Ледяная клетка

Похмелье Марк не любит, но признает тот факт, что за ним все остальные мирские проблемы, в том числе заебавший холод, отступают на второй план, оставляя за собой только головную боль, сушняк и тошноту, а ещё пробелы в памяти. Чем закончилась их с Мироном импровизированная вечеринка на двоих, Марк, признаться честно, помнит плохо. Мозги отключились между тем, как Мирон чокался стаканом по фейстайму с Ваней, и тем, как они закрашивали черным маркером сосок Марку. Каким образом двое вполне взрослых, осознанных людей пришли к вот такому способу развлечения — непонятно, но как итог, к шести утра они вырубились кто где. Очнувшись в два часа дня в позе эмбриона на диване в гостиной и обнаружив отсутствие хозяина квартиры и какой-либо еды, Марк спешит вернуться к себе домой, чтобы мало-мальски привести себя в порядок перед очередной поездкой на студию. Чугунная голова плохо помогает в стремлении прийти в норму, но Марк решает ни в коем случае не позволять себе ложиться спать, понимая, что по привычке потом выключит будильник и не поедет никуда, забив на все запланированные дела, коих, к счастью, не так много. После встречи с хозяйкой квартиры, Марк выдвигается прямиком в студию, где пытается игнорировать вопли собственного организма, недовольного вчерашней попойкой. Он усердно записывает свой парт, время от времени отвлекаясь на внимательно наблюдающего за ним Назара, пару раз сбивается, но все же находит в себе силы закончить и вылезает из будки звукозаписи, осушая третью бутылку воды. Федя понимающе хмыкает, доставая из рюкзака пачку аспирина, и продолжает работу. Марка хватает только на кивок в качестве немой благодарности. Пока Назар увлеченно выделывается перед микрофоном, Марк, как кажется ему, закрывает глаза всего на пару минут, чтобы остановить беспрестанное головокружение, и просыпается от громкого хлопка двери, вскакивая с места и роняя на пол старый, облезлый плед, которым кто-то его заботливо накрыл. После непродолжительного сна картинка никак не желает перестать расплываться, но тепло под кожей намекает, что Назар все ещё где-то рядом. И эта догадка подтверждается, когда он подходит ближе, протягивая очередную бутылку воды. — Федя поехал домой, — сообщает Назар, присаживаясь на край дивана, — Ты чё-то совсем помятый. Я так понимаю, встреча с Мироном прошла слишком хорошо? — С Мироном по-другому не бывает, — отвечает Марк после нескольких жадных глотков. — Ты дозаписался? — Почти. Я бы изменил пару мест, но в целом все нормально. Хочешь послушать? — Давай. Назар уходит обратно к столу, колдует над монитором, прибавляя громкости на колонках, пока Марк беззастенчиво залипает на оголившуюся полоску кожи на пояснице. Блять, если провести по ней пальцами, неужели она будет холодная? Неужели ебаная Вселенная в самом деле решила поиграться с Марком и подкинуть ему, умирающему гордецу, того, кто не сможет ответить взаимностью ни добровольно, ни по зову природы? Это какой-то безумный, тупой, абсолютно несмешной анекдот, не иначе. Голос Назара из динамика вырывает из потока ленивых размышлений, въедается в извилины. Не хватает немного тюна, подчистить звук тоже бы не помешало, но в целом — охуенно, и Марк довольно дёргает уголками рта вверх. Фиточек явно разъебет, и это не может не радовать. Хороший настрой исчезает моментально, когда Марк понимает, что после того, как они выпустят трек, причин для встреч у них фактически не будет. Нет, они смогут зависать где-то просто так, но частота пересечений явно снизится, а, значит, Марк снова начнет стучать зубами от холода, проклинать все на свете и подыхать далеко не в переносном смысле. И ведь нельзя взять и сказать Назару что-то вроде «мэн, давай тусить с тобой каждый день, я просто умираю, а ты, кажись, мой истинный, и рядом с тобой мне становится лучше». Марк лучше вздернется сам, чем выдаст подобное. — Ну как? — Назар вырубает дорогу, снова падает рядом, вытянув ноги. Смотрит выжидающе, вертя в руках телефон. — Чё думаешь вообще? — Круто, — хрипит Марк, прочищает горло и добавляет, — Бэков, тюна и займем топ на недельку. Назар усмехается, согласно кивая, опускает взгляд в пол. Повисает молчание, которое Марк хочет прервать, но не находит слов. Почему, блять, рядом с Назаром северная каторга превращается в хоспис лишь для него одного? Почему смерть отступает, одергивает свою костлявую руку, будто обжигая ее огнем? Марку бы не помешал сейчас какой-нибудь умный совет, чтобы понимать, что делать дальше. Желание жить все ещё действительно сильное, но его одного мало, дабы расставить все по полкам и прийти к какому-то разумному объяснению и логичному решению. Его хватает лишь на то, чтобы продолжать терзать себя сотнями вопросов, ездить каждый божий день на студию, залипать на то, как Назар погружается в работу, забывая обо всем вокруг, и Марк как-то следом упускает происходящее, наблюдая за ним исподтишка. И в память врезается сотня мелочей: то, как Назар закусывает губу, нависая над экраном, то, как он сжимает в пальцах телефон, перечитывая текст, то, как качает головой, зачитывая строчки. Это ведь ничего не значит, убеждает себя Марк. При этом не переставая замечать, запоминать, подпитываться всем этим. Где-то здесь ошибка. Марк уверен, что в нем, в Питере, во Вселенной. Но точно не в Назаре. Только не в нем. — Ты совсем хреново себя чувствуешь? — неожиданно спрашивает Назар, заставляя Марка вздрогнуть. — Нормально, — пожимает плечами в ответ Марк, — А чё? — В клуб позвали, не хочу один ехать. — Почему не откажешь? — Оттянуться будет в тему, — поясняет Назар, снова заглядывая в глаза, гнет губы в однобокой ухмылке, — Но там толком не с кем поговорить, парни нажрутся, а я не фанат накидываться в дрова. Ты после вчерашнего вряд ли будешь бухать, поэтому с тобой поехать предпочтительнее. Если хочешь, конечно. — Поехали, — соглашается Марк, не давая себе времени на раздумья. — Покажешь, где у вас тут лучшие тусовки. — Тимати такое и не снилось. Назар, улыбаясь с собственной шутки, встаёт с дивана, принимаясь бродить по студии в поиске своих вещей. Только сейчас Марк осознает, что он не в состоянии ехать на какой-либо движ и, по-хорошему, ему стоит отказаться от предложения, двинуть домой, запереться и уснуть. Но вместо этого он поднимается следом, скидывая себя плед, и плетется за своей курткой. Пока есть возможность быть рядом с Назаром, пока есть возможность награждать тело теплом — Марк уверенно готов забивать на все на свете. Даже на отходняк после попойки. Даже на то, что он все ещё умирает.

***

Пьяный Назар — само очарование, он постоянно лезет в споры, краснеет от духоты клуба и беспрестанно ржет даже с самых тупых шуток. Марк залипает конкретно, подмечая про себя, что алкоголь и обстановка делают свое дело — Назар из вечно собранного и техничного медленно, но верно трансформируется в расслабленного и спокойного. И это открытие по странному забавляет, оставляя за собой шлейф из каких-то приятных эмоций, разобрать которые за гранью возможного. А Марк и не пытается — слишком много нужно объяснить себе, к чему теперь ещё и лишние размышления о всякой ерунде. Вместо этого он медленно потягивает сильно разбавленный виски, ограничиваясь одним стаканом на весь вечер, лениво поддерживает разговор и не сводит глаз с Назара, методично напивающегося джином. Любопытство под кожей зудит просто мучительно, и Марку очень хочется узнать, чем же закончится вся эта неожиданно возникшая тусовка. Компания оказывается частично знакомой — Слава Рэдволл, выступающий вместе с Назаром на концертах, Миша Паньшин и тот самый Степа-Сема, с которым Марк столкнулся на той злополучной вечеринке, куда его затащил Мирон. Помимо них ещё пару тройку парней, имена которых запомнить не выходит, но ведут они себя вполне адекватно и с удовольствием поддерживают беседу, доводя Назара чуть ли не до бешенства очередным вбросом, вроде «автотюн — хуйня галимая» или «под прямую бочку может каждый второй». А Назар, кажется, и не против поспорить, не особо вдаваясь, что конкретно он так упорно отстаивает. От него разит виски и остатками одеколона, Марк чувствует эту смесь запахов даже на дистанции в метр с лишним, и ему кажется, будто крыша едет уже конкретно. Насколько же он становится повернутым, что ощущает настолько много за столь короткий период? Ответа и на этот вопрос не находится, потому Марк, извинившись перед собравшимися, встаёт из-за стола и направляется в сторону выхода из клуба, чтобы перекурить и немного успокоить бесконечный поток мыслей. У крыльца оказывается почти безлюдно — двое парней и девушка дымят в отдалении, их разговор громкий и явно весёлый, но Марк не вслушивается. Он достаёт из кармана джинс пачку, выбивает себе сигарету и дрожащими от вновь явившегося холода пальцами щелкает по бегунку зажигалки. Хлипкий огонек чуть не гаснет от порыва ветра, но Марк успевает прикурить и затянуться до приятной болезненности в лёгких, прикрыв глаза. От усталости рубит беспощадно, потому он на всякий случай припадает спиной к немного влажной после дождя стене и подносит сигарету к губам. Желание просто расслабиться и ни о чем не думать не исчезает, вот только и реализации никакой не получает, ведь размышления сами лезут в голову, вынуждая прокручивать одну и ту же пластинку снова и снова. Рядом с Назаром ему тепло. И, что странно, дело не только в реакции тела, но и в чем-то более сложном, глубинном, важном. Подле него Марку кажется, что жизнь не такое уж дерьмо, и энергия генерируется с немыслимой скоростью, чего не происходило уже очень давно. Назар полон сил и запала, и это будто передается на каком-то субатомном уровне, словно незаметный обмен, результат которого Марк ощущает безумно остро. И ему хочется жить, хочется творить и делать, банально вставать по утрам и ехать на другой конец города в студию, вот только есть одна маленькая загвоздка. Назару рядом с ним холодно. Перманентно, неизменно. И это неоспоримый, доказанный факт, от которого нельзя сбежать или скрыться. Это суровая реальность, от которой Марку никуда не деться. По боку хлопает дверь клуба, шумная компания входит внутрь, Марк же даже не поворачивает головы, продолжая неспешно курить и рефлексировать. Когда кто-то выходит на улицу, он все так же не обращает на это внимания, но в следующую секунду тело прошибает теплом и его окликают по имени, глаза приходится открыть. Напротив ожидаемо оказывается Назар, судя по внешнему виду, он успел налакаться в сопли и теперь удерживает вертикальное положение лишь благодаря силе воли. Марк беззвучно усмехается себе под нос, бросая окурок на землю, и отлипает от стены. Не любит накидываться, как же. — Я почти в говно, — чудесным образом выговаривает Назар, накрывая лицо ладонями, — Домой поеду, отоспаться надо. — Я вижу, — Марк кивает, заправляя руки в карманы брюк. Вот теперь без куртки ему становится холодно, но это ерунда, это совсем неважно. — Слушай, не подумай чего, но давай я тебя подкину? Боюсь, что такси тебя в таком состоянии не подберёт. В ответ от Назара летит нечленораздельное бормотание, он небрежно машет рукой и делает шаг назад. Ровно в этот момент последние капли самоконтроля явно покидают его, потому Назар пятится, чуть не теряет равновесие на мокром асфальте, однако Марк успевает подхватить его за ворот куртки и почти насильно приставить к стене. — Я за вещами и выйду, — заявляет он, не внимая слабым протестам, — Стой тут и постарайся не отключиться, мне нужен твой адрес. Не рассчитывая на внятный ответ, Марк спешно уходит обратно в клуб. Он ловко лавирует между телами, трясущимися в неоновый подсветке, находит свой столик, за которым народу стало ощутимо меньше. Пока надевает куртку и прощается с остатками компании, старается никому не пожимать рук. Несколько мнительно, но будет действительно странно, если кто-то заметит, что сейчас он стал холодным, хотя пару часов назад таковым не был. Подобные явления нередко вызывают вопросы и подкидывают разные догадки, невинность которых определенно под сомнением, а становится причиной пересудов и сплетен Марк не намерен. Потому он в последний раз салютует Славе Рэдволлу и выходит обратно на улицу, где снова начал моросить мелкий и неприятный дождь. На автомате Марк задирает голову вверх — темное небо скрыто пеленой тяжёлых, серых туч, и в фонарном свете видны дождевые капли, что достигают земли, окрашивая начавший подсыхать от ветра асфальт в цвет графита. Воздух холодный и влажный, обжигает лёгкие, но Марк вдыхает полную грудь и переводит взгляд к стене. Назар уже не стоит, он присел на корточки, сложив голову на коленях, и трудно угадать, то ли ему стало совсем плохо, то ли он просто уснул от усталости и алкоголя. Решая не тешить себя домыслами, Марк осторожно спускается с крыльца и подходит к нему, тормошит за плечо, взывая к вниманию, и вздрагивает, когда Назар резко поднимается на ноги. — Пиздец, я пересрался, — невнятно бормочет он, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Марка, — Хули пугаешь? — Ногами двигай, — командует Марк, игнорируя последний вопрос. Он помогает Назару найти устойчивое положение и указывает головой в сторону парковки. — Давай, нам туда. Ничтожное расстояние в пятьдесят метров они преодолевают достаточно долго. Марку приходится играть в роль буксира — Назар едва волочит ноги, навалившись на его плечо, то и дело спотыкается, но явно прилагает немалые усилия, чтобы не вырубиться и не свалиться на землю. Не без труда они доползают до парковки, где Марк находит свою машину, подходят к ней со стороны пассажирского. Конечно, было бы куда логичнее скинуть Назара на заднее, но там его может укачать, а этого следует избежать. Назар и сам это понимает, потому на последних возможностях организма закидывает свое пьяное и плохо контролируемое тело в салон, где ещё несколько минут пытается совладать с ремнем безопасности. Марк в очередной раз усмехается себе под нос, наблюдая за его действиями, закрывает дверь пассажирского сиденья и обходит машину. Его подмывает ещё немного постоять здесь, на улице, чтобы оттянуть момент расхождения, ведь после него вернётся все то, что портит жизнь. Холод, боль и безграничная, всеобъемлющая пустота, которая топит в себе весь мир, предрекая скорую смерть. Тряхнув головой, Марк откидывает очередную порцию мрачных мыслей и садится за руль, попутно интересуясь, куда ехать. — Дай свой телефон, — неожиданно просит Назар, требовательно протягивая руку, — Я настрою навигатор. Не желая спорить, Марк вкладывает свою мобилу в его зависшую в воздухе ладонь, случайно касаясь ее пальцами. И то ли дело в усталости, то ли в чем-то ещё, но рука Назара на секунду кажется теплой. Не привычно ледяной, а именно теплой, такой же, как у Марка. Он открывает было рот, чтобы задать вопрос, но Назар одергивает ладонь и принимается вбивать адрес в картах. Спустя минуту он отдает телефон обратно, избегая любого тактильного контакта, зарывается носом в ворот куртки и отворачивается к окну. Марк понимает — разговора не будет, потому, подавив разочарованный вздох, выезжает с парковки, следуя заданному маршруту. Досадным оказывается и ещё одно обстоятельство — ехать им от силы минут пятнадцать, хотя встречу хотелось немного продлить, вот только Марк понимает, что это невозможно. Он не может удерживать Назара в своей машине сейчас и подле себя в последующем, просто потому что рядом с ним тепло. Это как минимум нечестно, как максимум странно. Они друг другу фактически никто: знакомые, коллеги по цеху, приятели, но не более того. И ничем друг другу не обязаны, даже если жизнь одного в глобальном смысле зависит от второго. Ведь это не осознанный выбор, а всего лишь проделки природы. Следовательно, никакой ответственности. Такова жизнь. Тишина несколько давит на мозги, Марк решает ее заполнить и включает музыку. Проигрыватель подкидывает недавний релиз Сереги ATL «Петля», бодрые биты и быстрая читка заполняют салон, но это остаётся фоном, ведь Марк в очередной раз неосознанно цепляется за слова. Все внутри отзывается на них — он действительно сам скрутил эту верёвочку и сам влез в нее, не оставив выбора ни другим, ни себе. Со стимуляторами жизнь казалась ярче, на деле же это оказалось недолговременным избавлением от боли с вполне очевидными последствиями. И отвечать за них придется, этого суда Марку не избежать, но если бы ему дали возможность, он бы обязательно все исправил. Он бы начал заново, и этот путь был бы куда более достойным и чистым, но судьба не разменивается на вторые шансы. Она лишь тихо начинает обратный отсчёт, отнимая из копилки дней по одному. И когда-то наступит последний. — Здесь лучше направо, — неожиданно подаёт голос Назар, — Так быстрее будет. Марк молча кивает и от греха подальше переключает трек. Хватит с него ебаного уныния и нытья, надо брать себя в руки. Спустя несколько минут они поворачивают к новостройкам, Марк подъезжает к одному из подъездов и гасит зажигание. Он успевает заметить на лице Назара смятение и недовольство, но не даёт ему ничего сказать и заявляет, что доведет до дома. — Ты в таком состоянии в лифте уснёшь, — Марк вполне честно обрисовывает не самую радужную перспективу, отстёгивая ремень, — Так что я лучше убежусь, что ты дополз до кровати, а потом уеду. По виду Назара вполне можно сделать вывод, что тот не согласен, но отчего-то он не начинает спорить, машет рукой, бормоча под нос «хуй с тобой» и вываливается из машины, хлопая дверью. Марк выходит следом, снова помогает Назару передвигаться в открытом пространстве и тащится вместе с ним к одному из подъездов. У дверей приходится потоптаться, Назар долго ищет ключи по карманам, но все же находит. Он неловким движением прикладывает магнит к панели, раздаётся писк, а в следующую минуту они оказываются внутри парадной. Здесь выясняется, что идти им недалеко, всего лишь на третий этаж, но Марк все равно настаивает на эксплуатации лифта, опасаясь того, что Назар не осилит подъем по лестнице. Тот в ответ лишь смеётся, но позволяет погрузить себя в кабину. — Пиздец, на третий этаж на лифте, — причитает он, возясь с ключами от дверей квартиры, — Чувствую себя старым. — Скорее пьяным, — добавляет Марк, сдерживая в себе порыв отобрать связку и самому все открыть, — Ты там в скважину попасть не можешь что ли? Назар награждает его недовольным бурчанием, с силой дёргает дверь на себя и заваливается в прихожую, чуть не спотыкаясь о порог, однако Марк успевает снова схватить его за капюшон и удержать в вертикальном положении. Моментально становится жалко всех своих друзей: и Диму, и Идана, и Порчи с Мироном. Им всем неоднократно приходилось возиться с бухим Марком, в то время как ему не часто выпадала роль надсмотрщика. И сейчас он ясно понимает, что задача эта не из простых. Не особо утруждая себя переживаниями касательно поддержания порядка, Назар скидывает куртку и кроссовки прямо в коридоре и уходит куда-то вглубь квартиры. Несколько секунд Марк стоит и нерешительно топчется на месте. С одной стороны, он уже сделал все, что должен был, и можно ехать домой, но с другой… Не давая себе додумать, он снимает обувь и интуитивно следует за Назаром, чтобы проверить его состояние. Тот находится быстро, в первой же комнате, развалившимся на небольшом кожаном диване с раскиданными в стороны руками и ногами. Посмеиваясь, Марк подходит ближе, но Назар внезапно распахивает глаза и просит. — В ванной в ящике есть аптечка, — сообщает он, — Принеси аспирина по-братски. — Маловероятно, что он тебе поможет, — Марк качает головой, заправив руки в карманы, но все же разворачивается на пятках и спрашивает через плечо, — Одну таблетку? — Три. Хмыкнув себе под нос, Марк уходит на поиски ванной, что тоже длятся не так уж долго. Он включает свет, находит ящик со всяким хламом и контейнером, играющим роль аптечки. Содержимое оказывается любопытным — бинты, пластыри, противовоспалительное, обезболивающее, противовирусное. На самом дне обнаруживается блистер аспирина, Марк достает его и начинает было складывать все лекарства обратно, но неожиданно замирает, заметив неизвестный ему препарат. «Антипирет». На белой коробке не оказывается ничего, кроме названия, Марк крутит ее в руках и на обратной стороне находит написанную от руки синей пастой надпись. «2 раза в день не более 2 капсул». Любопытство начинает зудеть под кожей с неистовой силой, Марк лезет за телефоном в карман, но там его не обнаруживается, тот остался в машине. Чертыхнувшись себе под нос, он открывает коробку, но внутри ничего нет. Не понимая, почему это кажется ему настолько важным, Марк шумно сглатывает и откладывает упаковку в сторону, принимаясь закидывать в аптечку остальные лекарства. Закончив, он убирает пустую коробку из-под Антипирета в задний карман джинсов и выходит из ванной с блистером аспирина. Когда Марк снова идёт обратно в комнату, находит там уже спящего Назара. Лицо его умиротворенное, ресницы слегка подрагивают во сне, рот приоткрыт, обнажая ряд ровных зубов. Марк конкретно залипает, но все же выходит из оцепенения, кладет аспирин на журнальный столик неподалеку и плетется в коридор. Там он быстро обувается, а после покидает чужую квартиру, тихо прикрыв за собой дверь. Едва он вылезает из парадной, холод снова возвращается, окутывая тело невидимыми путами. Понимая, что теплее ему не станет ни в машине, ни у себя дома, Марк присаживается на скамейку и достает пачку сигарет. По привычке задирает голову вверх — тучи рассеялись, открыв вид на гвоздики звёзд. Они блестят в темноте, завораживая своей недоступностью, сияют и горят. Марк затягивается поглубже и выдыхает облачко дыма в ночной воздух, тихо напевая под нос выученный наизусть текст. «Необъятно набитые звёздами Ослепляющие ярко-острыми Свинцово-серые массы кольцами Растворяются в кипящем воздухе Необъятно набитые звёздами Ослепляющие ярко-острыми Свинцово-серые массы кольцами Растворяются в потоках воздуха».

***

Звонок телефона будит Марка в четыре часа дня. В принципе, ситуация не из ряда вон выходящих, он частенько после похмелья спит сутками напролет, однако трель айфона все равно несколько злит, и причиной тому почти наверняка дикая головная боль, прибавившаяся к той, что без того не покидает его тело. Потому Марк, не глядя, проводит по экрану, прикладывает мобильник к уху и чуть резче, чем стоило бы, спрашивает, чего от него хотят. — Сори, не хотел будить, — раздаётся с того конца провода насмешливый голос Назара, — Я просто думал, что ты уже проснулся. Все внезапно возникшее раздражение мгновенно покидает Марка, настолько быстро, что невольно на его лице возникает улыбка. Он не без труда садится на кровати, свесив обледеневшие ноги через край, потирает лицо ладонью, зевает. Запоздало вспоминается, что собеседник ждёт ответа, потому Марк спешит прервать немного затянувшееся молчание. — Все нормально, — успокаивает он Назара, вставая с постели, — Просто башка гудит после вчерашнего. Ты что-то хотел? — Да, хотел, — Назар замолкает на пару секунд, будто обдумывая свой ответ, и все же говорит, — Тут Федя вчера трек досвел. Я ещё не слышал, но он сказал, что учел все правки. Не хочешь пересечься? Могу, конечно, кинуть на почту или в телеге, но если на месте будем слушать, то можно будет сразу поменять что-то. Предложение Марку нравится. И не только потому что он действительно хочет прослушать результат работы, но и потому что это будет очередная передышка. От боли, от холода, от банального уныния, коего становится все больше и больше. И небольшой побег — из собственной квартиры, где все кричит об одиночестве, от бесперебойных сообщений Димы, Маши, Мирона и других ребят, беспокоящихся о самочувствии. Даже от самого себя и ужасающего понимания — смерть дышит в спину. Рядом с Назаром все это можно оставить, ненадолго забыть об этом. И пусть самообман потом выходит боком, плевать. Пока Марк чувствует себя живым, он будет поступать именно так и никак иначе. — Ко скольки подъехать? — он интересуется, поднимая с пола худак, бросает его на кровать. На сборы уйдет не больше получаса, но вот дорога может отнять куда больше времени. — В идеале через час, — Назар усмехается в трубку, и Марк непроизвольно растягивает губы в ответной улыбке, — Но ща пробки, поэтому подгоняй, как сможешь. Я буду тут часов до восьми. — Скоро буду. — Ага, до встречи. Идут телефонные гудки, Марк выкидывает телефон на кровать и потягивается на месте. Ему все ещё хочется спать, и голова тоже все ещё болит, но это уже кажется не столь значительным, в отличии от скорой встречи. Будет забавно взглянуть на Назара после вчерашнего, понять его реакцию на тот факт, что Марк тащил его до дома пьяного в дрова. И ситуация в целом не столь критична, с каждым может случится, однако любопытство преобладает. Судя по голосу и поведению, Назару ни капли не стыдно, хотя, возможно, он просто ничего не помнит. Как бы там ни было, для Марка главное все же другое. Отхапнуть кусочек своей личной панацеи. А за это он готов на многое: и приглядывать, и возить до дома, и Бог знает что ещё. Лишь бы костлявая прекратила махать чертовой косой прямо перед носом.

***

В оранжевой подсветке все кажется немного другим. Деревянная поверхность стола — медная пленка, бутылка с водой — раствор дихромата калия, рука Назара на мышке — чистый янтарь. И Марк ведь никогда не имел тяги к оранжевому, тот кажется ему слишком кричащим и жизнерадостным, но все равно залипает беспощадно, не имея сил отвести взгляд. Чертова подсветка. Чертово тепло. Ведь из-за него, Марк убежден в этом, у него непонятным образом отключаются мозги, и становится до невыносимого легко, избавление от оков холода влечет за собой единственное желание — не прекращать это никогда. Вот только все прекращается. Раз за разом. Неизменно. Болезненно. — Ну как тебе? — Назар разворачивается к Марку лицом, на нем читается ожидание ответа, в глазах — неисчерпаемое любопытство. — Или ещё раз прослушаешь? А то выглядишь так, будто вообще не вдуплил. — Вдуплил, — на автомате отзывается Марк, беззвучно вздыхая. Он врёт, и правда ничего толком не понял, но не признаваться же в этом теперь. — Все круто, мне нравится. Когда дропаем? Взгляд Назара отчего-то меняется, его губ касается однобокая ухмылка, и кажется, будто он вот-вот рассмеется, но он лишь усмехается себе под нос и отворачивается обратно к экрану. Марк получает секундную передышку и неописуемо ей рад. Надо брать себя в руки. — Думаю, в числах двадцатых можно, — Назар вновь щелкает мышью, закусывает щеку изнутри, и Марк для верности отводит взгляд. Нет, он не попадется больше на этот рыболовный крючок, это уже слишком. — Вот тут хочу немного тюна меньше сделать. Включается какой-то отрывок из парта, Марк честно старается слушать, и ему даже удается, пока он не поднимает голову снова. И вот опять — профиль Назара во всей красе, слегка вздернутая бровь, острая скула, бликующая в подсветке серьга в ухе. Слишком органично, слишком живо, чтобы прекратить смотреть, и это неправильно, глупо, нерационально, но Марк не может ничего с собой поделать. Он больной ублюдок, как сказал бы Мирон. И был бы прав, определено прав. Из очередного транса вырывает резко наступившая тишина, в воздухе она повисает вместе со странным ожиданием. Марк кожей чувствует всю неловкость ситуации, потому прочищает горло и старается говорить как можно более непринужденно. — Да, можно немного докрутить, — он откидывается на спинке кресла, пытается сам поверить в свои слова, не уверенный в их правдивости. Добавляет, чтобы наверняка. — Это после вчерашней дискуссии ты решил правки внести? Выпад может быть обидным, Марк понимает. Но все равно упорно гнет свою линию, не в целях задеть, а просто избавить себя от этого наваждения. Иначе сойдет с ума, ведь крыша уже очевидно едет. До конечной станции не так далеко. Вот только Назара это не обижает, напротив, он несколько веселеет. Лицо его освещается, и пусть он не поворачивает к Марку головы, можно поклясться, что он улыбается. — Я никогда и ни к кому не прислушиваюсь, — заявляет он, сворачивая программу, — Пусть хоть с пеной у рта доказывают, мне похуй. Я буду делать так, как мне нравится. Как я считаю нужным. И это вовсе не намек, тут нет двойного смысла, но Марк все больше теряется — точно ли речь о музле? Или они сейчас о другом, о монолитном и важном? Он, в принципе, такой же — все делает всегда по-своему, но часто ему за это приходится платить двойную цену. Даже когда платить по факту нечем. — А если советуют годные вещи? — интересуется Марк, окидывая Назара внимательным взглядом. — Ты ведь не можешь быть вечно прав, даже если дело касается только тебя. Иногда со стороны виднее. — Со стороны, — Назар, наконец, отлипает от экрана и всецело обращает свое внимание на Марка, — В том-то и дело, что люди — это сторонние наблюдатели. И они не знают всего, а, значит, их мнение субъективно. Нет смысла слушать тех, кто не видит все изнутри. — Если рассказать, в чем конкретно дело, то будет проще к ним прислушиваться. — Ага. И идти потом у них на поводу. Спасибо, откажусь. Назар замолкает, тянется к бутылке с водой. Цепи на его шее звенят, ударяясь друг об друга, Марк усиленно прячет глаза. Потому что понимает — ему ни к чему снова прикипать всецело к деталям, в этом нет ни капли смысла. Но он есть в словах Назара. Потому что они отзываются где-то глубоко внутри, там, куда Марк не рискует никого пускать. Чтобы не уязвить гордость, не показать слабость и зависимость, чтобы… Банально, но оставить себя себе. Ведь дашь кому-то залезть чуть дальше, и разграбят до последнего гроша, до последней фибры. Будешь ни с чем. И ни с кем. — Как ты себя чувствуешь? — Марк спрашивает, силясь сменить слишком острую тему, цепляет маску спокойствия. — Голова не трещит? — А должна? — Назар вопросительно изгибает бровь, отвинчивая крышку, пожимает плечами. — Вроде не болит. Спасибо кстати, что довел вчера. Сам бы не дополз. Марк едва заметно улыбается и кивает, наблюдая за тем, как Назар пьет воду. Кадык на его шее дёргается, пуская в пляс черные буквы на коже. Зрелище излишне… Просто излишне. Для Марка точно. — А чего ты так накидаться решил? — интересуется он, пока Назар закрывает бутылку обратно, — Случилось что? — Так, давай без этой хуйни, — Назар предупреждающе вытягивает в его сторону указательный палец, — Не надо тут играть в психолога и пациента. Все заебись, просто не рассчитал. Если собираешься читать нотации, то советую прекращать. Обойдусь. — Не кипятись, я просто спросил. — А я просто ответил. Где-то здесь кроется чертово враньё, Марк чувствует. За годы жизни в самых неблагополучных районах Лондона он научился просекать ложь и понимать, что что-то не так. Это спасало ему жизнь раньше, и пусть сейчас ситуация не предполагает случайной смерти, Марк хочет добраться до сути. И пусть ему это дорого стоит, плевать. Терять уже нечего. — Могу поделиться одним наблюдением? Назар хмурится, явно не въезжая, к чему это было сказано, неуверенно кивает. Весь его видит кричит об очевидном нежелании, но Марк упрямо прёт напролом, запуская игру без правил. И выход с этого ринга один, только никто не знает, какой и где именно. Вероятно, ногами вперёд. — В последнее время у меня какая-то хуйня с телом, — осторожно начинает Марк, задумчиво рассматривая свои руки, сложенные на подлокотниках кресла, — Ну типа странный сбой. — Конкретнее? — Мне стало тепло. Воцаряется молчание, в котором слышен лишь тихий треск из колонок, и оно настолько плотное, что Марку кажется, будто он может его потрогать. Осязаемая тишина. Когда просто нечего сказать. И справедливости ради подобрать слова для подобной ситуации действительно сложно, но Марк упрямо ждёт, пока Назар что-нибудь выдаст в ответ. Потому что то, как будет строится дальнейший разговор, зависит только от него. Сам Назар, кажется, тоже осознает это. — Типо не из-за колес? — учтиво уточняет он, оставаясь абсолютно невозмутимым, и Марк неожиданно ловит себя на мысли, что отчасти завидует такой сдержанности. Сам он с трудом сохраняет пристойный вид. — Ты не юзал стимуляторы? — Нет, не юзал, — Марк отрицательно качает головой, взволнованно облизывает пересохшие губы. Воздуха внезапно становится мучительно мало. — Но вот такая хуйня. И я в душе не ебу, почему мне вдруг стало тепло. Есть предположения? — Ты меня спрашиваешь? — Назар фыркает, неверяще вздергивая бровь, тычет пальцем себе в грудь. — Ало, я ж говорил, я вообще с этой хренью ниче общего иметь не хочу. Сходи к врачу, может, скажет что-то дельное. От меня ты явно не услышишь внятного ответа. Враньё. Блять, это тоже враньё, и Марк понимает это настолько ясно, что хочется рассмеяться. Назар лжет, определено лжет и что-то знает, но почему-то играет в молчанку. Либо же Марк слетает с катушек, потому что… Ну так не бывает, так быть не должно. Это противоестественно, неправильно, несправедливо. И больно, чертовски больно. А Марк устал от боли. Устал от холода и смерти, что идёт по пятам, и сейчас у него есть призрачный шанс что-то изменить, но Вселенная снова говорит загадками и заводит в тупик. Пришло время сносить эти чёртовы стены и выбираться из лабиринта. Иначе здесь Марк и погибнет, а нынче у него несколько иные планы. — Давай ещё конкретнее, — он усаживается в кресле поудобнее, берет паузу, а затем чеканит по слогам. — Мне тепло рядом с тобой. Только рядом с тобой. И я не понимаю, какого хуя. Объяснишь, может? — Мэн, перегибаешь, — лицо Назара искажается недоумением, — У тебя просто какие-то сбои с центром терморегуляции, сходи в больничку. Выпишут колеса, и все станет на свои места. Меня сюда приплетать не надо. Его голос настолько недовольный, что на секунду Марк теряется, решая прекратить этот разговор, но очень быстро снова передумывает. У него чертовски мало времени на то, чтобы найти свое лекарство от смерти, а все эти неопределенности и несостыковки мешают и сбивают с пути. Как и поведение Назара, оно тоже дезориентирует и поселяет в уставший голове сплошные сомнения, а Марк не хочет сомневаться в чем-либо. Его положение такое, что нужен четкий план для решения проблемы без сбоев системы и уж тем более без помех со стороны. А раз уж Назар так усиленно пытается стать преградой, Марк сделает все, чтобы одолеть его в этой негласной борьбе. Абсурдно, ведь они должны быть по одну сторону. Но справедливо, ведь взгляды и ситуации у них слишком разные. Только Марку сейчас все равно на отличия. У него всего один шанс, и уж его он постарается не проебать. — Я не отрицаю, что у меня может быть сбой, — он всеми силами старается говорить спокойно, чтобы не скатиться до спора, а то и ругани. — Но он начался с того момента, как мы познакомились на тусовке. И тепло мне становится каждый раз, когда мы видимся. Поэтому я подумал, может… — Не может, — Назар резко обрывает его на полуслове, вскакивает со своего места и встаёт напротив. — Знаешь, почему? Вот поэтому. Он кладет свою ледяную ладонь на голое запястье Марка и с силой сжимает его. В глазах пляшут злые огоньки, лицо сухое, сосредоточенное, и губы сжаты в тонкую линию. Марк завороженно наблюдает за чужой рукой на своем теле и мучительно старается понять — почему? Почему из них двоих ему одному тепло? Неужели он действительно отбракован самой природой, раз даже его родственная душа мёрзнет подле него. И это словно усмешка — ты уже погибаешь физически, так загнись ещё и морально, захлебнувшись в океане неясности. Тактильная коммуникация льда и пламени прекращается резко, хлопает входная дверь, и Назар отскакивает обратно к своему креслу, спрятав руки в карманы. В следующий момент по студии разносится неуверенный голос Феди. — Здарова, — он подходит ближе, окидывая парней пристальным взглядом, останавливается возле Марка — Чё делаете? Марк не успевает даже рта открыть, Назар опережает его с ответом, привлекая внимание Феди к себе. — Слушали финальный вариант, — объясняет он, отходя от стола, — Я хочу внести некоторые правки. Там по хуйне, но чем быстрее, тем лучше. — О как, — Федя падает на освободившееся кресло, попутно стягивая с себя куртку, включает на мониторе программу и уточняет, — Что конкретно меняем? Пока они обсуждают изменения в парте Назара, Марк, извинившись, осторожно выскальзывает на улицу, подцепив свой плащ с вешалки. У входа он неспешно и обстоятельно курит, пуская кольца дыма в сырой вечерний воздух, крутит в голове короткий и абсолютно бессодержательный разговор с Назаром. В груди скапливается паршивое чувство сожаления о содеянном — наговорил Марк достаточно, скомпрометировал себя и выставил идиотом, а все лишь из-за того, что держать себя в руках абсолютно разучился. А ведь раньше всегда сохранял хладнокровие, вот только теперь этому монолитному терпению явно пришел конец. Назар не виноват ни в чем — ни в отсутствии тепла, ни в нежелании быть повязанным с кем-то. Даже в своей реакции не виноват, имеет право все же. Только Марку от этого осознания не легче, напротив, если бы он мог хоть в чем-то обвинить кого-то, переложить хоть долю ответственности, этот груз был бы не столь неподъемным. Сейчас же за все отвечать приходится самому, и пусть это справедливо, но справедливость редко несет утешение и облегчение. Скорее всего Назар прав. Пора бы уже сходить к врачу и спросить напрямую, в чем дело, а не оттягивать момент, будто он никогда не наступит. Праведная кара настигает в любом случае, и лучше уж быть готовым к этому, нежели тешить себя пустыми надеждами. Ими Марк уже сыт по горло, пришло время принять неизбежное. И извиниться перед Назаром за свое поведение тоже лишним не будет, они неплохо коннектят, портить все ни к чему. Пора возвращать себя в прежнее состояние — холод и апатия. Ведь так скорее всего и придется выживать, маловероятно, что Назар после сегодняшнего шоу захочет дальше участвовать во всем этом цирке. И будет прав, несомненно прав. От болезненной рефлексии Марка отвлекает звук открываемой двери. Буквально через мгновение рядом возникает Федя, он достает из кармана брюк пачку, выбивает сигарету и принимается за поиск зажигалки. Марк учтиво помогает ему прикурить со своей, а после опирается спиной о стену и задирает голову. Снова тучи на небе, что грозятся разразиться страшным ливнем, Питер вновь в своем привычном облачении. Достоевский был прав — город, в котором невозможно быть. — Все в порядке? — Федя спрашивает, выпуская облако дыма изо рта, смотрит исподлобья, — Выглядишь загруженным. — Устал, — Марк пожимает плечами и выкидывает окурок в мусорку. Не врёт даже, в самом деле устал. От всего этого мира и себя в том числе. — Домой поеду, наверное, голова болит. Это постыдное бегство, говорит внутренний голос, но Марк упрямо не слушает его, перебирая в пальцах рукава плаща. Пусть так, ему все равно. Он не в состоянии сейчас сгладить углы, да и вряд ли получится вовсе. Проще не ухудшать без того патовую ситуацию, от которой истерически хочется хохотать, но можно захлебнуться собственной кровью от идиотизма шутки. Он, умирая, находит источник тепла в человеке, который рядом с ним мёрзнет. У Вселенной хуевое чувство юмора, а Марк стал жертвой ее остроумия. И налогоплательщиком в стране ошибок, но не системных, а своих. Очевидных и наказуемых. — Бывает, — Федя стремительно докуривает сигарету, бросает ее на асфальт. Он переступает с ноги на ногу, будто в нерешительности, шмыгает носом и неожиданно предлагает. — У меня концерт через пару дней с Андреем, может, знаешь, кто это. Если хочешь, то залетай, сделаю тебе проходку. Мясо не обещаю, но уже солдаут, поэтому должно быть неплохо. Назар тоже будет. С губ стремится сорваться отказ, потому что, во-первых, Марк почти не знаком с творчеством Феди, во-вторых, он понятия не имеет, кто такой Андрей, в-третьих, ему не хочется ни на какой концерт. Но вот это последнее Федино «Назар тоже будет» все же заставляет задуматься и не спешить с решением. В конце концов, Марк же сказал себе — пока ему тепло, он будет пытаться быть поблизости так долго, как сможет. А это отличная возможность, ведь других может и не быть, так к чему ее терять? Пусть Назар его хоть весь концерт избегает, главное, чтобы было в зоне доступа. Марку нужна передышка, чего кривить душой, и он может ее получить. А, значит, получит. — Конечно, почему нет? — излишне бодро для человека с головной болью соглашается Марк, натягивая на лицо изломанную улыбку. — Напишешь ближе к делу, я залечу. Где выступаете то? — В Космонавте, — отвечает Федя, улыбаясь в ответ куда искренне, — Адрес кину потом, в списки внесу. Если захочешь кого-то позвать с собой, то не стесняйся, говори. Неожиданная открытость Феди сбивает с толку Марка. Они, конечно, не конфликтовали, да и совместная работа шла вполне сносно, но какого-либо близкого общения не сложилось. Преимущественно Федя залетал, чтобы помочь записать парты, время от времени кидал промежуточные результаты, но в целом не растрачивался на пустую болтовню, и Марк занимался точно тем же. Он просто сообщал, где и что хотел бы изменить, кидал правки, благодарил за помощь, и на этом все и заканчивалось. Конечно, есть вероятность, что Федя пригласил из вежливости, но это настолько нелогично, что даже глупо. Значит, он преследует какие-то свои цели, но Марк совсем не понимает, какие именно. И, признаться честно, вряд ли поймет, слишком много всего на него одного. — Спасибо, я подумаю, — обещает он, пряча ладони в кармане плаща, — Может, Дима захочет пойти. Это мой менеджер. — И твой диджей, — кивает Федя. Он замолкает на секунду и, вздохнув, снова начинает говорить. — Слушай, я ещё хотел… Его прерывает повторный скрип двери. На улицу вываливается Назар в куртке и своим рюкзаком наперевес, он, протараторив что-то про дела, быстро прощается и скрывается где-то на парковке, исчезая из поля зрения за какие-то несчастные минуты. Какое-то время И Федя, и Марк смотрят ему вслед, пытаясь понять, что это было, затем растерянно переглядываются. Ощущение, что это какая-то до невозможного неловкая сцена из фильма, где главные герои упускают важную деталь. Когда дикий холод снова пронзает тело сотнями игл, Марк отмирает и спрашивает, в чем дело. — Чё с ним? — Да кто б знал, — вздыхает Федя, вновь поворачивая голову в сторону, где скрылся Назар, — У него так вечно. Срывается куда-то, и хуй найдёшь его. — Что-то важное? — уточняет Марк, чувствуя теперь ещё и тошноту, подошедшую к горлу. Не застонать от боли в позвоночнике стоит огромных усилий. — Проблемы какие? Федя награждает его долгим и пристальным взглядом, вновь шмыгает носом и неопределенно пожимает плечами. — Дела, — бросает он вслух, поднимаясь на крыльцо студии, — Лучше спроси у него. Я пошел вносить правки, пиши если чё. Насчёт концерта потом дам знать. В очередной раз хлопает дверь, Федя, не дав никаких конкретных ответов, исчезает внутри, оставляя Марка одного. В голове вновь возникает сотня вопросов, и назойливые мысли-мухи жужжат в голове, но он упрямо гонит их, накрывая лицо руками. Все начиналось хорошо, а заканчивается хуй пойми как. И вина в этом только на Марке, очевидно, что Назар просто решил избежать очередного идиотского выпада и уехал, чтобы снизить градус напряжения. Насколько это логично, оценить трудно, но, возможно, вполне справедливо. Телефон в кармане жалобно пиликает, Марк даже не рискует проверять, что там. Наверняка сообщение от Димы или Мирона, может, от Даника или Порчи. Все одно, содержание не изменится из-за личности отправителя. А читать очередное «ты как?» и «ты где?» Марк сейчас не готов. И, наверное, никогда не будет. Потому он отлипает от стены, неуверенно бредет в студию за своими вещами. Пора возвращаться домой, в объятия бога Ицтлаколиуки. В свой склеп, в свою обитель. В свою ледяную клетку.