Ледяная клетка

Аксиома и факт: солнце — безжалостный ублюдок. По той простой причине, что оно не может, как не старайся, согреть хоть немного, а лишь в состоянии подгадить и ослепить своим светом из-под незашторенных окон. Примерно от этого Марк и просыпается, в лицо бьют яркие лучи, а телефон жалобно жужжит где-то в ворохе одежды на полу. Матеря все на свете, он перекидывается через край кровати и находит мобилу, не глядя на экран принимает звонок и сонно спрашивает: — Да? — Пизда, — с того конца провода недовольно отзывается Мирон, — Не собираюсь слушать никакие оправдания, через полчаса мы с Ваней заедем за тобой и повезём в больничку. Советую поторопиться. — Мир, я не встану, — почти жалобно тянет Марк, усаживаясь на кровати. Голова идёт кругом, как он вообще оказался дома, непонятно. — Реально, давай завтра. Иначе я блевану прямо в тачке. — Значит, выдадим тебе бутылку воды и бумажный пакет, — безжалостно заключает Мирон и, перед тем, как отключиться, предупреждает. — Если ты не успеешь одеться, я повезу тебя прямо в трусах. Так что шевелись. Идут долгие, противные гудки, Марк тупо пялиться в погасший экран и, тяжело вздохнув, встаёт с постели и плетется в ванную. Переспорить Мирона невозможно, тем более, когда он что-то уже решил для себя, проще подчиниться ему и не ебать себе мозги. К тому же Марк действительно не в состоянии спорить и артачиться, да и данные обещания нужно выполнять. Все честно. Мирон, отличающийся невероятной пунктуальностью, заявляется на порог квартиры спустя двадцать пять минут и стоит там, наблюдая за тем, как умытый, одетый Марк шнурует кроссовки. От него прёт недовольством, но больше беспокойством, он то и дело причитающе цокает языком, а когда они вываливаются на лестничную клетку, все же не выдерживает и спрашивает. — Ну и хули ты вчера ужрался так? Дима сказал, что кое-как тебя дотащил. — Захотел, — отмахивается Марк, вызывая лифт. Значит, до дома его довел Дима, это хорошо. — Я не буду оправдываться за это, так что иди нахуй. Мирон пихает его в плечо, бормочет что-то вроде «я ж все равно узнаю», но, к счастью, не лезет больше с расспросами. В молчании они доходят до тачки Вани, который при виде мрачных парней быстро оценивает ситуацию и врубает плейлист западного хип-хопа, пресекая тем самым на корню любую ругань. И Марк ему искренне благодарен за это, ведь отвечать на глупые вопросы у него нет ни сил, ни желания. Под ложечкой неприятно сосет от голода, позавтракать он не успел, все тело ватное от похмелья, но это побочное. В конце концов, не впервой уж, переживет поход в больничку, а потом завалится обратно домой отсыпаться. Того гляди нерадивые друзья сжалятся над ним и оставят в покое хотя бы на пару дней, то было бы кстати. — Нам же на Фонтанку? — спустя минут десять уточняет Ваня, когда они останавливаются на светофоре. — Или мы в другую клинику? — На Фонтанку, — подтверждает Мирон, широко зевая, — Закинем Марика, сгоняем пожрать где-нибудь. Главное, потом забрать его, пока он не свинтил. — Я вообще-то ещё тут, — напоминает Марк, пихая коленом переднее кресло Мирона, — Хватит вести себя так, будто я непослушная собака. Мирон усмехается, трет красные от недосыпа глаза и лениво отвечает. — Даже самая глупая собака имеет инстинкты самосохранения. А у тебя эта функция отсутствует. — Миро, прекращай, — осекает его Ваня, вновь начиная движение в плотном потоке машин, — Иначе обоих высажу нахрен. Угроза действует эффективно, Мирон замолкает и погружается в экран своего телефона, пока Марк бессмысленно пялится в окно, за которым проплывают городские пейзажи. Несмотря на солнечную погоду все кажется серым, каким-то безжизненным, и от этого становится по-странному тоскливо. В голову постепенно возвращаются воспоминания о прошлом вечере: мощный концерт, ужратый в говно Андрей, короткий разговор с Назаром. От мыслей о последнем Марк тяжело вздыхает и закусывает губу. Все вышло неправильно, он перепил и снова наговорил херни, но, с другой стороны, теперь хотя бы появилась некоторая определенность. Продолжать общение в прежнем духе они не будут, а, значит, Марк как можно скорее постарается забить хер и жить дальше. Так долго, как сможет. Им, конечно, придется связаться хотя бы ещё раз, чтобы обсудить детали дропа, но для этого можно использовать посредников. Федя, например… Марк замирает, чувствуя, как во рту у него неожиданно становится ещё более сухо. Последняя вспышка вчерашней ночи, оставшаяся в памяти, это то, как Федя грузил его вместе с Димой в такси, и руки его были тёплыми, хотя во все те разы, что они пересекались до концерта, всегда были холодными. И можно было бы спихнуть все на связь, все же про наличие истинного у Феди Марк не знает, вот только Ника была ледяной. Может ли это значить, что Федя с той же проблемой? Вдруг у него тоже синдром полярностей, и пока он согревается, его родственная душа мёрзнет. В таком случае ведь можно расспросить его обо всем, узнать, что к чему, можно ли с этим что-то сделать. Хотя с подобной темой так просто не подобраться, тут нужно действовать аккуратно, а Марк мастак порой быть бестактным. К тому же может оказаться так, что Федя просто выпил стимуляторов. Но нахуя? Он создаёт впечатление человека, который презирает дешёвые колеса, а на нормальные нужен рецепт, без него никуда. Конечно, Федя мог закинуться с кем-то за компанию, тот же Андрей тоже был теплым и…. Догадка, такая очевидная, приходит неожиданно, и Марку хочется смеяться. Паззл складывается постепенно, открывая взору цельную картинку происходящего. Ника, может, и девушка Феди, но вот истинный его — Андрей. Поэтому вероятно парни работают и тусят вместе, чтобы согреться, чтобы не сдохнуть в морозе. И вот про кого ещё давно говорил Назар, про любовь с одними и тепло с другими. Речь тогда шла о Феде, и Марк теперь в этом убежден. Надо же, жизнь порой полна сюрпризов, но вот приятных или нет — Бог знает. — Алло, блять, ты там уснул что ли? — Мирон возмущается, поворачивается к Марку и ехидно интересуется. — Так хорошо потусил, что слух пропал? — Задумался, — отвечает Марк, стараясь сделать менее растерянную рожу, — Чё ты хочешь? Мирон прищуривается, в очередной раз хмыкает и протягивает бутылку с водой. — На, попей, — говорит он, вновь усаживаясь ровно, — Только немного, тебе ещё кровь сдавать. Надеюсь, ты ничего не успел сожрать с утра. — Да с тобой разве можно хоть что-то успеть? — ворчит Марк, откручивая крышку, — Ты же мне даже проснуться толком не дал, скотина такая. — Марк, блять, — Ваня кидает недовольный взгляд на зеркало заднего вида и напоминает, — Если не хочешь идти пешком, то придержи оскорбления. Мы почти доехали, завалитесь и не мешайте мне работать таксистом. Салон вновь погружается в тишину, на фоне старина Снуп Дог читает что-то про травку, ниггеров и тачки. Марк не особо вслушивается, продолжая крутить на репите мысль о том, что Федя, оказывается, имеет связь. Возможно, совсем не с тем человеком, с которым хотел бы, но вот природу не наебешь, она не особо то и потакает желаниям жалких людишек. Она распоряжается судьбами на свое усмотрение, и противоречить бессмысленно. Но порою хочется плыть против течения, хочется добиться своего, а не смиренно принять все то, что тебе уготовано. Какой смысл быть покорным, когда у тебя всего одна жизнь? И какой смысл проявлять терпение, если эта самая жизнь может вот-вот оборваться? Сделать какие-либо ещё выводы Марк не успевает, Ваня тормозит на парковке у Центра здоровья и глушит тачку. Мирон отстёгивает ремень и вываливается на улицу, Марк следует его примеру и выходит из машины, хлопает дверью. Здание внушительное — два корпуса в десять этажей, связанные между собой переходами, большой двор для пациентов, лежащих в стационаре. Оно навевает монолитную тоску, и Марку хочется сбежать отсюда как можно скорее, но вместо этого он послушно следует за Мироном ко входу, сильнее кутаясь в свой плащ. Внутри оказывается еще хуже, все залито ярким, неживым светом от люминесцентных ламп, вокруг слишком чисто, стерильно. Марк чувствует себя лишним, ему здесь совсем не место. Вот только Мирон явно считает иначе, он подхватывает его под руку и ведёт к ресепшену. За стойкой оказывается миловидная девушка-блондинка лет двадцати в медицинском костюме, при появлении пациентов она отрывается от экрана компьютера, приветствует их и спрашивает, чем может помочь. — Вот этот молодой человек записан на прием в девять тридцать к доктору Некрасову, — объясняет ей Мирон самым елейным тоном, на который только способен, — Как нам к нему пройти? — Сейчас уточню, — отзывается девушка, выискивая нужную информацию в программе. На ее бейдже Марк читает «Анна, младший медицинский регистратор». — Александр Михайлович принимает в 804 кабинете. Маркул Марк Вадимович, верно? — Все верно, — Марк опережает Мирона с ответом, оттесняет его в сторону и доверительным тоном интересуется, — Подскажите, сколько длится прием? — Сорок пять минут, — без промедления говорит Анна, — В случае, если будет необходимо провести какие-либо процедуры, прием может быть продлен. Все решается в индивидуальном порядке. Подскажите, нужно ли будет вас записать повторно? Я могу посмотреть свободные места на следующую неделю. — Пока не стоит, — отказывается Марк, отлипая от стойки. Он поворачивается к Мирону и хлопает его по плечу. — Ну все, я пошел. Увидимся позже. — Напиши, как закончишь, — просит Мирон, — Мы с Ваней заедем за тобой. Марк кивает ему, дарит Анне обезоруживающую улыбку и направляется в сторону лифта. Ориентируется он здесь неплохо, не зря весь август промотался в надежде выцыганить рецепт. Тогда ничего не вышло, но кто знает, вдруг получится сейчас. Он добирается до лифта, заходит внутрь и жмёт на кнопку восьмого этажа. На третьем в кабинку протискивается худенькая девчонка, из-под облегающей кофты торчат острые ключицы, Марк тактично отводит взгляд, но замирает, когда замечает на ее ладонях тёмно-синие пятна. И можно было бы подумать, что это тату, вот только следы по форме точь-в-точь как у него самого. Отличается лишь цвет, остальное аналогично. Поддавшись любопытству, Марк незаметно рассматривает девчонку. Торчащие лопатки, тонкие запястья, бледная, болезненная кожа. Она очевидно уже на грани, и ему становится неожиданно страшно от понимания — это именно то, что ждёт его самого. Медленное истощение, он буквально иссохнет, пока смерть милосердно не заберёт его в свои объятия. От тревожной мысли спасают разъезжающиеся в сторону двери лифта, Марк выходит на своем этаже и ещё несколько минут стоит на месте, ощущая дикую слабость. Ему не тепло, это факт, но все равно прошибает на холодный пот. Перспектива мучительно сдохнуть, буквально испариться не привлекает от слова совсем, потому он, наконец, берет себя в руки и, следуя указателям, идёт прямо по коридору. Ну уж нет. Если у него есть хоть какой-то шанс всё исправить, он им воспользуется. Обязательно воспользуется.

***

— Что беспокоит? Простой вопрос ставит Марка в ступор. Было бы очевидно проще записаться к тому же врачу, к которому он ходил в августе, но тот перевелся в филиал в Москве, а преодолевать расстояние в семь сотен километров ради часа пустой болтовни довольно глупо. Только вот обрисовывать все заново нет никакого желания, однако и смолчать не выйдет. Марк вздыхает. — В моей карте написан диагноз, — отвечает он, закидывая ногу на ногу, — Но если вкратце, то после употребления запрещенных веществ и стимуляторов у меня началось омертвение тканей. Распространение пошло только по нижним конечностям, и по прогнозу предыдущего врача у меня оставалось полгода. — Вы решили повторно подтвердить диагноз? — интересуется Александр Михайлович, погружаясь в изучении истории болезни. — Или есть другая причина, по которой пришли на прием? Причин много, думает Марк, разглядывая свои руки. Настойчивость Мирона и Димы, нежелание дохнуть вот так просто, заебавший холод и неожиданное тепло. Куча вопросов и неясностей в довесок, вот потому он и сидит тут и прикидывает, как бы все объяснить таким образом, чтобы его не сочли за сумасшедшего. Не сказать ведь: «я, наверное, приобрел связь, но в одностороннем порядке, что с этим делать?». После таких слов Марка почти наверняка отправят в дурку, ехать далеко и не придется, в соседнем корпусе весь пятый этаж выделен под психоневрологическое отделение. Откуда он это знает, лучше тоже не спрашивать. Того гляди упекут, не думая. — Не совсем, — обтекаемо объясняет Марк, собираясь с мыслями, — Как бы правильно сказать… Понимаете, в последние несколько недель мой центр терморегуляции начал работать правильно. То есть мне стало тепло, но я не принимал никакие стимуляторы. И хотелось бы узнать, что это может быть. Врач отрывается от экрана, окидывает Марк изучающим взглядом, пока тот рассматривает его в ответ. Около пятидесяти лет на вид, сухая, но чистая кожа, проседь на висках, внимательные темные глаза. По всем канонам на носу очки с темной оправой, на плечах — стетоскоп. Этакий добрый доктор, которому не грех доверить все свои невзгоды в надежде на правильное лечение. Вот только Марк себя не обманывает — пусть этот Александр Михайлович и является одним из лучших термотерапевтов, вряд ли он сможет вытащить из могилы. Но он в состоянии объяснить, как это сделать самому. — Можно подробнее? — просит врач, прекращая игру в гляделки. — Вам становится тепло непроизвольно или при каких-то определенных обстоятельствах? Марк беззвучно фыркает, опуская голову вниз. Вопрос вполне невинен, и расшифровывается как: «у вас установилась связь?». Вот только ответа нет, потому он не знает, есть ли у него она на самом деле. Да, рядом с Назаром ему перестает быть холодно, но лишь ему одному. И от этого сложно, но справедливости ради Марк пришел сюда, чтобы во всем разобраться. Значит, надо говорить начистоту. — Да, есть некоторые факторы, — подтверждает он, подбирая правильные слова, — В присутствии… Одного человека мне становится тепло. Но есть небольшой нюанс. — Какой? — Ему в моем присутствии тепло не становится. Повисает молчание, тяжёлое и липкое, Марк растерянно рыщет взглядом по сторонам, опасаясь смотреть на дока. Вот сейчас он назовет его психом и отправит отсюда ко всем чертям, выписав рецепт на какие-нибудь транквилизаторы. Может, Марк даже их купит, потому что крыша действительно едет и, наверное, помощь ему нужна и такого характера тоже. Какая разница, сойдёт ли он с ума от психотропных или от вечного самокопания, так хоть быстрее выйдет. Вот только вместо этого Александр Михайлович задумчиво закусывает губу, а затем поднимается с места и обходит свой стол, становясь напротив Марка. — Разрешите осмотреть пораженные участки тела? — спрашивает он, указывая рукой на кушетку, скрытую ширмой, — Будет куда понятнее, если я смогу собрать полный анамнез. Марк согласно кивает, встаёт со стула и садится на кушетку. Он задирает обе штанины, благо, что не носит слишком узкие джинсы, и вскидывает голову, ожидая следующих указаний. Врач со сложным выражением лица натягивает перчатки и осторожно проводит пальцем по коже. Он действует аккуратно, рассматривает каждый сантиметр, будто выискивая там что-то необычное, и Марк со скуки наблюдает за его работой. Темно-фиолетовые пятна местами поблекли, оставив за собой светло-серые следы, наблюдаются и синие отметины, но их куда меньше. В принципе, по сравнению с тем, что было в августе, это вполне неплохой результат, как кажется Марку. Хотя не ему судить — врач тут не он, так остаётся ждать вердикта. — Это мало вяжется с той симптоматикой, что была описана в истории болезни, — наконец, подаёт голос Александр Михайлович, выпрямляясь во весь рост. Он снимает с себя перчатки, кладет их себе в карман и, возвращаясь обратно к столу, продолжает. — Прогресс ощутимый, такое может быть только от естественного источника тепла. Скажите, Марк Вадимович, как часто вы контактируете с человеком, о котором говорили? — В последнее время почти каждый день, — отвечает Марк, поправляя штанины. Он встаёт с кушетки и садится обратно на стул напротив врача, прикидывает вслух. — Где-то на протяжении двух недель по несколько часов в сутки. — А в прошлом месяце? — Александр Михайлович вопросительно изгибает бровь, набирая что-то на клавиатуре. — Вы не контактировали вовсе или контактировали, но реже? — Мы познакомились только в сентябре. С того момента вместе… Работали. Марк специально озвучивает наиболее нейтральный вариант, чтобы не вызвать лишних вопросов. Конечно, вряд ли немолодой врач признает в нем музыканта, но от греха подальше лучше выставить себя обычным человеком. Офисный клерк или самозанятый — никакой разницы, лишь бы не поползли после приема всякого рода неприятные слухи. — Две недели, значит, — врач бормочет себе под нос полученную информацию, продолжая вбивать ее в программу, уточняет. — Подскажите, вы уверены, что температура тела вашего коллеги не меняется в вашем присутствии? — Да, уверен, — Марк кивает, горько усмехается себе под нос. Если бы Назар был его истинным, он бы тоже прекращал мёрзнуть, но все чуточку запутаннее, чем хотелось бы. — Мы при встрече всегда пожимаем друг другу руки, не припомню, чтобы они у него были тёплыми. — Ни разу? — Ни… Марк осекается, прикусывает язык и неожиданно вспоминает, что в их первую встречу на тусовке Назар как раз был теплым. Единственный раз, во все остальные моменты он оставался ледяным, но там он таким не был. И как только Марк мог забыть об этом? Это ведь, возможно, имеет определенную важность. — Я сейчас вспомнил, что один раз все же были, — растерянно лепечет он, стараясь скрыть волнение, — Когда мы только познакомились. Больше никогда. Врач угукает себе под нос, продолжает что-то печатать, оставляя Марка гадать, что это было. Неужели Назар закинулся стимуляторами перед поездкой на тусовку? А вдруг он принимает их постоянно, например, когда остаётся один или заебывается от холода. Если это действительно так, то дела плохи, потому что Марк по себе знает, какие могут быть последствия от дешёвых колес. У него вон этих последствий обе голени, а ещё частично бедра, и полгода срока. И провести воспитательную беседу кажется идеей здравой, вот только Назар почти наверняка пошлет его нахуй. А после вчерашнего ещё и в табло пропишет. Господи, блять, да за что все это? — Марк Вадимович, есть ли возможность прийти на следующий прием вместе с вашим коллегой? — голос Александра Михайловича выводит из размышлений, он отрывается от программы и поправляет очки на носу. — Было бы куда эффективнее, если бы я мог пронаблюдать за реакцией вашего тела в его присутствии. — Исключено, — отрезает Марк, качая головой, — Мой… Коллега теперь редко появляется в Питере. Вы можете объяснить мне, почему мы по-разному реагируем на присутствие друг друга? — Вот так просто вряд ли, — спустя паузу говорит врач, снимая с шеи стетоскоп и кладя его со стуком на стол. — Но это действительно… Удивительное явление. Если все так, как вы говорите, то и вы, и ваш коллега могут привлечь внимание исследовательских центров. Процессы разложения ваших тканей приостановились, пошел процесс восстановления. Подобное происходит только под влиянии естественного источника тепла, проще говоря, от связи. Но, учитывая тот факт, что вы испытываете ее влияние, а ваш коллега нет, то… — Это синдром полярностей, верно? Александр Михайлович вздыхает, снимает очки и трёт глаза, складывает руки в замок и, оперевшись о них подбородком, опровергает догадки Марка одной простой фразой. — Существование синдрома полярностей научно не доказано, — говорит он, глядя куда-то перед собой, — Но вы можете стать тем, кто как раз докажет, что подобное возможно. Последнюю его фразу Марк уже не слышит, в голове так и крутится «не доказано», и облегчение, такое долгожданное, нужное накрывает целиком. Значит, все не так уж и плохо, значит, природа на послала его куда подальше и никакой речи о том, что он какой-то не такой, можно не заводить. Возможно, Марк дебил, который сам все испоганил, но его хотя бы не отшили заочно. Отшили его иначе, но это уже не столь важно. Во всяком случае пока. — Извините, но я бы не хотел становиться подопытным кроликом, — Марк заглядывает доку в глаза, виновато оправдывается. — Не совсем мое амплуа. Но я бы не отказался от консультации. Что мне делать теперь, чтобы произошло полное восстановление? И сколько на это потребуется времени? — В зависимости от особенностей вашего организма, — отвечает врач, не подавая виду, что его задел отказ, — Сейчас я выдам вам направление на анализ крови, процедурный кабинет прямо по коридору, вы увидите указатель. Как только придет результат, можно будет делать какие-либо выводы. Но мой вам совет, не прерывайте коммуникацию с вашим коллегой. Это может обернуться для вас обратной реакцией. — То есть? — Сбой центра терморегуляции, — заявляет Александр Михайлович и, заметив на лице Марка непонимание, терпеливо объясняет, — Ваше тело медленно разлагается, но из-за влияния тепла процесс разложения приостанавливается. Если вы не будете подкреплять полученный на данный момент результат, случится условный откат, и процесс начнется снова, но уже куда быстрее. Не могу назвать сроки, но может хватить и пары недель, чтобы довести проблему до той степени, что она уже не будет решаема. Поэтому прошу вас, поддерживайте связь. Вы слишком молоды, чтобы умирать за ошибки прошлого. Во рту становится сухо, Марк прочищает горло, но так и не может ничего сказать. Ему не выдумать ни одной причины, чтобы вытянуть Назара хотя бы одну на встречу, не говоря уже о постоянных пересечениях. Есть вариант рассказать всю правду, но Марк лучше и правда сдохнет, чем выдаст подобное. Он итак достаточно низко упал в глазах Назара, ниже падать не собирается ни за что. Если уж уходить, то с гордо поднятой головой, по-английски, не напоминая о себе и не надавливая на жалость. Только так Марк и умеет. Только такому его и научила ебаная жизнь. — Я подумаю, что можно сделать, — наконец, выдавливает он из себя, потирая ладони о штаны, — А в чем может проявляться сбой? Ухудшение самочувствия? — Резкое ухудшение самочувствия, — поправляет его док, параллельно выводя на листе направление на анализы, — В определенный момент вам может стать плохо, и помочь в таком случае сможет только источник тепла. Эффективнее будет естественный, но и искусственный для экстренной помощи подойдёт. Желательно клинически проверенный препарат. — Значит, я могу получить рецепт на таблетки? — неверяще уточняет Марк, принимая из рук врача бумагу. — Увы, но нет. Препараты выписываются только тем пациентам, что не имеют связи с рождения. — Но вы же сами сказали, что… — Извините, ничем не могу помочь, — перебивает его Александр Михайлович, поднимаясь со стула, — Время нашего приема подошло к концу. Я попрошу оповестить вас, когда придут результаты анализов, после чего вы сможете записаться повторно. Берегите себя, Марк Вадимович. И всего доброго. Проглотив возмущения, Марк благодарит дока и на негнущихся ногах выходит из его кабинета. Только у него появилась надежда, что получится приобрести колеса, как ее тут же отобрали, да и ещё и так резко. И с одной стороны, врач прав, он не имеет права на использование таблеток, но с другой, он же итак умирает, так почему бы не помочь ему. Неужели от одного пациента, получившему рецепт, в мире что-то изменится? Очевидно, что нет. В процедурный кабинет очереди не оказывается, молодая медицинская сестра приглашает его войти, после чего усаживает на кушетку и принимается затягивать жгут на руке. Она умелым движением вгоняет в вену иглу и набирает кровь сразу в три пробирки, после чего отпускает и желает хорошего дня. Марк, прижимая спиртовую салфетку на сгибе локтя, выходит обратно в коридор, где звонит Мирону и сообщает, что освободился. Тот обещает подъехать через десять минут и даёт слово, что вытянет все, о чем говорил док, а после кладет трубку. Марк вздыхает, прячет мобильник в карман и лениво плетется к лестнице, все больше не понимая, что его ждёт: смерть от холода или самоубийство? Впрочем, ни один из вариантов в ближайшее время неосуществим, а, значит, пока ещё есть возможность придумать, как выбраться из этого лабиринта. Пусть он и забуксовал и попал в тупик, всегда есть шанс выбрать правильный поворот и выйти из бетонной коробки. Даже не обязательно через окно. Во всяком случае, Марк готов доказать это хотя бы самому себе.

***

obladaet финальный вариант кинул на почту, прослушай. если устраивает, то можем дропнуть в пятницу. Марк лениво перечитывает сообщение в третий раз подряд и заносит было руку, чтобы напечатать ответ, но останавливается и вздыхает. Он пока ещё не слушал, проснулся всего полчаса назад, но уже знает наверняка, что трек получился годным. Предыдущие демки были хороши, даже Мирон заценил, сказав, что это пушка. Так что сомнений не оставалось — Марка все устроит. Оставалось только горькое осознание — это финита. С момента приема прошло два дня, за это время ничего необычного не произошло, ровно как и ничего хорошего. Назар все так же не выходил на связь, вслед за ним с радаров пропал Федя, зато все свободное пространство заняли Маша с Димой, Мирон, Порчи и Даник. Их как раз стало неожиданно много, но Марк как-то не особо испытывал возмущения, скорее светлую печаль от понимания, почему они это делают. Все знали, что ему осталось не так долго, и пытались теперь находиться поблизости как можно чаще, и это было поистине дерьмово. Их встречи напоминали посиделки в раковом отделении, где все усиленно держат ебало, прекрасно зная, чем все закончится. Ощущение, признаться честно, не из приятных, но иного выхода как не было, так и нет. Такова судьба, ничего не поделать. Хотя вердикты выносит ещё рано, надо бы дождаться результатов анализа и сходить ещё раз к доку. Вдруг он сможет найти Марку лекарство от смерти или иной способ избежать гибели, кто знает. Надежда ещё никого не сгубила, если она имеет под собой хоть какое-то обоснование. Марк перекатывается на бок, в четвертый раз перечитывает смс и все же отвечает. markulmusic привет. я прослушал, можно дропать. Он закусывает губу, нерешительно мнется и все же докидывает. markulmusic как насчёт отметить? Желание удалить сообщение приходит моментально, но Марк пересиливает себя и выходит из диалога, а после и вовсе из Инсты. Даже телефон для верности выкидывает подальше, чтобы пресечь все внезапные порывы, приходящие в нему всё чаще и чаще. Его бесит происходящее. Бесит тот факт, что он кидается из крайности в крайность, готовый то игнорировать существование Назара, то рвать жопу, лишь быть рядом с ним. И ничего поделать с этими Марк не может, его плющит и переламывает конкретно так, а в условиях постоянного холода накрывает только сильнее. Хочется тепла, хочется, чтобы боль покинула уже, наконец, измученное тело, хочется… Банально, но хоть какого-то шанса не только на выживание, но и на близость. Не столько физическую, это хуйня, Марк давно не подросток в пубертате, а сколько эмоциональную. Чтобы не приходилось строить из себя хуй пойми кого и вести двойные игры. Он очень давно не чувствовал искренности, и теперь желает ее со страшной силой, при этом понимая, что вряд ли уже что-то выгорит. С тяжёлым вздохом Марк поднимается с кровати, плетется в ванную. Сегодня он обещал заехать к Порчи, посмотреть новые биты, может, что-то даже взять для себя. Хуй его знает, сколько там времени осталось до казни, можно хотя бы попытаться потратить его с пользой. Раз уж выбора, когда это случится, не осталось, всегда есть выбор, как именно уходить. Здесь судьба хуй что учидит, ведь Марк ей просто-напросто не позволит. Не в этот раз. Уже сидя в машине и выезжая со двора, он замечает новое сообщение в Инсте. Не преодолевая любопытства, Марк залезает в директ и хмыкает себе под нос, читая месседж. obladaet пока не могу сказать, много дел. напишу ближе к делу.

***

Трек залетает на ура — Паньшин старается на славу и постит его у себя в паблике, новостные порталы разносят его с неистовой скоростью, ещё и Мирон закидывает ссылки на прослушивание во всех своих социальных сетях, потому релиз встречается крайне положительно. Количество прослушиваний за одну ночь достигает довольно высокой отметки, и Марк, наблюдая за происходящим на стриминговых площадках, на секунду даже жалеет, что никаких больше совместок с Назаром выпустить не получится. Понять он это успевает по двухнедельному игнору, потому больше ничего не пишет и не лезет с глупыми предложениями. В конце концов, все ведь изначально было не в пользу Марка, так какой теперь ему смысл ныть, раз уж так вышло. Конечно, можно было хотя бы попытаться сохранить адекватное общение и подпитаться чужим теплом, но и это оказалось не под силу. Пусть никакого синдрома полярностей нет в помине, происходящее все ещё трудно объяснить, а Марк, начиная в этом копаться, в конечном итоге закапывает лишь себя. Потому он откладывает в сторону всю эту рефлексию и с вполне неплохим настроем в очередной раз едет к Порчи, чтобы и отпраздновать, и накатить, и, может, поработать. Полезное с приятным — вот девиз на ближайшее время. Порчи встречает его на пороге в шортах по колено и толстовке, в руках у него открытая бутылка портвейна, а на роже готовность ужраться в сопли. Из глубины квартиры раздаётся оживленный голос Мирона, доказывающий что-то недовольному Ване, с кухни тянется тихое пение Эдды, и Марк сам не замечает, как расплывается в довольной улыбке, заваливаясь в темный коридор. Все почти как раньше — замызганные квартиры, где живёт одновременно человек пять, вечные споры о музле и банки пива по всему периметру жилища. Конечно, что-то да изменилось, например, хата стала получше и живут в ней всего двое, весь мусор собирается и выкидывается вполне вовремя, но содержимое то же. Те же люди, те же темы для обсуждений. Та же дружба, что и в далеком две тысячи десятом. Незыблемое. Неотменное. С этими мыслями Марк хлопает Порчи по плечу, заходит в гостиную, где уже бухие Ваня и Мирон срутся до сорванной глотки по поводу мерча к осеннему туру. Эдда выглядывает с кухни, спрашивает всех, хочет ли кто-то есть, но долгий, внимательный взгляд задерживает все же на Марке. Он в привычной манере не находит слов, чтобы отказать ей, и соглашается поужинать, падая на диван рядом с Порчи, включившимся в жаркий спор ни о чем. Тот, не отвлекаясь от ругани, протягивает ему портвейн и стакан, и именно в этом момент Марк понимает — все у него заебись и даже лучше. Как их квинтет разрастается до толпы людей, не улавливает никто. Сначала приезжают Дима с Машей, за ними подтягивается Даник, затем Храмов, под конец заявляется Мамай. Эдда поначалу при каждом звонке в дверь округляет глаза и смотрит на растерянного Порчи с не неподдельным возмущением, но концу даже бровью не ведёт, открывая дверь непрекращающемуся потоку гостей. Марк теряется среди них, ему хочется поговорить со всеми, он распыляется, растворяется, но упорно следит за нормой алкоголя в своей крови, оставаясь расслабленным, но не бухим. Правда его примеру следуют разве что Эдда с Машей, остальные же методично накидываются, но происходящее остаётся в рамках приличного, настолько, насколько это возможно в принципе. К часам трем ночи народ начинает рассасываться, первый по съебам даёт Илья, причитающий, что он слишком стар для такого дерьма, за ним подрываются Ваня и Храмов, распевающие во всю глотку Любэ. Порчи, не особо соображая, уговаривает Идана и Мирона ехать в семнаху, и пока те пытаются соскочить, Марк осторожно выскальзывает в коридор, где заказывает себе такси до дома. Он знает — не уедет сейчас, его втянут в какую-нибудь охуительную историю, а после Колпино и мусоров, не верящих в то, что в кошельке аспирин, а не дурь, ему приключений хочется не особо. Только вот незамеченным уйти не удается, пьяный Дима останавливает его и начинает не самый изящный допрос с пристрастием. — Ты куда намылился? — спрашивает он, припадая бедовой своей башкой к стене. — Предупредить менеджера своего не хочешь? — Не хочу, — усмехается Марк, застегивая куртку, — Потому что из нас двоих я больше понимаю, что происходит. Я еду домой, тебе советую того же. Утром ты себя будешь ненавидеть. — Похуй, — отмахивается Дима, теряя всякий интерес в разговору. Он выпрямляется, делает шаг навстречу и, хлопнув по плечу, просит. — Доедешь — напиши. Лучше Машке, я вряд ли увижу. — Обязательно, — обещает Марк, выпутываясь из объятий Димы, — Ты тоже маякни, как будешь дома. Напоследок Дима расплывается в пьяной улыбке, а после неровной походкой ползет обратно в гостиную, пока Марк выскальзывает на лестничную площадку, откуда пешком спускается до первого этажа. Приложение показывает, что до прибытия машины ещё минут пять по меньшей мере, потому он усаживается на скамейку и выбивает из пачки сигарету, прикуривает. Эти Марк купил вчера, и они довольно крепкие, крепче, чем он курит обычно, оттого горечь оседает во рту почти непереносимая, а в легких разливается сладостная боль от каждой затяжки. Воздух влажный, тяжёлый, и дым в нем оседает густым облаком, рессеивается медленно, будто нехотя. Время неожиданно замирает, приостановливает свой ход, и мир отчего-то застывается перед глазами, будто Марк смотрит на него сквозь толстую мутную линзу. Отгоняя наваждение, он трясет головой и оглядывается по сторонам. Все по-прежнему: двор Порчи, одинокие фонари с выбитыми лампочками, мусорки, машины битком. Ничего необычного, ему всего лишь показалось, да и трезвый он почти, не говоря уже о том, что с наркотой завязал. Бычок в урну летит ровно в тот момент, как старенький Форд Фокус притормаживает возле подъезда. Марк поднимается со скамейки, спотыкается об какую-то невидимую преграду, буквально путается в собственных ногах, все же не позволяет себе позорно свалиться и доходит до тачки, прыгая на заднее сиденье. Водитель оказывается, что надо — неразговорчивый, слегка хмурый, и такой вариант сейчас очень кстати. Чесать языком Марк не хочет, его как-то странно мутит, потому он утыкается взглядом в тонированное окно и пристегивается, пока машина выезжает на безлюдную улицу. За пыльным стеклом проплывают городские пейзажи, одинокие прохожие и неоновые вывески баров, Марк старается концентрироваться на деталях, силясь отогнать резкую слабость, и, когда до дома остаётся буквально пару минут пути, у него почти получается, вот только неожиданный спазм в груди рушит весь прогресс к хуям. Прихватывает так, как никогда раньше, будто сердце сжали в кулак со всей дури, и дышать действительно сложно, сложнее лишь не потерять сознание. И Марку бы попросить о помощи, сказать водителю, чтобы притормозил, чтобы гнал в больничку, да хоть что-нибудь сказать, но он не может вытащить из себя и слова. В голове горит аварийный сигнал, буквально орет истошно, приказывая предпринять хоть что-то, и Марк лихорадочно думает, пока в памяти обрывками не всплывают слова дока. Что-то про ухудшение самочувствия и сбой центра терморегуляции, какие-то наставления, но что он говорил про лечение? Что можно сделать, чтобы Марк, блять, не откинулся в ебаном такси по пути домой в двадцать четыре несчастных года? Ответ находится удивительно быстро, видать, мозг как-то бережет своего хозяина и подкидывает самый логичный вариант: тепло. Марку необходимо согреться как можно скорее, но у него не осталось колес, Мирон ещё до концерта Феди все отобрал, пообещав вернуть позднее, но так и не вернул. Конечно, есть вариант поехать обратно к Порчи и там раздобыть стимуляторов, но совсем не факт, что кто-то там ещё жив и в состоянии обработать информацию и помочь. Марк до боли закусывает губу, сжимая во вспотевшей ладони мобильник, не слишком долго торгуется сам с собой и все же открывает навигатор, где сохранил зачем-то адрес Назара. Это абсурдно, бестактно и неправильно, заявляться вот так к нему посреди ночи, но у Марка нет выбора. Он либо действует, либо дохнет. Ко второму он пока не готов, поэтому берется за реализацию первого. — Уважаемый, — обращается к водителю Марк, с трудом связывая слова, — Мне бы на другой адрес и побыстрее, если не затруднит. Заплачу в два раза больше. Водитель что-то недовольно бормочет, но, услышав ещё и про тройную оплату, разворачивает тачку прямо через двойную сплошную и мчит в противоположном направлении. Стиснув зубы, Марк прикрывает глаза и припадает лбом к холодному стеклу, сжимает в пальцах ткань свитера на груди. Дышать больно, и он совсем не знает, как попадет в квартиру Назара, он совсем не знает, дома ли тот вообще, но ему есть смысл хотя бы попытаться. Если ничего не получится, то наберёт Мирона или Диму, или Машу, да всех поднимет на ноги, и его вытащат из этого дерьма. Друзья ради него весь мир перевернут, лишь бы помочь, лишь бы облегчить эти страдания, Марк знает. Потому оставляет этот вариант как план Б, чтобы в лишний раз не заставлять их переживать. Тачка глухо тормозит у высоток, он, не глядя, кидает пару тысячных купюр и вываливается из салона, с трудом волоча ноги. С каждым шагом сил становится все меньше, картинка перед глазами мутнеет и плывет, но Марк упрямо, словно осел, прёт дальше, пока не добирается до нужного подъезда. Здесь удача поворачивается к нему лицом, ведь дверь оказывается открытой, он тенью пробирается в парадную, жмёт кнопку лифта, ждёт. В голове возникает смех Назара, его причитания, что он не стар, но очень пьян, чтобы подниматься на третий этаж, и на секунду, на какую-то ее долю спазм расслабляется. Вот только затем этот невидимый жгут в груди затягивается ещё сильнее, и Марк заходится кашлем, пока дрожащими руками тычет на нужный ему этаж. На рукаве плаща остаётся пятно крови, он вытирает рот тыльной стороной ладони, спотыкается на ровном месте, чуть не падает, но делает последний рывок и выбрасывается на лестничную клетку. Нужная квартира буквально в паре метров, она как маяк, как песня сирены, манит к себе, Марк делает шаг, спотыкается, делает ещё один и жмёт на кнопку звонка. Раздается приглушенная трель, за ней ещё одна и тишина. Разочарование бьёт под дых, ухудшая итак хуевое состояние, Марк бессильно ударяет кулаком в дверь и судорожно вздыхает, силясь сдержать глупые, злые слезы. Назар, похоже, не дома, поехал тусить или Бог знает, что делать, и он имеет на это право, но Марку он сейчас нужен, как никогда. Потому что набрать кого-то из ребят и выдернуть их сюда кажется теперь уже нереальным, просто-напросто невозможным. Они все наверняка либо уже спят, либо нажрались настолько, что не смогут примчаться по первому зову, а на второй сил уже не хватит. Можно попытаться набрать Машу, она, возможно, ещё трезвая, возможно, ещё у Порчи, и… На этой мысли Марк спотыкается, сбивается, ведь дверь перед носом неожиданно распахивается и взору открывается сонный Назар, переступающий с ноги на ногу. Он смотрит с удивлением, перетекающим в возмущение, недовольно хмурит брови и спрашивает. — Ты чё тут делаешь? Тело Марка моментально прошибает теплом, он открывает было рот, чтобы ответить, но буквально через мгновение остатки самоконтроля покидают его, ноги подкашиваются, и он падает на колени. Из последних сил Марк задирает голову, чтобы хоть что-то сказать, но не справляется с этой задачей, потому последнее, что он видит, прежде чем погрузиться во тьму, это обеспокоенный взгляд Назара, вышедшего из квартиры на лестничную клетку.