смертью не получится, но можно оставить после себя правильный, чистый, светлый след. Попытаться дать ребятам возможность запомнить его другим — спокойным, тихим, счастливым, каким бы он ни был внутри на самом деле. Питерские улицы полны шума и движения, Марк идёт по ним, выкуривая одну за другой, чувствует себя в ебучем слоумо. Замедленная съёмка, в которой он подмечает множество вещей: пар из стаканчика кофе девчонки с ярко-красными волосами, порезы на указательном и среднем пальцы уличного музыканта, застрявшую в шерсти пуделя ветку. Маленькие детали, полные жизни, к которой Марк чувствует себя причастным лишь наполовину. Это такое поистине дерьмовое чувство — знать, что тебя скоро не станет, что все это тебе вскоре будет недоступно, как бы не хотелось проиграть иной сценарий, зацепиться за мир, что стремится тебя перемолоть и выкинуть за борт. И ведь все по справедливости, Марк сам виноват, никто ему не совал колес и дури, все брал сам, все жрал сам, и обратный отсчёт запустил тоже сам. Приложил дуло пистолета к распаленному виску, а теперь Вселенная готовится сделать финальный выстрел. Пусть хуярит, думает Марк, пусть вышибет мозги и душу из тела, только бы близких не трогала. Дима открывает дверь почти сразу, утягивает в крепкие объятия, впускает внутрь. Интересуется тихо, как Марк себя чувствует, тот в ответ угукает и говорит что-то вроде «нормально, работаю, пишусь, живу». Он слишком опьянен — тут, в этой квартире пахнет домом, уютом и чем-то родным, знакомым. Дима понимающе кивает, улыбается и гонит на кухню. Марк плетется, с трудом перебирая ногами, послушно садится за стол. Маша кормит его картофельной запеканкой, поит фруктовым чаем, в перерывах пересказывая свежие новости из Лондона, а после уводит в гостиную, где тут же прижимает к себе, едва успевая опуститься на диван. Смеётся с того, как Марк весь к ней льнёт, тянется, обхватывая руками за талию. Ему позволена вот такая тесная тактильная коммуникации, без какой-либо пошлости, просто хоть на минуту скинуть с себя ледяной налет, хоть на секунду почувствовать тепло и захлебнутся им. Дима что-то шутит про блудного сынка и милосердную мать, не ревнует и не злится нисколько, зная, что это единственная для друга возможность согреться, пока Марк весь растекается, плавится под ладонями Маши. Она нежно, по-родительски даже гладит его по плечу, не скрывает веселья, когда он забирается на диван с ногами, закидывая их ей на колени. Ей Богу, уличный кот, что ищет хоть какую ласку, аж голову подставляет, не мурлычет только от удовольствия, но видно — близок и к такому, настолько заебался в своем морозном царстве. Дима возвращается с кухни, подбрасывая то и дело в воздухе яблоко, весело повествует о проебе Рудбоя, что с похмелья выпил случайно Миронову таблетку вместо обезбола и подумал, будто нашел своего человека, отчего истерически стал вопить — в квартире Мирона, помимо него самого, на тот момент были Порчи с Ильёй да курьер, привезший им завтрак. Ваня в паренька вцепился словно умалишённый, тряс и спрашивал, какого хуя. Бедолага никак понять не мог, чего от него хотят, умолял отстать, не трогать и не убивать, у него, мол, всего пятихат в кармане, взять с него нечего. Илья кое-как Рудбоя угомонил, паренёк дёрнул оттуда, забыв об оплате заказа, спасался, что говорится, как мог. Ваня расстроился, что номера даже взять не успел, но ненадолго — Мирон объяснил, что в верхнем, мать его, ящике, лежат его колеса, а никакой не анальгин. Рудбой о своей печали позабыл быстро, все же курносый мальчишка-курьер не был пределом его мечтаний. Марк хохочет, трясясь всем телом, Машка в довесок берется щекотать его, не давая возможности выпутаться из плена рук, вопрошает чуть ли не возмущённо, какого черта он худым таким стал, где ж его откормленные бока. Марк пытается извернуться, лягнуть ее ногой шутливо, отбивается от этой пытки, а затем все резко прекращается. В гробовой тишине слышится только шум с улицы из приоткрытого окна и тиканье старых часов на кухне, Марк непонимающе смотрит на друзей и читает на их лицах смесь шока и страха. Проследив за их взглядами, он чертыхается себе под нос, панически выискивая в голове оправдания и объяснения. От возни на диване широкая штанина задралась, обнажив на голени омертвевшую кожу тёмно-синего цвета с фиолетовой окантовкой. Все говорит само за себя, но Марк все же пытается поправить одежду, чтобы скрыть это кошмар, да только Маша не даёт, перехватывает его ладонь и глядит с таким ужасом, что хочется сиюминутно провалиться сквозь землю. Холодно становится не только снаружи, холодно теперь и внутри. — Марк, это че такое? — тихо спрашивает Дима, не сводя с него глаз. — Ударился, — неумелая ложь, очень неумелая. Но фантазия работает туго, мозги будто кисель. Блять, как всегда талант пиздеть покидает невовремя. Вот и Дима качает головой, не поверив ни на секунду. — Марик, откуда это? — куда мягче задаёт вопрос Маша. Она осторожно трогает следы, обводя их пальцами, ойкает, когда Марк болезненно дёргается. Кожу будто кипятком ошпарило от ее теплых рук. — Это последствия наркоты и дешёвых стимуляторов, — нехотя цедит он. Все же одергивает одежду, садится прямо, прячет лицо в ладонях и тараторит, будто боясь озвучивать вслух. — У меня пошли необратимые процессы, врач сказал, что это уже не исправить никак. Колеса не выпишут, они тоже не помогут. — Погоди, — Дима опасливо подсаживается рядом, ошарашенно пялясь на него, — Вообще ничего сделать нельзя? — Нихуя, — обречённо вздыхает Марк. Вот не хотел же рассказывать пока, теперь сознаваться во всем, терпеть сочувствующие взгляды и попытки скрыть тоску. — Только через связь. Естественный источник может повлиять на центр терморегуляции и остановить процесс разложения тканей. Но это гиблая тема. — А сколько времени дают? — тихо летит со стороны Маши. — Полгода где-то. Тишина въедается в волосяные луковицы сигналом sos, они все увлеченно делают вид, что не хотят взвыть от такого положения вещей. Марк рассматривает свои руки, будто видит их впервые, Маша, подперев ладошкой щеку, разглядывает стену напротив, Дима пялится в пустоту. Все при делах, все принимают участие в этюд-импровизации под названием «Один из нас умирает, но мы стоически держим лицо». Первым оживает Марк. — Ребят, давайте без ранних похорон, я пока ещё живой и полный сил, — с излишним энтузиазмом заявляет он, цепляя маску абсолютного спокойствия, — Предупреждаю заранее: ни по каким клиникам меня таскать не надо, содрут втридорога, а толку не будет, вердикт вынесен, диагноз установлен. Так что лучше мы с вами насладимся все вместе оставшимся временем. Как смотрите на такое предложение? — Кто ещё знает? — Дима игнорирует его последний вопрос, как и всю предшествующую ему тираду, — Мы одни нихуя не знали или..? — Мирон, — выпаливает Марк, — Он случайно увидел следы ещё в августе, начал гонять к врачу. Больше никто. — И всё? — уточняет Маша, окидывая его беспокойным взглядом. Вот черт, уже началось вот это «ты_выглядишь_как_умирающий_от_рака_ребенок». — Всё. Меньше знаешь — крепче спишь. — Не тот случай для поговорок, — Дима поднимается с места, проходится вдоль дивана. У Марка в голове возникает аналогия с ходящим по его кухне Мироном. Им так реально легче принять неизбежное, или он чего-то просто не понимает? Говорят же — в ногах правды нет. Получается, они самообманом занимаются. Хотя время для поговорок действительно не самое лучшее. — Надо найти твоего человека. Мы теперь знаем, что он в Питере и что он бывает на тусовках. — Это не сильно сужает круг поисков, — тянет Марк. Он то знает, что это будет подобно иголке в стоге сена. И почему в голову лезут все эти афоризмы? — Мало ли, кто туда забрел и куда потом делся. И я сомневаюсь, что бедолага захочет иметь дело с этим всем. Кому нужен истинный, который довел себя до могилы? Правильно, никому в здравом уме не нужен. — Не решай вместо него, — осекает его Маша, снова тянется погладить по голове. Судя по тому, что удивления она не выказывает, Дима ей растрепал про их фееричный поход на вечеринку. Ну и ладно, скрывать было нечего. — Если получится найти, то попробуешь поговорить и рассказать все. Никто сейчас не говорит про постоянную связь, но хотя бы пока не будет улучшения. — Быть рядом из-за жалости, — Марк кривится. Впечатление такое, будто он в роли подобранной уличной псины, неприятное. Ну нахуй перед кем-то так унижаться, лучше реально умереть. — Это очень тупо. Нет, если вдруг найдётся счастливчик, я ему про вот это сходу не буду затирать. Вот если захочет сам со мной… — Ты вообще не в том положении, чтобы выебываться, — шипит на него Дима. Он осекается, осознавая всю резкость выпада, вздыхает и куда спокойнее добавляет, — Марк, так нельзя. Нельзя строить связь на вранье, нужно быть честными с друг другом. Даже если он сбежит после твоих откровений, пусть лучше сразу, чем проклиная за ложь. — Справедливо, — Марк не согласен, но хорошо скрывает настоящие эмоции. Да и ругань сейчас не в кассу, надо бы заканчивать со всей этой психотерапией на минималках. — Ладно, у нас есть план. Будем искать человека из всей этой рэп-тусовки, вдруг свезет. — А ещё ты расскажешь все Дарио и Идану, — Дима предупреждающе тычет пальцем в его сторону, — Не смей спорить. И родители тоже должны знать. До того, как ты… Как с тобой что-то произойдет. — Ладно, — повторяет Марк, невольно усмехаясь Диминой невозможности назвать вещи своими именами. Пусть так, друзьям очевидно нужно время смириться. У него вон оно было, у них тоже должно быть. — Но пока что отложим. Я хочу показать вам демочку. Утянуть их в трёп о музыке оказывается проще, чем он думал. Они заценивают записанный наспех парт, полноценным треком который назвать можно с трудом, хвалят, предлагают закончить и выпустить, но Марк только отмахивается. Пока не тот настрой, чтобы доделывать, хочется немного другого. Дима предлагает чекнуть фильмец, тащит одеяло Марку и бутылку вина, Маша организовывает перкус, они разваливаются на диване, то и время отвлекаясь от просмотра. Больше к теме состояния Марка не возвращаются, и его это не может не радовать. Разумеется, каждодневных вопросов в дальнейшем будет не избежать, как и попыток друзей вытащить его из этого дерьма, но это будет потом. Сейчас у него есть вечер, чтобы представить, что все так, как прежде. Когда он не вел обратный отсчёт, когда ребята не прятали свой страх, дабы не делать ему хуже. Марк обещал себе не заниматься самообманом, но один разочек, возможно, в самый последний позволяет себе забыть о том, что ему осталось не так много. Он уже принял это, но можно ведь притвориться, расслабиться, забить. Когда мысли в голове, наконец, успокаиваются и перестают терзать своей неутешительностью, телефон подаёт признаки жизни. Марк, ерзая на диване, достает его из кармана и почему-то не может сдержать улыбки, читая пришедшее сообщение. obladaet подскакивай послезавтра на студию. адрес кину позже.

***

Марк вылезает из машины, захлопывает дверь и окидывает взглядом здание студии, доставая сигарету из пачки. Злоебучий ветер не даёт поджечь ее, лишь с третьей попытки бегунок зажигалки, наконец, поддаётся, и он до лёгкого головокружения затягивается, сильнее кутаясь в чертов плащ. Холодно, что пиздец, и вроде привычно, а суставы все равно сводит от боли. Пальцы мелко трясутся, чуть не роняя сигарету, Марк чертыхается под нос, стремительно докуривает и бросает ее на землю, растаптывая носком кроссовка. Шмыгает, делает пару глубоких вдохов и неспешно направляется к двери, попутно пытаясь унять иррациональную тревогу. Ее причину Марк никак не мог себе объяснить, сколько бы не старался. С самого утра его штормило, накрывало беспокойством снова и снова, и чем ближе был час назначенной встречи, тем ощутимее оно становилось. От смелого, немного абсурдного предположения, что Назар в теории (только в ней, разумеется!) может оказаться его истинным, внутри все обдавало диким жаром. Почему-то эта навязчивая мысль никак не хотела покидать Марка, хоть он и убеждал себя, что все это полная хуйня и не может новый знакомый быть его ебучим соулмейтом. Но борьба с подсознанием, упорно продолжающим биться в истерике, была очевидно проебана, и ехал Марк сюда с ожиданием пиздеца. Правда, что именно оно подразумевало, понять он тоже не мог, а, если быть честным, не сильно то и хотел понимать. Жизнь — та ещё сука, любит подкидывать сюрпризы, и что она готовит на этот раз, представлять не хотелось. Не стоит портить судьбе ее масштабные планы на него. Пускай застанет врасплох. Дверь поддается легко, Марк бесшумно проскальзывает внутрь, близоруко щурясь в темноте помещения, бредёт вперёд. Немного пахнет сыростью и мятой, тандем запахов странный, но не неприятный. Он неуверенно топчется на месте ещё пару секунд, снова вздыхает и делает шаг вперёд. А в следующую ебучую секунду его прошибает так, что не свалиться прямо здесь стоит действительно больших усилий. Под кожей разливается такое незнакомое, странное тепло, обжигает, заставляя беззвучно застонать. Мозг даёт сбой, Марк застывает на месте, хватая воздух ртом, пока мир крошится перед глазами. Руки снова начинают трястись, но в этот раз не от мороза, а от тягучего, как патока, чувства полной легкости. Боль исчезает мгновенно, Марку чудится, что ее и вовсе не было. Он пораженно хлопает ресницами несколько раз, проверяя, жив ли он ещё, опирается о шершавую стену спиной. Необходимо, просто жизненно необходимо сейчас же прийти в норму, пройтись, наконец, по коридору и зайти за ещё одну дверь. Марк уже догадывается, в чем дело, но подтверждение нужно получить сейчас же, потому что на кону стоит слишком много. На кону стоит вся его жизнь. Пытаясь принять адекватное выражение лица, он быстро, чуть ли не бегом преодолевает то ничтожное расстояние, что, возможно, отделяет его от личной панацеи, и влетает в студию. Здесь освещение оказывается куда лучше, в ярко-оранжевой подсветке проглядываются трое, что тут же поднимают головы от мониторов в сторону вошедшего. Про себя Марк считает до пяти, находит нужного ему человека глазами и неуверенно, криво улыбается. — Привет, — Назар поднимается с кресла, делает пару шагов навстречу и кивает на незнакомых парней, — Это Макс Веро и Федя Стед. С них биточки и сведение, с нас зачётный текст. «Биточки» и «сведение» одобрительно отзываются, не отрываясь от работы, Марк скомканно здоровается с ними и неосознанно, невольно даже тянет руку Назару. Тот пристально вглядывается в его лицо несколько секунд, будто выискивая в нем что-то, хмыкает и отвечает на рукопожатие. Мир стремительно рушится к хуям — ладонь Назара ледяная. — Есть какие-то идеи? — интересуется Марк, когда пауза становится совсем неловкой, переступает с ноги на ногу. Ему все ещё тепло, Назару холодно, и где-то здесь очевидный наеб, но он вообще ничего не понимает. Лучшее, что сейчас можно сделать, не циклиться. Ему вовсе не нужно, чтобы его приняли за психа. — Биты какие, текст? — А, да, — Назар оживляется, возвращается к мониторам и подзывает ближе, — Ща покажу, выбери, чё нравится. Марк подходит, на всякий случай жмёт руки Максу и Феде, но и здесь ничего, непробиваемо и морозно. Последний удивлённо вздыхает, что не скрывается от Марка, но пуститься в расспросы он не успевает, Назар врубает первую дорогу, погружая пространство в бодрое звучание музыки. Сконцентрироваться сложно, это странно. Обычно именно под колесами Марк находил в себе силы писать и творить, когда боль отступала, давая временную передышку, но сейчас все вообще по-другому. Мысли в голове спотыкаются друг о друга, он постоянно отвлекается, выпадает из реальности, чувствуя себя последним идиотом. Когда Макс в третий раз спрашивает, понравилось ли хоть что-то, Марк бессмысленно пялится на него несколько долгих секунд и кличет себя дебилом. Он здесь, чтобы работать, а не чтобы мучать себя вопросами о том, какого черта ему вдруг стало тепло. — Эм, да, третий вариант ничего так, — неуверенно тянет Марк, пытаясь вспомнить, какое было звучание у названного бита, — Меланхолично. Мне под настроение. — Хуйня, — резко встревает Назара, подавая голос со своего места, — Макс, прокрути седьмую дорогу ещё раз. Веро пожимает плечами, ничуть не обидевшись на такую характеристику, послушно исполняет просьбу Назара. Марк вздыхает, заставляя себя полностью погрузиться в прослушивание и резко распахивает глаза. Бит четкий, охуенный и напоминает ему кое-что, что он так и не закончил, не имея возможности как-то дополнить. Жестом он просит выключить музыку и вытаскивает телефон из кармана. Пальцы снова трясутся. — Чё такое? — интересуется Назар, наблюдая за его действиями, — Не нравится? — Наоборот, — Марк находит нужный файл, добавляет максимальную громкость и включает демку, — Послушай. В глазах у Назара мелькает любопытство, он забирает смарт из рук и подносит ближе к себе. Качает головой в такт, постукивает ногой, блуждая взглядом по полу. Макс тоже весь подбирается, улыбается как-то насмешливо, один Федя остаётся безучастным, без интереса крутясь в кресле из стороны в сторону. Когда проигрывание прекращается, Назар отдает мобильник обратно и уверенно кивает. — Годно, — он снова поворачивается к Максу и сообщает, — Бит похож, но твой круче. Мы на него писать будем. — Марк, ты не против? — уточняет зачем-то Макс. — Типо это все же твоя демка, вдруг ты хотел ее оставить в таком формате. — Не, все нормально, — отмахивается Марк, мысленно радуясь тому, что получится, наконец, довести дело до ума, — Твой вариант реально лучше. С этого момента они погружаются, наконец, в работу. Шлифуют рифмы, подкидывают строчки, сменяя друг друга то у стола, то у продавленного дивана в углу студии. Марк перечитывает собственный текст, меняет некоторые места, поддавшись странному порыву. Вкладывать душу в творчество для него нормально, но он редко позволял себе показывать много личного, не желая оставаться перед слушателями уязвимым. Но сейчас внутри клокочет болезненность событий, окольцованная потребностью высказаться, Марк бормочет под нос «последний шанс, блять» и, когда Федя говорит Назару что-то про рейс до Москвы, исправляет самого себя. Последний билет. Звучит менее трагично, но все так же говоряще. Спустя полчаса Федя собирается на перекур, и Марк увязывается следом. Сигарета, конечно, сейчас не помешает, но ему просто необходимо узнать хоть что-то, чтобы окончательно не слететь с катушек. Это какой-то сбой: всем холодно, одному ему — нет. И объяснение где-то очень близко, но догадка маячит и уносится вдаль, не давая схватить себя за хвост. — Эм, Федя, слушай, — осторожно начинает Марк, выдыхая дым через нос, — У меня вопрос довольно личного характера. Если не ответишь, я пойму, но хотелось бы кое-что для себя понять. — Валяй, — Федя даже головы в его сторону не поворачивает, продолжая настукивать кому-то сообщение, а затем неожиданно добавляет, — Только услуга за услугу. Я отвечу на твой, ты — на мой. — Идёт, — Марк выжидает паузу, снова затягивается и выпаливает, — У Назара есть связь? Федя молчит, смотрит в экран насупившись, и неясно, то ли его поставил в ступор вопрос, то ли пришедший месседж. Наконец, он поднимает взгляд и загоняет Марка в тупик окончательно. — Нет. — Понятно, — ничего непонятно, чё, блять, происходит, проносится в голове, но Марк сохраняет невозмутимый вид, продолжая курить и ждать встречный выпад. — Моя очередь, — Федя кидает бычок на землю и спрашивает, — Ты на колесах? — Нет. Крайне информативная беседа подходит к концу, Назар выглядывает из студии, зовёт всех обратно, морща нос и причитая «надымили, блять». Марк бросает окурок в мусорку, заходит внутрь. Работа продолжается для всех, кроме него, текст плывет перед глазами и во рту сушит. Неопределенность давит на мозги так, что хочется заорать, Федино «Ты на колесах?» сбивает с толку, хотя, справедливости ради, когда ты сам в ледяной клетке, чужое тепло вызывает недоумение. Что с этим всем делать? Это единственное, что беспокоит Марка, причем настолько сильно, что он как-то подзабивает на совместный трек и причину его нахождения здесь. Вылезает из размышлений, когда Назар подходит сзади и хлопает по плечу. По телу бежит предательская дрожь. — Нормально все? — Да, — заверяет Марк, понимая, что нормально перестало быть ещё с момента его прихода, — У тебя как с текстом? Идёт? — Летит, — Назар растягивает губы в улыбке, и Марк подмечает для себя, что она у него притягательно необычная. — Но сегодня мы хуй закончим. Тебе сколько времени нужно, чтобы дописать? — Дня два, может, три, — взвесив все в голове, отвечает Марк, — А чё? — У Феди концерт через две недели в Москве, нам бы закончить до его отъезда, — объясняет Назар, кидая растерянный взгляд на друга. Марк прослеживает за ним, замечает лежащего на диване лицом в подушку Стеда. Не день, а скопление каких-то необъяснимых ситуаций. — Я ни у кого больше не записываюсь, поэтому надо поторопиться. Успеем? — Если надо — успеем, — обещает Марк. И он действительно готов выжать из себя по максимуму за короткие сроки, но зачем? Чтобы что? Не разочаровать Назара? Показать себя с лучшей стороны? — На сегодня все, я так понимаю? — Да, наверное. Завтра подскочишь? — Без проблем. Тебя подкинуть куда? Спросить Марк успевает прежде, чем подумать. Внутри что-то екает, он задерживает дыхание, удивляясь собственному предложению, но цепляет на себя маску напускной расслабленности, мучительно ожидая ответа. Если сейчас Назар согласится, и в машине, где их будет двое, температура тела Марка не изменится, многое станет чуточку яснее. И запутаннее, разумеется, тоже. Но Назар отказывается. — Не, спасибо, — бормочет он, отходя за своими вещами, — Нам с Федей кое-куда надо заехать. Федя ворчит, явно впервые слыша про то, что они куда-то собираются, Марк с трудом сдерживает разочарованный вздох, догадываясь, что произойдет дальше. Он прощается со всеми, подбирает свой плащ, телефон, ключи от тачки и выходит на улицу. Холод и боль возвращаются, едва он успевает отойти к парковке. Хочется выть. А больше — сдохнуть.