Ледяная клетка

К четвертому дню совместной работы шумовые волны в голове Марка постепенно стихают, оставляя место полезной, насколько это вообще возможно в таком случае, рефлексии. Он не прекращает думать о том, что, собственно говоря, происходит, но незаметно для себя постепенно расслабляется, каждый раз приходя на студию и чувствуя теперь уже даже привычное тепло. Это становится какой-никакой передышкой от боли, скручивающей суставы, и от липкого холода, поселившегося под кожей много лет назад. Марк понимает, что надо бы сходить к врачу, на худой конец к какому-нибудь специалисту и узнать, как такое вообще возможно, но продолжает откладывать на неопределенный срок, не зная, что вообще говорить. В комнате с четырьмя людьми центр терморегуляции работает как надо только у одного? Абсурд. Единственное, на что его хватает, напроситься к Мирону в гости под смутным предлогом «перетереть насчёт одной хуйни». Тот соглашается быстро, приглашает подгрести после девяти, заранее уточняя, брать ли бухло. И бухло действительно нужно, потому что без бутылки разобраться не выйдет. А если не выйдет и с ней, то они хотя бы бесстыдно накидаются от отсутствия объяснений и радужных перспектив. С Назаром наводить мосты оказывается удивительно легко. Его непосредственность подкупает, немного странное чувство юмора нехило разряжает обстановку в моменты полнейшего творческого тупика, да и в целом общение складывается максимально ровно. Возможно, Марк просто отвык от простого взгляда на вещи, и это самое обыкновенное знакомство вдруг становится глотком свежего воздуха. Им обоим по факту нет никакой выгоды сотрудничать, уровень популярности почти одинаковый, крупные релизы не планируются ни у Марка, ни у Назара, но они упорно продолжают работать вместе, просто потому что… Потому что что? Интересно звучат вдвоем? Терять нечего? Марк не особо мучает себя этими вопросами, позволяя себе просто плыть по течению. Это ведь в рамках нормального: познакомились, пообщались, решили замутить фит. И ни к чему тут лишние терзания, их хватает по другим поводам. Когда стрелка часов ползет к восьми вечера, Макс подрывается и, спешно прощаясь со всеми присутствующими, уезжает по делам, прося потом скинуть демки, если те появится к сегодняшнему вечеру. Назар едва успевает проводить его до выхода и вернуться обратно, как оживает ещё и Федя, виновато бормоча что-то про накладки с площадкой и необходимость его присутствия на другом конце города. — Федь, чё ты мне лечишь, какие ещё вопросы по концерту, — Назар только ногой не топает, всем своим видом выказывая возмущение, — Пусть Андрей сам разбирается, не маленький, блять. — Это наше совместное выступление, — возражает Стед, запихивая свои вещи в рюкзак, — И разбираться мы должны вдвоем. Ну или втроём, там ещё Беседин будет. — Пиздец. Ну тогда мы тоже поедем, хули нам торчать здесь. — Зачем? Оставайтесь. Назар кидает на Федю нечитаемый взгляд, тот отвечает ему не менее пристальным, пока Марк со стороны наблюдает за их игрой в гляделки, не встревая в эту баталию. Внутри разливается жгучее любопытство, что же сделает Назар дальше. Съебет, не желая оставаться с Марком наедине? Останется, потому что у него нет причин для избегания? — Ладно, — вздыхает он, наконец, прерывая зрительный контакт, — Пиздуй уже, дебил. Федя пихает его в плечо, подбирает куртку и, махнув Марку рукой, скрывается за дверью, нарочито громко хлопнув ею напоследок. Назар возвращается к монитору, склоняется к нему, послушивая что-то, пока Марк остаётся сидеть на диване, отсчитывая про себя пять минут. Ожидаемо ничего не меняется даже на седьмой — ему все ещё тепло. В воздухе витает лёгкое напряжение, и Марку кажется, что Вселенная со своими приколами сейчас просто взорвётся или схлопнется, если не предпринять хоть что-то. Он поднимается с места, разминая затёкшие мышцы, ищет за что зацепиться и бросает вслух нарочито небрежно. — Покажешь текст? — Держи, — моментально отзывается Назар, со стуком кладя незаблокированный телефон на деревянную поверхность стола, — Свой тоже покажи. Много в исходнике поменял? — На самом деле нет, — Марк подходит ближе, садится рядом. Тянет в ответ свою мобилу, — Но пару моментов исправил. И снова — молчание. Назар с интересом вчитывается в написанное, хмыкает, быстро облизывает нижнюю губу, и Марк всеми силами пытается отвести от него взгляд. На языке крутится сотня вопросов, озвучить которые — подписать себе смертельный приговор. И неважно, что могильный холод рассеивается каждый раз, стоит Марку переступить порог студии. Дело совсем в другом. За четыре дня в его голову взбрело достаточно разных теорий и предположений, были проштудированы тематические форумы и опрошены десятки знакомых, и один, наиболее реалистичный вариант, объясняющий происходящее, все же нашёлся. «Синдром полярностей» — выдал Гугл на восьмой поисковой странице. Сухие формулировки были не совсем ясны для обывателя, но Марк смог отыскать нужную ему информацию на доступном языке. Если откинуть кучу факторов, тонкостей и причинно-следственных связей, то оставался один убийственный факт: связь подтверждается у одного, а второму на нее до лампочки. За подробностями Марк лезть побоялся. Он понял — так бывает. И понадеялся — не с ним. Потому что это самый стремный расклад из возможных. Даже смерть на его фоне кажется не столь хуевой, невзаимность на биологическом уровне — это конец, крах и поражение. Марк не любил проигрывать, Марк не умел проигрывать. Он добивался всего, чего хотел, вертел на хую правила и чужое мнение. И довертелся. Ведь сидит теперь в одном помещении с ледяным человеком, пока у самого под кожей ебаный пожар, боясь открыть рот и спросить напрямую. Потому что пиздецки стрёмно от осознания, во что он вообще влип. И распутать этот клубок не выходит никак. Почти. — Круто, — Назар отдает телефон обратно, кивает. От его довольного вида у Марка предательски сжимается сердце. — Почему «Последний билет»? — Нравится нотка трагичности на фоне разнузданности. Назар смеётся, оглушая своим смехом заполошно стучащее в ушах сердце, откидывается на спинке кресла. Он весь расслабленный, спокойный, не выражает ни капли смущения или напряжённости, и Марк на секунду смелеет. Терять ведь все равно нечего. — Можно задать вопрос? — осторожно уточняет он, слегка прищурившись. — Не спрашивай, можно ли спросить, если рассчитываешь на честный ответ, — Назар растягивает губы в однобокой улыбке и наклоняет голову вбок, — Теперь будешь гадать, пизжу я или нет. — Ты на препаратах? Тишина воцаряется звенящая. Марку кажется, что он ею сейчас захлебнется, но слова Назара ему нужны как ничто иное, потому что он на грани того, чтобы сойти с ума. Годы в ледяном пузыре, годы скитаний и надежд на спасение, и если не в данную минуту, то точно уже никогда. — Ты про стимуляторы? — Назар, наконец, подаёт голос, — Только не говори, что ты повернут на всей этой теме с истинными и прочей брехней. — Почему брехней? — удивляется Марк. — Есть множество клинических исследований, доказывающих существование связей между людьми. — Я сейчас не про изменения температуры тела. Ты же не считаешь, будто если человек прекращает мёрзнуть в присутствии другого человека, он обязательно должен воспылать к нему чувствами? Природа, конечно, в этом вопросе нехило подгадила, но быть с кем-то просто потому что у вас какая-то связь — верх идиотизма. — Я не совсем понимаю тебя. — Да блять, это просто какое-то средневековье, — Назар неожиданно выходит из себя, раздражённо дёргает бровями и продолжает, — Почему я должен притираться к какому-то левому челу, из-за того что наши центры терморегуляции синхронизируются, когда мы рядом? Это ненормально. Строить отношения, пытаться сблизиться. Я предпочту холод с тем, кто мне нравится, теплу около того, кто мне нахуй не нужен. Что ж, Марк не получил ответа на свой вопрос. Но зато получил метафорический удар по лицу, и теперь собрать его по кусочкам будет довольно сложно, но возможно. Даже если окажется каким-то боком, что Назар его истинный, нихуя у них не выгорит. Отрицающих связь всегда было много. И вот этот симпатичный, язвительный, дерзкий парень очевидно один из них. Марку обидно лишь самую малость. Ожидать чего-то подобного стоило, нечего очаровываться и питать иллюзии. Только все же нужно кое-что уточнить. — Но это не ответ на мой вопрос. — Я не сижу на стимуляторах. Вот теперь точно — финиш. И ведь не разберёшь, где тут правда, где пиздеж, где кончается его отчаяние и снова начинается стойкое принятие. Сложности — то, с чем Марк справлялся на раз-два, не доводя до трёх. Но нынче он явно не вывозит, и нужно как-то сгладить все острые углы. Во всяком случае, чтобы не портить едва налаженное адекватное общение. Он же все равно уже собрался подыхать, ну так и черт с ним. На эшафот, так на эшафот, главное, с гордо поднятой головой и без лишних эмоций. И с этим проблем возникнуть не должно. Нельзя опускаться, планка задрана высоко. — Понял. И, нет, я не повернут на всей этой движухе с истинными. — Да? — Назар смотрит в упор, в глазах у него нескрываемый скепсис, — А нахуя тогда спросил? — Любопытство, — Марк только по слогам не чеканит, настолько силится держать себя в руках. Вдох-выдох, слегка натянутая улыбка. — Просто странно знать о человеке, с которым собираешься выпускать совместку, одно только имя и название альбомов. Ну и пару рандомных фактов из биографии. — Я о тебе знаю не больше. — Предлагаю исправить это недоразумение. Назар качает головой, бормочет что-то про «ты бы ещё в правду или действие предложил сыграть», но Марк чувствует — ему сейчас уже не остановиться. Это как жать на педаль, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что через пару секунд тачка может превратиться в консервную банку, в которой тебя и похоронят, но невозможно дать по тормозам. Несёт с дикой скоростью, вероятность не вписаться в поворот выше вероятности остаться целым и невредимым, но уже поздно. Марк прёт в лобовую, не вникая, для чего. Даже если Назар вообще не его человек — плевать. Пока Марку рядом с ним неадекватно хорошо, он из этой ситуации вытащит для себя по максимуму. Потому начинает бессвязно трепаться обо всем и ни о чем. Рассказывает вкратце про переезд, про школьные годы в Лондоне, знакомство с Мироном, огибая все тяжёлые, личные темы. Благо, в его жизни было достаточно тупых историй и фейлов, ими Марк не гнушается поделиться, местами преувеличивая или, напротив, преуменьшая. Вид Назара из неодобрительного и отстранённого постепенно меняется на заинтересованный, а затем и вовсе в увлечённый. Он даже откладывает попытки вернуться к работе, слушая Марковы байки, искренне ржет и разваливается на кресле, подтянув одну ногу к груди. — … и я понимаю, что девчонки точно не успеют, тащу Порчи в кабинет, который выделили под гримерную, и сую ему платье, блять. Он меня прямо там чуть не убил, орал, что на такое не подписывался. А вариантов других вообще нет, пришлось переодеваться и выходить на сцену. Ладно хоть платья эти в пол были, и обувь под ними не видно, потому что в туфли мы бы с ним точно не влезли. Идан, когда увидел нас, чуть не сдох от смеха, он ещё и фоток наделать успел. Все ещё иногда шантажирует ими. — Пиздец, — стонет Назар, накрывая лицо руками. Его колотит от смеха, плечи мелко трясутся, и Марк не сдерживает довольной улыбки. Творить хуйню, а потом весело преподносить ее — скилл, прокачанный им на сто процентов. — Вы реально вышли танцевать в бабском шмотье? Хочешь сказать, никто не заметил подмены? — Как там можно было не заметить подмены, когда вместо двух танцовщиц вышло два бревна? — посмеиваясь, спрашивает Марк, — Конечно, нас спалили. Но у меня цель была не выступить вместо них, а оттянуть время. Девчонки потом приехали, быстро переоделись и устроили уже нормальное шоу. Так что вылезли мы фактически без потерь. Порчи правда нахуярился после окончания, он психологическую травму получил все же. — Пиздец, — повторяет Назар, вытирая пальцем выступившие слезы, — Никогда бы не подумал, что Порчи плясал в платье на сцене. — Жизнь бывает непредсказуема. Только я советую никому об этом не рассказывать, Дарио сильно стесняется этой ситуации. Все же известный битмейкер, незачем порочить его репутацию. Назар кидает искрящийся весельем взгляд, кивает в знак того, что трепаться не будет, и подпирает голову рукой, облокотившись о стол. — Ты создавал другое впечатление, — бросает он вслух, будто между делом. — Правда? — Марк вскидывает брови, всем своим видом намекая на ожидание объяснений, — Какое? — Хуй знает, — пожимает плечами Назар, почесывая щеку, — Со стороны казался каким-то отстраненным чуваком, закрытым что ли. Я понимаю, что это образ, вся хуйня, в тусовке в принципе мало кто отличается душой нараспашку, но все равно. Ты понял, думаю. — Почему тогда решил предложить фит? Назар задумывается буквально на пару секунд, закусив нижнюю губу, и все же отвечает. — Нравится твое музло, — признается он, поднимая взгляд на Марка, — Без приколов, я не играю в двойные игры. Мне зашло то, что ты делаешь, поэтому подошёл и позвал на совместку. Тот же вопрос, кстати. — В каком смысле? — непонимающе уточняет Марк, ощущая, как кровь постепенно приливает щекам. — Почему согласился? — Не нашел причин отказать. «Потому что я ебнулся в край и для себя решил, что ты мой истинный» — не озвучивает Марк. Речи не идёт ни о какой влюбленности, лёгкая заинтересованность, подкреплённая желанием жить. И, может быть, толикой неиссякаемой надежды. Назар снова улыбается одними уголками рта, запускает ладонь в волосы. Его можно понять ведь. Молодой, перспективный и далеко не урод, ему не хочется делить свою жизнь с тем, кого подкинет злодейка-Вселенная. Идти на поводу у собственного тела, игнорируя доводы чувств и разума. Миллионы людей живут до конца своих дней в холоде и не жалуются, это один из вариантов нормы. От него все равно нельзя умереть. Но можно определенно точно заебаться и свихнуться. Марк плюс минус достиг первого, теперь угрожающе близок ко второму. — Почему ты не веришь в связь? — Я не не верю, — поправляет Назар. Раздраженным он более не выглядит, скорее немного уставшим. — Просто считаю это диким. У меня в окружении есть люди, которые от этой хуйни только страдают. Любят одних, а связь с другими. Неприятно наблюдать за тем, как их разрывает между попыткой погреться и попыткой строить нормальные отношения. Потому что и то, и другое летит в пизду. — Но так ведь не у всех, — Марк удовлетворенно подмечает, что его дохуя хитрый план сработал. Отвлечь разговором и вытянуть необходимое. Назар легко поддается, выдает нужную информацию. Он то, возможно, и не ведёт двойных игр, но это далеко не значит, что Марк играет всегда честно. Юность в Стратфорде научила быть изворотливым, быть всегда на шаг впереди. Иначе бы и не дожил до сегодняшнего дня. — Многие в итоге остаются со своими истинными. У Димы, моего менеджера и лучшего друга, например, связь с женой. Не сказал бы, что он так уж несчастен. — Не занимайся подменой понятий, окей? — просит Назар, сморщив нос, — Это не правило, а скорее исключение из него. Везение, если так можно выразиться. И я очень сомневаюсь, что многие настолько удачливы. Слова его очевидно логичны, Марк понимает это прекрасно, но аварийный сигнал в его голове орет настолько истошно, что дать заднюю уже невозможно. Потому, собрав мысли в кучу, он бросает очередную затравку. — Никогда не думал о том, что когда-то найдешь своего истинного? — как можно более непринужденно интересуется Марк, со скучающим видом рассматривая стол. — Готов послать человека, просто потому что не хочешь идти на поводу у природы? — Всегда надеялся, что со мной этого не произойдет. — безразлично отзывается Назар, — Я не из тех, кому срывает башню от тепла, холод меня не пугает. И, если будет нужно, пошлю. Жизнь итак вгоняет в рамки, и в этом вопросе поддаваться я не хочу. Быть зависимым от кого-то крайне хуевая тема, а в случае установления связи все только усугубляется. — А если человек окажется нормальным. Вообще без шансов? — Считай это личным заебом, но нет. Я выбираю свободу. Честность Назара на секунду дезориентирует, но Марк усердно держит лицо. Насколько нужно желать сохранить свою независимость, чтобы быть готовым пойти в отказ от тепла? Обречь и себя, и другого человека сидеть в ледяной клетке. Свобода всегда крайне относительна и заканчивается там, где начинается свобода другого. И цена ее в вечном холоде. А для кого-то, возможно, это и есть цена жизни. — А ты, я так понимаю, во всю эту муть веришь? — У меня есть живые примеры, — уклончиво отвечает Марк, осознавая, что сейчас бродит по пиздецки тонкому льду. Пора выводить разговор в другую сторону, пока Назар не надумал больше, чем следует. — Я не фанатик и не жду встречи с истинным, но не отрицаю этой вероятности. Верю в статистику и свободу выбора. Можно сказать, что фактически с тобой солидарен. — Ну и что будет, если ты встретишь своего истинного? — насмешливо интересуется Назар. — Любовь до гроба и смерть в один день? — Это исключение, а не правило, — напоминает Марк. Сердце отчего-то пропускает удар, и то ли дело в невзгодах организма, то ли в том, что надо бы как-то обозначить свои намерения. Вопросом, для чего вообще, он не задаётся. Просто надо. — На самом деле не знаю, чего ждать. Но как минимум пообщаться и понять, что это за человек, попробую. А дальше уже будь, что будет. — Настолько не можешь смириться с холодом? — Не могу позволить жить в нем кому-то другому. Назар замирает, что не скрывается от Марка. Будто это какая-то неочевидная истина, перекрутившая прочно засевший в голове винтик. Одному ведь в любом случае нести ответственность за состояние другого, в любом случае быть зависимым. Марк не поверит, если хоть один человек скажет, что ему жить вот так, блять, нормально. Даже если без боли и без приближающейся кончины, но с этой стужей под кожей, с этой невозможностью почувствовать тепло, смыть с себя озноб. Это тюрьма внутри собственного тела, это собственноручно выбранная экзекуцию на долгие, стылые годы. Никто не согласится, имея альтернативу. Никто. Неосознанно, даже невольно, повинуясь странному порыву, Марк наклоняется ближе, вымаливая Вселенную дать ему шанс. Дать ему хоть какую-то ясность, дать ему ещё одну попытку. Назар не двигается, смотрит куда-то сквозь, едва заметно шевелит пальцами, обхватывающими колено, на секунду отрывает руку, и Марк готов поклясться, что вот сейчас она коснется его лица. Все обрывается телефонным звонком, Назар вздрагивает и запускает ладонь себе в волосы, Марк материт все на свете, поднимает трубку и резко выпаливает, не понимая сам, что в нем вызвало такое раздражение. — Да? — Половина десятого, где тебя черти носят? Блять, Мирон. Всегда нужный, понимающий Мирон, что сейчас совсем не вовремя. Марк силится не послать его, но, допирая, что друг ни в чем не виноват, да и момент уже проебан, бормочет в трубку, что скоро будет, и быстро прощается. — Я поеду, мне с Мироном встретиться надо, — говорит он, поднимая взгляд. Внутри все отказывается уезжать, но сидеть здесь не имеет ни малейшего смысла. — Тебя подкинуть? — Не, спасибо, — Назар привычно отказывается, встаёт с кресла и мягко улыбается, — Завтра подгонишь? — Конечно. Даже если бы мог — не отказал бы. Потому что тут, рядом с Назаром — весна, пока в груди лютует зима. И нет сил противиться, нет желания. Господи, блять, помоги же не сойти с ума.

***

— Давай ещё раз и по порядку, — просит Мирон, подливая в стакан ещё коньяка. — Ты считаешь, что Назар твой истинный? Марк бессильно стонет, роняя голову на стол. Дважды ведь уже все разжевал, пересказал и детально обрисовал. Так к чему лишние, ненужные вопросы, ещё и настолько глупые? — Я не знаю, — признается он, не пытаясь принять нормальную позу. Тело мёрзнет, болит, оно устало и отказывается подчиняться. — Говорю же, мне рядом с ним постоянно тепло. Ещё с той тусовки, когда мы познакомились, не отпускает эта хуйня, и все тут. Но проблема в том, что у него нет связи, нет рецепта на колеса, он всегда холодный и считает всю эту тему с родственными душами брехней. — Откуда ты знаешь, что он без связи, не на стимуляторах и всегда холодный? — Повторяю для дебилов: про связь мне растрепал его друг Федя, который сводит и мастерит нам трек, про стимуляторы Назар сказал сам, а ещё мы имеем привычку жать друг другу руки при встрече. Мирон задумчиво закусывает щеку изнутри, обдумывая поступившую информацию, вертит в одной руке зажигалку, во второй стакан. Марку очень хочется верить, что вот этот гениальный исполнитель и выпускник одного из лучших университетов мира сейчас найдет ему все необходимые ответы, объяснит на пальцах, вдолбит в башку и подарит спокойный сон. К сожалению, ничего подобного не происходит. — Ладно, допустим. Сам чё думаешь по этому поводу? — спрашивает Мирон. — Я уже не думаю, я разучился, — отзывается Марк, все больше понимая, что придерживаются они плана Б. Не выискивают причины, а накидываются в сопли. Ну и хуй с ним. — У меня есть мысль, что это несовместимость. Вычитал в инете про синдром полярностей, пока склоняюсь к этому варианту. И, знаешь, было бы значительно проще, если бы это не подтвердилось. — Почему? — Потому что быть отшитым человеком менее неприятно, чем быть отшитым целой Вселенной. Мирон ухмыляется, качая головой, отпивает коньяка из стакана. Он всегда считал гордость Марка чем-то излишним, отдающим ребячеством и юношеским максимализмом, повторяя каждый раз «ты так только все усложняешь». А Марк и не отрицал — да, усложняет. Но хуй он сдаст позиции, что бы там не стояло на кону, он никогда не будет умолять и просить. Времена, когда это было позволительно, остались позади, нынче Марк знает цену себе и не собирается ее понижать. Даже если стоит вопрос жизни и смерти, похуй. Он лучше сдохнет, чем будет унижаться. — А чё с твоим телом? — интересуется Мирон, окидывая его обеспокоенным взглядом, — Процесс разложения продолжился? — Бля, — принять вертикальное положение все же приходится, Марк садится прямо и растерянно лепечет, — А я не знаю. Не смотрел. В четыре руки они задирают ему штаны, включают более яркий свет и зависают над ногой Марка. Дыхание на секунду перехватывает у обоих — часть гематом поблекла, исчезла фиолетовая окантовка, оставив за собой лёгкий сиреневый оттенок на коже. Выглядит все ещё плохо, но прогресс явно есть. За каких-то четыре дня следы начали отступать, и это не укладывается в голове. — Неплохо, — неуверенно тянет Мирон, проводя пальцем по коже, — Слушай, надо как-то разобраться, чё вообще происходит. Я попробую узнать что-нибудь у знакомых, а ты покажись врачу, пожалуйста. Может, он чего хорошего скажет. — Схожу, — на автомате обещает Марк, продолжая завороженно смотреть на свое тело. Пиздец, за такое ничтожное время такой результат. Ощущение, что вокруг чертов цирк, а он в нем — главный клоун. — Налей ещё, пока я окончательно не ебнулся. Мирон посмеивается, приговаривая «рано ещё, Марик», подливает конины. Марк, не чувствуя вкуса, опрокидывает в себя стакан, затем ещё один, а дальше перед глазами все начинает плыть, и он сам начинает плыть по волне приятного опьянения, откладывая не неопределенное «потом» все переживания, мысли, страхи и сомнения. Он найдет всему объяснение, выявит все причинно-следственные связи и сделает правильные выводы. А ещё, возможно, покажет горделиво средний палец жизни, обдурив ее в попытке выиграть гонку со смертью. Ведь теперь, похоже, у него есть какие-то шансы. А за них Марк умеет цепляться. Мертвой хваткой.