Ледяная клетка

Погода в Питере портится стремительно, и на смену солнечным дням приходят затяжные, проливные дожди. Ветер воет, что есть силы, превращая город в настоящий гроб, разносящий по грязным улицам жуткую песнь. Тоскливо становится до невозможного, не спасает от осенней хандры ничего, и даже после недолгой встречи с Назаром по поводу дропа клипа Марк чувствует себя уставшим, выпотрошенным, пустым. Пусть тело его и согрелось, в груди отчего-то по-прежнему холодно, там пробоина с кратер, в котором ядом плещется самый страшный грех из всех возможных — уныние. Не помогает кофе и вечно заряженный Порчи, что по телефону зазывает на внеочередную пьянку, даже приятные глазу цифры на «Последнем билете» не вызывают прежнего восторга. Марку все на вкус кажется картонным, пресным, и это очень схоже с состоянием после давних ломок, с одной лишь разницей, что не тянет снова чем-то ширнуться. И, признаться честно, только последнее хоть немного да приободряет — прежняя зависимость больше не имеет веса. Улицы стоят наглухо в огромной пробке, Марк лениво поглядывает на часы, понимая, что на прием приедет, если повезёт, минута в минуту, листает ленту Инсты. Ничего нового — пару снимков Рудбоя с фотосета, Мирон с очередным анонсом солдаута в весеннем туре, какие-то давние приятели с Лондона. Лента бесконечна, как бесконечен гудящий поток машин, Марк было хочет свернуть приложение, но внимание к себе приковывает публикация, подброшенная рекомендациями. На снимке двое — Федя, улыбающийся в камеру во все зубы, рядом Андрей, исполняющий какой-то трек. Сцена, огни, море рук и фонариков, но привлекает совсем не это. Собравшись духом, Марк открывает аккаунт и сразу же лезет в директ. markulmusic салют, это Марк. я бы хотел поговорить с тобой, если у тебя есть время. Сзади сигналят — движение, наконец, началось. Телефон летит на пассажирское сиденье, Марк хватается за руль и кидает очередной взгляд на часы. До приема двадцать минут, должен явиться вовремя. Припарковать машину на Фонтанке в разгар рабочего дня — тот ещё квест, но Марку несказанно везёт, потому в здание Центра здоровья он залетает без опозданий и, игнорируя вопросы со стороны ресепшена, идёт к лифту. На нужном этаже Марк выходит, следует к кабинету, коротко стучит. Приглашают войти, и ровно в пять часов он садится напротив врача, попутно скидывая с себя мокрый плащ. — Погода сегодня не радует, — вместо приветствия говорит Александр Михайлович, поправляя очки на носу, — Льет как из ведра. Может, сделать вам чаю, чтобы вы согрелись? — Не стоит, — вежливо отказывается Марк, натягивая на лицо улыбку, — Меня оповестили, что пришли результаты анализа крови. Что скажете? Док кидает внимательный взгляд из-под линз, отворачивается к монитору. Он неспешно ищет что-то в программе, пока Марк с замиранием сердца ждёт. Чего? Знал бы он сам, но впечатление такое, будто сейчас будет вынесен какой-то вердикт, будто озвучено будет давнее предположение — недолго ему осталось. И все эти танцы на краю вскоре закончатся, как и попытки наебать смерть, потому что сколько верёвочке не виться… — Как вы себя чувствуете? — спрашивает врач, продолжая копаться в компе, — Ухудшений не было? — Были, — нехотя признается Марк, взвешивая в голове каждое следующее слово. Он все же обещал Мирону держать язык за зубами касательно некоторых вещей. — Не так давно случилось описанное вами явление. Мне резко стало плохо, но, к счастью, повезло встретиться с коллегой. Источник тепла улучшил ситуацию, меня отпустило. — Вот как, — Александр Михайлович хмыкает, щёлкает мышью, уточняет, — Сможете описать симптомы? Сколько времени ушло, чтобы состояние стабилизировалось? Следующая проделка дьявола после дверных замков — это разговоры с врачами. Их Марк искренне ненавидит, особенно когда ловит на себе сочувствующие взгляды или вынужден как сейчас объяснять, обрисовывать, детализировать. Он, человек, что строит свою жизнь на словах, ненавидит использовать их во благо себе. Глупо? Само собой, но веет бесконечной тоской от этого диалога. И пусть дело довольно серьезное, да только энтузиазма это не прибавляет. Не растрачиваясь на эпитеты, Марк коротко рассказывает про откат, боль в груди и тремор, о том, как ему стало лучше после контакта с Назаром и как обнаружил странное пятно на шее, которое вскоре исчезло. Сухие формулировки, отсутствие эмоций, бежать, надо бы отсюда бежать, но он сидит и говорит, умоляя мысленно всех богов, чтобы все это прекратилось как можно скорее. Пустые небеса впервые, должно быть, слышат его мантру, потому как док, наконец, отрывается от монитора и будничным тоном заявляет. — Все показатели почти в норме, — его лицо освещается мягкой улыбкой, — Скорость оседания эритроцитов и уровень лимфоцитов все ещё немного повышены, но это не критично. Для полного восстановления потребуется время, но могу с уверенностью сказать, что у вас есть шансы на ремиссию. — Ремиссию? — глупо переспрашивает Марк, силясь унять в груди буйство эмоций, самых разных, но ужасно сильных. — Хотите сказать, что я могу вылечиться раз и навсегда? — Не совсем, — уклончиво отвечает врач, качая головой, — Вы можете остановить процесс разложения тканей, но только в том случае, если вам на постоянной основе будет доступен естественный источник тепла. В таких условиях состояние организма стабилизируется. Но, опять же, так будет продолжаться, пока есть источник тепла. При его отсутствии прогресс на начальных этапах восстановления будет стираться. — Я вас не понимаю, — бормочет Марк, — Если пропадет источник тепла, то я не жилец? Док тяжело вздыхает, снимает с себя очки и, близоруко щурясь, смотрит в окно. За стеклом погодная вакханалия — ветер срывает с деревьев остатки пожелтевших листьев, поднимает их в воздух и кружит, пока те не оседают грязным комком на мокрый от дождя асфальт. Марку кажется, что примерно то же самое происходит в последнее время с его жизнью, его бросает из стороны в сторону, и за каждым взлетом обязательно следует падение. Вопрос лишь в том, как скоро он окажется на самом дне, если уже не оказался. — Вы должны понимать разницу, — спустя затянувшуюся паузу подаёт голос Александр Михайлович, — У вас есть диагноз и есть заболевание. В августе было острое течение, все показатели были на критическом уровне, восстановление вашего организма было за гранью возможного. Но, как мы видим, связь или ее альтернатива стабилизировали ваше состояние, и основная угроза оказалась позади. Однако это не означает, что вы выздоровели полностью. Это означает, что при длительном воздействии тепла ваш организм восстановится и начнется ремиссия. Пропадет тепло — случится обострение. Своеобразная синусоида. Марк внимательно слушает каждое сказанное врачом слово, с каждой секундой мрачнея все больше. Получается, что прийти в норму полностью у него в ближайшее время не получится. Только вот возможности постоянно держать Назара рядом у него нет, их связывает один совместный трек и ещё даже не дропнутый клип, ничего более. Не может же Марк заявиться к нему на порог с вещами и сказать что-то вроде: «мэн, жить я буду у тебя, пока старуха с косой не забудет мой адрес». Абсурд в чистом виде. — Позвольте обобщить, — неуверенно тянет Марк, складывая внутри черепной коробки полученную информацию по полочкам, — Если я не буду контактировать с коллегой, то мое состояние снова ухудшится, но если я буду подвержен воздействию естественного тепла, то я выйду в долгосрочную ремиссию и поддерживать связь мне не будет нужно. Верно? — Верно, — подтверждает док, а затем, будто читая мысли Марка, добавляет, — Сколько понадобится времени до выхода в полноценную ремиссию, я не могу сказать точно. По моим предположениям от месяца до трёх, в данном случае всё крайне индивидуально. Марк давится воздухом, буквально. Он резко вдыхает, заходится кашлем, пытаясь уловить смысл услышанного. Сколько, блять? От месяца до трёх? Это же колоссальный срок, ему ни за что не продержаться столько рядом с Назаром, ведь не найдется ни одной адекватной причины, в которую тот хоть немного да поверит. Конечно, все ещё существует вариант признаться во всем, вытащить наружу грязную правду, но Марк так не поступит, даже если ценой будет его жизнь. Ведь Назар, возможно, помочь согласится, провозится с ним пару месяцев, а после, когда опасность будет позади, просто съебет в закат. Это хреновый расклад, хоть он и имеет шанс на успех, но Марк не хочет так делать, потому что… Возможно, это крыша едет на фоне постоянного напряжения, но у него складывается подозрение, что Назар ему нужен не только для тепла. Вернее, совсем не для него, Назар будто тянет к себе. Магнитом, ебаной невидимой нитью, маяком во тьме, и Марк в полубреду хочет идти на эту песню, что, возможно, заведет в могилу. В нынешних условиях это глупо и неоправданно, но есть то, что невозможно взять под контроль. И сколько бы Марк не убеждал себя, что ему просто не хватало нового общения, это пиздеж самому себе. Назар ему интересен как минимум. И дело тут совсем не в музле. — Я вас понял, — выдавливает он из себя, стараясь не выдавать своего шока, — Будут какие-либо рекомендации? — Да, будут, — моментально отзывается док, — Во-первых, я бы вам советовал поддерживаться связь так часто, как получится. Понимаю, что могут быть различные форс-мажорные ситуации, но бо́льшую часть времени все же стоит находится под влиянием естественного тепла. Также вам следует приходить на консультации хотя бы раз в две недели и сдавать кровь на анализ раз в месяц, чтобы я мог наблюдать за динамикой. И, исходя из ваших возможностей, было бы кстати, если на один из приемов вы пришли со своим коллегой. Но последнее необязательно, будет неплохо, если вы выполните все остальное. — Я вас услышал, — кивает Марк. В принципе, ничего критичного, с указаниями этими он в состоянии справиться. — Что-то ещё? — Думаю, на этом все, — заключает Александр Михайлович, поднимаясь с места, — Давайте проведем внешний осмотр, и можете идти. Хотя… Не сочтите за грубость, но я настоятельно рекомендую не употреблять никакие стимуляторы, особенно клинически непроверенные. Полагаю, это вам известно и без меня. Проглотив все возмущения, Марк дает обещание, что не опустится до приема дешёвых колес, и идёт к кушетке. Спустя десять минут он выходит из кабинета, подобрав свой плащ, и по пути до лифта лезет в телефон, чтобы отчитаться перед Димой и Мироном, но на глаза ему бросается сообщение в Инсте. andrushapyro привет. у меня сегодня кутёж в баре на Некрасова, подлетай к семи, поговорим, если хочешь. Все планы моментально летят в урну, впрочем, Марк не слишком то и расстраивается. Он пишет Андрею, что скоро приедет, и набирает Диму, пока спускается вниз. Быть может, хоть эта встреча даст какую-то толику ясности, а если и нет, то можно будет как-то убить время. Главное, чтобы время потом не ополчилось против него самого.

***

В «Хрониках» для вечера пятницы удивительно мало посетителей, чему вероятно посодействовала погода, заставив людей сидеть дома и не высовывать нос. Почти все столики свободны, лишь несколько дальних заняты небольшими компаниями, издающими довольно громкие звуки. Марк оглядывается по сторонам, ища глазами нужного ему человека, пальцами правой руки ставит телефон, жужжащий в кармане, на беззвучный режим. Звонит скорее всего Дима, чтобы в очередной раз напомнить не нажираться до отключки, но сейчас эти нотации ни к чему, Марк приехал не пить. Цель в ином, но получится ли ее достичь, большой вопрос. Впрочем, фортуна бывает благосклонна и грех не воспользоваться шансом узнать что-то для себя. Но только где… — Вечер добрый. На плечо Марку опускается ладонь, он резко оборачивается на месте и видит перед собой уже захмелевшего, но ещё не пьяного Андрея. Тот растягивает губы в приветственной улыбке, салютует второй рукой, в которой сжимает стакан с пивом. Выглядит в целом довольным жизнью, даже воодушевленнным, и призрачное смущение, что все это время грызло Марка, медленно утихает. — Привет, — он кивает, едва заметно улыбаясь в ответ, — Спасибо, что согласился встретиться. Я ж не испортил планы на вечер? — Ни один вечер нельзя испортить хорошей компанией, — усмехается в ответ Андрей, уводя Марка за собой вглубь зала, — К тому же, я пил один, а теперь буду пить с тобой, и Феде придется забрать обратно свои слова о том, что я несчастный алкоголик. Сплошные плюсы, не находишь? Голос его слегка охрипший, он тараторит, явно не ожидая ответа, и замолкает лишь тогда, когда усаживается за дальний столик у окна. Марк оглядывается, чтобы удостовериться, что рядом никого нет, и опускается напротив, снимая попутно плащ. Андрей кивает в сторону барной. — Тебе взять что-нибудь? — спрашивает он, гнет губы в однобокой ухмылке, — Пиво, виски, джин? Тут восхитительная алкогольная карта. — Я за рулём, — отвечает Марк, пожимая плечами, — Поэтому сегодня трезвяком. Но если тебе принципиально, чтобы я тоже что-то пил, то закажу воды. Феде можешь сказать, что мы вместе беспощадно накидались. Последние слова выделяются ненарочно-осознанно, будто намек, затравка — я в курсе, что между вами. И Марк ждёт какой-либо реакции, но Андрей лишь дарит очередную хмельную улыбку и встаёт с места, объявляя, что сходит за добавкой и за водой. Пока его силуэт исчезает в полумраке зала, Марк все же достает телефон и бегло просматривает уведомления. Несколько пропущенных от Димы, сообщение от него же, что он проведет внеплановую экзекуцию в скором времени, Порчи на почте с новыми битами и «йоу, мэн, тебе может это понравиться», беспокойный Мирон с просьбой позвонить, как будет время. Марк смахивает все, но палец предательски зависает над оповещением из Инсты, директ приходится открыть. obladaet дроп в следующую пятницу, весь материал кинул Диме. я помню про отметить. если хочешь, то можем пересечься на днях. Сердце в груди на секунду замирает от неоправданной, глупой, чуть ли не щенячьей радости. Подсознание услужливо подсказывает, что такая реакция на предложение встретиться абсолютно неадекватная и детская, но Марк упорно игнорирует его и, закусив губу, набирает сообщение. markulmusic да, можно будет где-нибудь посидеть. ты когда свободен? На удивление Назар читает в ту же секунду, будто ждал, пока ему напишут. Марк, задержав дыхание, смотрит на то, как в диалоговом окне всплывают три точки, но моментально блокирует экран телефона, когда напротив плюхается Андрей с бутылкой виски, водой и двумя стаканами. — Это на тот случай, если ты все же решишь составить мне компанию, — объясняет он свой набор. Протягивает бутылку воды и добавляет. — А это на тот, если ты реально в вечер пятницы собираешься быть трезвым. — Я просто учусь расслабляться иначе, — фыркает Марк, откидывая мобильник на край стола, — Какой повод так нарезаться? — Обязательно нужен повод? — вопросом на вопрос отвечает Андрей, оттопыривая крышку виски. О пиве, что ждёт своего часа, он будто уже и не помнит. — Я не трачу свое время на изобретение новых способов для веселья. И тебе не советую, Марк. Это ведь даже не баталия, у них нет никаких конфликтов, но лёгкое напряжение все равно возникает, потрескивая в воздухе. Марк прикидывает — насколько сейчас реально расспросить о чем-либо Андрея? И насколько будет честным дождаться, пока он опьянеет, чтобы вытащить из него нужную информацию? Подобный метод на самом деле не очень-то и правильный, но играть по правилам зачастую скучно, а порою просто бесполезно. А растрачиваться на то, что неэффективно вовсе, глупо. Потому решение возникает быстро — нужно всего лишь вывести разговор в правильном русло, а после медленно подбираться к интересующей теме. Все просто, важно лишь не перегнуть палку. Марк откидывается на спинке стула, окидывая взглядом Андрея, снова подмечает проблему. Андрей не идиот, он легко поймет, что к чему, и не будет подобно собаке послушно говорить о том, чего от него хотят. Пусть знакомы они всего ничего, но не стоит отрицать очевидный факт — Пиро тот ещё затейник, и что скрывается там, за мишурой из яркой внешности, большой вопрос. Впрочем, Марк и не с таким справлялся. Однозначно вывезет и сейчас. — Тебе помочь? — любезно интересуется он, глазами указывая на несчастную бутылку, с которой Андрей воюет, в попытке открыть ее. — А то мне кажется, что… Договорит не успевает — пробка с характерным звуком поддается, Андрей победно улыбается и наливает виски в один из стаканов. — Если бы мне требовалась помощь, я бы о ней попросил, — многозначительно тянет он, — Так что можешь не расшаркиваться на любезности. О чём хотел поговорить? Нападение — первый признак защиты. Марк едва слышно усмехается себе под нос, склоняет голову вбок. Не он один здесь понятия не имеет, как правильно начать, чтобы закончить не пришлось слишком быстро, они оба пока ещё в состоянии неопределенности. Только кто в итоге извлечёт больше выгоды для себя? И извлечёт ли вовсе? Марк откидывает все варианты развития событий и даёт себе просто плыть по течению. — Было пару вопросов, — обтекаемо объясняет он, хватаясь за бутылку воды, — Но они достаточно… Личного характера. Поэтому если ты не ответишь, я пойму. Хотя мне действительно любопытно кое-что узнать у тебя. Андрей смиряет его нечитаемым взглядом, прикладывается к стакану, отпивает. Для чего-то он тянет с ответом, будто взвешивая в голове, безопасно ли трепаться с Марком, но все же сдаётся и, отложив свой виски, кивает. — Для таких разговоров мы должны быть в одной кондиции, — заявляет он, теребя кольцо на указательном пальце, — Так что выбирай: либо пьем вместе, либо ты уходишь отсюда ни с чем. — Мне невыгодно бухать сегодня, — Марк морщится, ему досаждает поведение Андрея, но и спорить сейчас не в кассу, — Я на тачке сюда приехал. — У тебя есть отличный менеджер, который сможет тебя забрать, — Андрей продолжает гнуть свою линию, улыбается с толикой ехидства, — Брось, от пары стаканов ничего не случится. Я лично вызову тебе такси, а машину ты вполне можешь забрать и завтра. Это не такая большая цена. Я прошу о малом. Чего он добивается, Марк действительно не понимает, но чувствует, как медленно падает его баррикада. Он устал, ему холодно, уныло и тоскливо, в его жизни творится полный абсурд, а состояние тела где-то между «сгнить непромедлительно» и «начать восстанавливаться». Определенно бухло в таком случае поможет если не придумать решение проблем, но хотя бы меньше на них зацикливаться. Это хреновое, но лекарство, которое редко подводит и часто спасает. К тому же легальное, почти безвредное. Вспоминается, что Дима умолял не накидываться, но, возможно, он ничего и не узнает. Марку нужно всего лишь создать видимость своей адекватности, тогда друзья не будут ебать мозги. А это он умеет, не зря несколько лет сидел на отборном дерьме. — Ну? Андрей вопросительно гнет бровь, выжидающе пялится, и Марк принимает свою неизбежность последующих событий. — Окей, — соглашается он, устало вздыхая, — Но если я усну за столом, то Дима оторвет уши и мне, и тебе. Так что нотации Феди можешь считать хуйней. — У меня есть знакомый хирург, который пришьет нам обратно наши уши, — хрипло посмеивается Андрей, наливая во второй стакан виски, — Не беспокойся, из этой истории мы с тобой как-нибудь вылезем. — Очень надеюсь, — отзывается Марк, принимая свою порцию алкоголя. Он залпом опрокидывает его в себя, морщится, чуть не заходится кашлем. Крепко, даже слишком, но вкус пристойный, хоть и в пищеводе жжет неистово. Пить без закуски то ещё удовольствие, но надо признать, это вполне привычно. Марк перекатывает по корню языка горечь, шумно сглатывает и, собравшись мыслями, задаёт вопрос прямо в лоб. — У вас с Федей связь? Некорректно, крайне прямолинейно, оттого сожаление настигает моментально, но Андрей лишь улыбается как-то вымученно и снова берётся за бутылку. — Откуда узнал? — уточняет он, наливая и себе, и Марку ещё, — Неужто Федя сказал? — Сам догадался, — честно признается Марк, наблюдая за действиями Андрея. Он замечает дрожь в его пальцах, сжимающих стекло до побеления в костяшках, снова чувствует свою вину. — Прости, если задел. Не справился с любопытством, так сказать. — Брось, — Андрей лишь отмахивается, отпивает и продолжает, — Ты предупреждал, что вопросы будут личного характера, так что все в порядке. Утолю твое любопытство: Федор Стед Ди мой истинный. Забавно, правда? Он в своей манере выделяет имя Логвинова, нарочно будто картавит, но Марк улавливает — показуха. Это все показуха, внутри же у Андрея какой-то надлом, быть может, даже боль. Но почему? Что произошло или происходит, раз на дне его глаз вспыхивает грусть и плещется там ядовитым морем. Марку бы придержать язык за зубами, но, опрокинув второй стакан, он прет в лобовую, забывая о мерах приличия вмиг. — Ты как будто не рад такому раскладу, — подмечает он, складывая руки на столе, — Разве не круто, что у тебя есть установленная связь? Или ты из отрицающих? Неожиданно Андрей смеётся. Смех его карикатурный, словно перелив расстроенных струн, Марк наблюдает за этим театром одного актера и хочет пожалеть собеседника, но сдерживает порыв. Это приведет, возможно, в тупик, а стены и барьеры уже опостылели, нужны ответы. Ответы на, возможно, несуществующие и бессмысленные вопросы. — Ты бы знал, насколько вся эта хрень заморочистая, — успокоившись, Андрей облизывает пересохшие губы и изрекает, — Я попал в треугольник, где мне отведена роль тупого. Ну, знаешь, равнобедренный, два угла у основания, а один на вершине. И вроде вас трое, вы все часть одного целого, а ты лишний. Или, что хуже, резервный. Вот и я сижу в запасе, используюсь только строго по назначению. Для хорошего самочувствия, как любовница старого бизнесмена. Жена обо мне вкурсе, но закрывает глаза ради бабок, детей и сохранения института семьи. А-нек-дот. Слова Андрея на удивление не сквозят обидой, лишь хронической усталостью, ебаным смирением. Будто он давно уже принял такое положение вещей, ведь любые старания что-то изменить были бесполезны, и Марк неожиданно ловит себя на мысли, что он в этой же позиции. Бьётся о глухую стену, но вместо того, чтобы снести ее, лишь раздирает костяшки в кровь. Трёт и трёт лотерейные билеты, каждый из которых проигрышный. Гонка ни за что, но силы отнимает ощутимо. От подобного осознания становится в момент паршиво, и в груди затягивается ком. Каково это жить вот так? Имея доступ к теплу, но не имея шанса на что-то большее? Когда физиология выше эмоций. И ты — это просто центр обеспечения адекватного самочувствия. Всего лишь средство. — И как ты с этим? — Марк не без труда берет под контроль голос, вслед за Андреем отпивает, опускает взгляд. — Тяжело? — Пиздец как, — вздыхает Андрей, подперев щеку рукой, — И я вроде уже привык, что нужен только чтобы согреться, но так погано… Было бы проще, если бы я мог винить в этом Федю, но я не могу. Он мне ещё на берегу сказал, что у него девушка, что он ее любит и останется с ней, а я… Я могу просто быть рядом, если захочу. И я сам на все согласился, потому что с Федей тепло. Ну в смысле не только физически, а… Он осекается, прикусывает губу так сильно, что она начинает кровоточить, смаргивает и бормочет себе под нос. — Зачем я только тебе это говорю… — Выговорись, — предлагает Марк, догадываясь, что собеседник дошел до какой-то грани, через которую не решается переступить, — Я не распизжу, а тебе станет легче. Серьезно. — Да хули говорить то? — Андрей добивает остаток виски, наливает ещё, не спрашивая Марка, подливает и ему, — Я Феде нахуй не нужен, только если погреться да треки позаписывать. У него Вероника, но с ней он мёрзнет, а со мной нет. Это блядство какое-то, не находишь, Марк? Я ему природой предначертан, целой Вселенной, а он никогда не выберет меня. Потому что… Как он там сказал? «Между капризами тела и своими чувствами я всегда буду ориентироваться на свои чувства, Андрей». На свои. А на мои кто будет? Риторический вопрос, на который Марк знает ответ, но не говорит вслух. Сколько там лет Федя с Андреем знакомы? Кажется, года два, если не больше. И, получается, все эти два года Андрей ищет какой-то отдачи, чего-то большего, чем реакции организма, но так и не находит. Он, кажется, к Феде всем, чем может, а Федя к нему никак вовсе. И ведь действительно то ещё блядство: оставаться за бортом, когда мир диктует быть как можно ближе. Когда весь смысл заключается в том, что вы зависимы друг от друга на биологическом уровне. Марку становится жаль Андрея, без иронии и насмешек, но еще больше пугает собственное положение. У него история, разумеется другая, ещё хуже и сложнее, ведь зависим он один. Назару нет дела до происходящего, для него ничего не меняется, и он ничем не рискует, в то время как Марк всецело к нему. Каждой клеточкой ебаного тела, что исцеляется в его присутствии, каждым блядским вздохом, что перестает быть последним рядом с ним. Каждой чертовой мыслью — на студии и на съемках, в больницах, в пробках и в собственной квартире, в одиночестве и компании. Назар занимает все свободное пространство, вытесняя на периферию остальное и остальных, но даже не знает об этом, а Марк и не скажет никогда. Потому что сказать, значит признать свою уязвимость, значит разменять гордость на мнимое счастье за немнимой стеной. На такое он не готов, да и не будет вовсе. Он не позволит себе отдать все, включая себя самого, взамен на призрачную цель. Недостижимую и эфемерную. — Мне жаль, что так вышло, — наконец, отвечает Марк, допивая свой стакан, — Реально, тот ещё попадос. Не знаю, что бы я делал на твоём месте. — Я все чаще задумываюсь о выборе между петлей и револьвером, — лениво отзывается Андрей, перекатывая на дне остатки виски, — Никак не могу понять, что из этого эффектнее. Федя часто говорит, что я создан для перформансов, и мне иногда очень хочется его удивить таким образом. Или даже обрадовать, скинуть этот камень с его шеи. Ему за счастье. — Брось, это не лучший расклад. Ты не можешь делать его виноватым в том, что он ничего не чувствует к тебе. Марк говорит прежде, чем смысл слов достигает опьяненного сознания, запоздало осознаёт, что ляпнул, и хочет было добавить что-то ещё, но натыкается на взгляд Андрея. Полный невыносимой тоски, с хронической усталостью, что засела на дне радужки, и толикой отчаяния. Говорят, что глаза — это зеркало души, и если это действительно так, то Андреева душа пережила по меньшей мере кровавую войну, в которой не выжил никто. Он словно кричит о помощи, но спасение тонущих — дело рук тонущих, и совсем скоро он всплывёт брюхом вверх. Либо уже всплыл, но делает вид, что ещё жив и полон сил. — Я никогда не делал его ни в чем виноватым, — хрипло шепчет Андрей, и губы его дрожат, будто он сдерживает непрошеные слезы, — Никогда. Но я не могу взять под контроль свои чувства, и мне всегда будет больно от того, что он выбирает не меня. Если бы я мог так же, я был бы самым счастливым идиотом на планете, но я так не могу. Я не вытягиваю эту игру, вывозить на два фронта не сумею тем более. Поэтому продолжаю этот цирк и очень надеюсь, что когда-то Веронике это надоест и все закончится. Потому что… Сам я ни за что не прекращу. С этой иглы я не слезу. Не смогу. Неожиданное откровение дезориентирует и сбивает с толку, Марк хлопает ртом, словно рыба, выброшенная на берег, не находит нужных слов. Потому что они очевидно бесполезны — Андрею помочь невозможно, ему одному разгребать это дерьмо, ведь дело касается лишь его и Феди. Возможно, ещё и Ники, но та, должно быть, чувствует себя не лучше остальных участников этого спектакля. Все трое увязли в неразберихе, словно в желе, запутались в ногах и руках, которых стало слишком много. Кого-то определенно нужно выносить за скобки, но вот неясно, на основании какого критерия. Опираясь на математику, можно сделать вывод, что Федя, который и является эпицентром шторма, оказывается вне зоны этой немой баталии. И выходит, что он, помноженный на Андрея и Нику, даёт в итоге странный результат с двумя слагаемыми. На выходе получается сумма разбитых сердец, не иначе. Господь явно над всеми ними глумится с небес, превращая без того непростую жизнь в идиотские уравнения. — Когда-то у тебя отгорит, — Марк заглядывает Андрею в глаза и добавляет, — Ничего не может длиться вечно. — Даже когда умрет моя больная любовь к Феде, в живых останется моя слепая надежда, — надломленно смеется Андрей, запуская ладони в волосы, — Давай-ка ещё по стакану. Сегодня празднуем очередной день гастролей моего личного цирка. Это даже не просьба — утверждение. И Марк не решается идти в отказ, потому соглашается пить дальше, минута за минутой теряя счёт времени. А оно лениво ускользает из-под пальцев, утекает из сознания, компании медленно разбредаются, сменяя друг друга, пока они сидят и нарезаются. Телефон в режиме нон-стоп мигает на краю стола, но Марк игнорирует все попытки связаться с ним, говорит с Андреем, смеётся с Андреем, бухает с Андреем, потому что… Глупо, но, кажется, они по одну сторону баррикад. Им обоим место за стеной, они оба не могут выбраться из лабиринта эмоций, в который забрели по чужой воле. И будь у них выбор, будь у них хоть его иллюзия, они бы сделали правильный. Но ни черта у них нет, даже виски, и тот заканчивается вскоре, как заканчиваются слова, шутки и силы. И пропадает осознанность происходящего, так бессовестно и неизбежно. — А зачем ты меня расспрашивал? — Андрей интересуется заплетающимся языком, растекаясь на своем стуле без возможности сидеть прямо. — Чего добивался то? — Да я в душе не ебу, — кое-как говорит Марк, укладывая голову на стол, — Захотел. Даже в таком состоянии, даже едва осознавая, где он и кто с ним, врёт, потому что признаваться честно не вариант. Не то что кому-то, а даже себе. Потому что цена этого откровения может быть слишком высокой, неподъемной даже, а Марку нечем платить. Абсолютно. — Я восхищен твоим самообладанием, — издевательски тянет Андрей, принимая вертикальное положение, — Но если когда-то созреешь, то ты знаешь, куда писать. В знак какой-то странной, угловатой поддержки он кладет свою ладонь поверх ладони Марка и замирает. Столкновение льдов, иронично, ведь совсем недавно это была встреча огней. Марк одергивает руку, молясь про себя, чтобы Андрей не задавал лишних вопросов, и мантра его срабатывает, тот лишь ухмыляется и поднимается с места, объявляя, что пора на перекур. — Без дозы никотина вечер можно считать хуйней. Марк согласно угукает, путаясь в ногах, встаёт следом, цепляет свой плащ, подхватывает телефон с края стола. Он уверен, что в таком состоянии сам не доедет до дома даже на такси, но набирать Диму или Мирона стыдно, потому вариант с Порчи кажется самым привлекательным. Пальцы хаотично скользят по экрану, никак не могут ввести пароль, но когда это все же удается, открывается не список контактов, а диалог с Назаром. От него два сообщения. obladaet в выходные меня не будет в Питере, с понедельника свободен. напишешь, как сможешь, пересечёмся. знаю один годный клуб, думаю, тебе понравится. На лице расцветает глупая улыбка, и пусть на ответ нет никаких сил, это подождёт. Сейчас Марку становится невыносимо хорошо, хоть и утром он себя определенно возненавидит. Но это будет потом, а, как известно, жить нужно моментом. Чтобы в конечном итоге из сотни таких сложить какую-то цельную картинку.

***

— Выставляй условия. Порчи победно улыбается и чуть ли не с головой лезет в монитор, выискивая там будущий способ оплаты своей помощи. Марк устало откидывается на спинке кресла и накрывает лицо руками. Ночью решение попросить именно Дарио забрать из бара казалось самым логичным и правильным, ведь Дима с Мироном маловероятно оценили бы такую просьбу, вот только был упущен один факт — чертов португалец никогда и ничего не делает просто так. Вот и в этот раз он дотащил Марка до своей хаты, уложил спать, отзвонил парням, а утром даже сделал кофе (как полагается, без молока и с двумя ложками сахара), но взамен потребовал возместить ему моральный ущерб. Самым, разумеется, правильным на его взгляд способом. — Шесть дорожек, мэн, — объявляет Порчи, щёлкая мышью, — Ты обязан их все заценить и что-нибудь записать. Даже если не выпустишь, хотя бы попробовать. Я жду твое музло слишком долго, дольше только жду от Миро. Поэтому, если ты не хочешь почувствовать на себе мой гнев, садись за работу. Приплыли, блять. Снова эта неудержимая жажда творить, что генерируется в теле Дарио подобно току. Она, возможно, посылает ему какие-то электрические разряды, а он не в силах терпеть в одиночку саботирует всех остальных погружаться с головой в музыку. На самом деле его бесконечная энергия привлекательна, но явно не когда голова раскалывается от похмелья. Только спорить тоже бесполезно — все же Порчи прошлой ночью отозвался почти сразу и даже не читал нотаций. Есть за что благодарить. — Давай ты скинешь мне все на почту, а я прослушаю, когда у меня будет настрой, — предлагает Марк, с трудом сдерживая широкий зевок, — Честно, бро, я сегодня ничего не смогу сделать. Можешь установить дедлайн, чтобы я не забыл. И будем в расчете. — Ты ведь снова пытаешься соскочить, — Порчи недовольно цокает языком, но все же отправляет файлы Марку, а затем поворачивается к нему лицом и спрашивает, — Расскажешь, почему я в два часа тащил тебя бухого к себе? И почему ты был в компании парня, похожего на подростка во взрослом теле? Рассказать Марк не против, вот только у истории этой нет ни начала, ни конца. Лишь запутанная нить повествования, пробелы в сюжете и сплошные многоточия. Порчи знает не слишком много — про диагноз с августа, про дистанцию с Назаром и самую малость про недавнюю отмену слишком рано назначенных похорон. Наверное, вываливать на него огромное количество ненужной информации глупо, но с другой стороны, он один из немногих, кто ещё не высказал свою точку зрения касательно происходящего. Стоит признать, что Порчи порою смотрит на вещи через какую-то свою, упрощённую призму. Он находит ответы там, где их и не думаешь искать, хотя они находятся прямо под носом. Вдруг и сейчас сработает? В конце концов, Марк доверяет ему так же, как и Диме с Мироном, значит, смысла молчать нет. Можно быть уверенным, что дальше маленькой домашней студии этот разговор не уйдет. — Помнишь, я говорил про Федю? — уточняет Марк, а, заметив на лице Порчи непонимание, объясняет, — Ну друг Назара, который сводил нам трек. У него не так давно был концерт в Космонавте как раз с этим парнем, Андреем. И там я случайно узнал, что у них связь. Быть точнее, тогда у меня просто закралось подозрение, а чуть позже я пришел к выводу, что это и правда так. И поэтому я решил с ним встретиться. — Зачем? — Порчи хмурится, задавая вопрос, — Какую цель ты преследовал? — Честно говоря, я не знаю, — вздыхает Марк, пожимая плечами, — Я хотел убедиться, что мои догадки имеют какое-то основание, и оказался прав. Сейчас я реально не допираю, зачем вытащил Андрея, но он сказал мне, что Федя его истинный. Ну типа цель достигнута, неважно, какой ценой. Порчи в ответ окидывает взглядом, острым и непростым. Таким он смотрит, когда улавливает ложь или недосказанность, когда не верит не единому сказанному слову, но Марк не врет. Действительно не может осознать, зачем все это было нужно, для чего было вытягивать из Андрея все эти признания, полные тоски и обиды. Зачем надрывать рану, что и так болит. Быть может, это было жестоко, но Марк не хотел казаться бездушным, он всего лишь… Запутался, потому понадеялся, что найдет выход таким путем, но не нашел. Не все решения оказываются верными. Ему на трезвую Андрея жаль ещё больше, чем вчера. Бедолага ест свинец с рук Феди, который кормить то не хочет, ест и давится, и не может отказаться, не может уйти сам. У него потребность, зависимость, как не назови, он не в состоянии закрыть эту книгу с плохим концом, но никто другой не захлопывает ее тоже. Больная история с кучкой запутанных судеб. Скрипит кресло, Порчи поднимается, выходит неожиданно из студии, но спустя пару минут возвращается обратно с бутылкой воды. Протягивает ее Марку и спрашивает. — У тебя возникла теория, что Андрей и Федя в таком же положении, что и ты с Назаром? — он проявляет небывалую проницательность своими словами, а затем добивает. — Ты ведь не был уверен, что у них связь, поэтому ты хотел узнать наверняка. Так? — Не совсем, — Марк мнется, отпивает воды, морщится. Предположение Порчи близко к реальности, но не признаваться же в этом теперь, когда все уже сделано. — К моменту встречи я уже был уверен, что у них связь. На концерте оба были теплые, а Федя вроде как презирает стимуляторы. Я просто хотел узнать всю суть их взаимодействия изнутри, ведь… Короче, у Феди есть девушка, и она не его истинная. В повисшей тишине слышится гудение компа, лёгкий треск из колонок и шумный вздох Порчи. Ему ситуация эта знакома как никому — они с Эддой оба холодные. Правда их подобное не смущает, разделять физиологию и чувства очень просто, когда под кожей мороз. А вот когда тепло… Люди заводят отношения, влюбляются, строят семьи, а потом приобретают связь. С другими, чужими и далекими людьми, бросают ради них тех, кто стал дорог, кто любит и жизни представить не может без. Или же не бросают, но каждую чёртову ночь засыпая, представляют себе то прекрасное, к чему прикоснуться вышло лишь раз, мимолётно, непрочно. Есть, судя по всему, и третий тип — те, что принимают превратности судьбы и… Терпят присутствие третьих лиц. Либо же пускают в свою жизнь эти самые третьи лица, обрекая любимых наблюдать за всем этим спектаклем. Сколько бы не провозглашалось, что человек существо социальное, нельзя забывать про его биологическое начало. И ни один представитель хомо сапиенс не откажет себе в возможности скинуть ледяные кандалы, ни один, сука, в здравом уме. Это инстинкт самосохранения, ради такого разбить сердце не так уж и страшно. Марк знает по себе, хоть и больно ему было не так долго, но он помнит, как Юля уходила, окутанная чужим теплом. Нельзя назвать подобное явление нравственным, но логичным — вполне. И никто в этом определенно не виноват. — Ты хотел понять, как это будет для тебя, — наконец, говорит Порчи, слегка прищурившись, — Ты хотел понять на примере другого человека, какого это, когда вас становится трое, поэтому позвал Андрея на встречу. Неужели у Назара кто-то есть? А вот это уже удар ниже пояса, запрещённый прием, попадание в мишень. Порчи снова делает это, снова бьёт неосознанно, но прямо в цель, ведь Марк так упорно игнорировал самый простой ответ на вопрос «зачем?» что даже успел забыть о нем, стереть его из памяти. Ему действительно нужен был разговор с Андреем, чтобы осознать — насколько больно. Можно ли избежать привязанности, можно ли отдать всецело истинного другому человеку, не имея на него никаких прав. Вывод, к сожалению, неутешительный, но хуже то, что Марк знал его заранее. Он всего лишь лелеял надежду, что все окажется чуточку проще, но снова проебался, ведь… Если у Назара кто-то появится или, возможно, уже есть, это будет конец. Самый настоящий, без шанса переиграть, потому что Марк не сможет ни смириться, ни сделать что-либо. Он ни за что не станет участвовать в глупом состязании за чужое сердце, ни за что не позволит сделать себя вариантом, потому что всегда остаётся приоритетом. В случае изменений просто уходит, уходит быстро, без ругани, без разбора полетов, сохраняя самоуважение и беспристрастность. Вот только сейчас так просто выйдет вряд ли, потому что слишком много факторов, из-за которых отработанные схемы больше не имеют прежней эффективности. Самым главным остаётся то, что рядом с Назаром тепло, рядом с Назаром появляется шанс на выживание и ремиссию. Однако есть кое-что ещё — страх. Глупо, но Марк боится потерять то, чего у него пока ещё нет, но что он может приобрести. То, из-за чего он и угодил в ловушку, и выбраться теперь не получается. Человека. Своего человека, горячего, провозглашенного солнцем, с которым можно построить свой мир, новый и чистый, без прежних промахов и ошибок. Того, рядом с которым везде будет чувство дома. С которым все будет правильно, так, как и должно быть. Марк падший, но готов замолить каждый свой грех, если Вселенная даст ему ещё один шанс. Из исповедальни вылезать не будет, скупит все свечи, выучит каждую мантру и сотрёт колени в кровь, шепча их в бреду. Лишь бы только блядский холод исчез навсегда. И снаружи и изнутри. Чтобы сердце, запертое в морозной камере, оттаяло и вновь застучало. В унисон с чужим. Только Марк никогда не признается в этом кому-либо, не осмелится, не рискнёт. Проще оставаться в маске, чтобы не казаться слабым, ведь в слабые места предпочитают бить, а боли хватило сполна. Даже близким не выйдет сказать, но, быть может, так даже лучше. Пусть они не видят его уязвимым, дабы не взращивать жалость. Безопасно для всех. — Я не знаю, есть ли кто-то у Назара, — отзывается Марк как можно безразличнее, блуждая взглядом по своим ногам, — Но даже если и да, то меня это не касается. Как только произойдет полное восстановление, наши пути разойдутся, и так будет правильно для всех. — Но разве… — Никаких но. Так будет правильно. По Порчи видно — он хочет сказать что-то ещё. У него аж морщины на лбу проступаются от усилий, которые он прилагает, чтобы не начать спор, но он все же сдает позиции и машет рукой. За что Марк действительно его любит, это за подобное понимание. Дарио не полезет за словом в карман и не смолчит, если захочет высказаться, но за грань не переступит никогда. И это поистине ценно, ведь не всегда его честность приравнивается к утешению. В правде в принципе сложно найти успокоение, так устроен мир. — Дело твое, — заключает Порчи, постукивая пальцами по подлокотнику кресла, — Но мой тебе совет, о котором ты даже не просил — хотя бы попытайся. Если даже Назар не твой истинный на уровне всей этой метафизики, он может стать для тебя чем-то большим без реакции организма. — Предлагаешь мне подбить к нему клинья? — Марк улыбается, романтичная натура Порчи его всегда забавляла, особенно когда проявлялась она в неподходящие моменты. — Я прямо вижу, как это будет. У меня тело гниёт день за днём, а я пытаюсь подкатить шары к человеку, который может меня исцелить. Замечательный сюжет для мелодрамы. — В моем доме ни слова про мыльные оперы, — предупреждает Порчи, награждая недовольным взглядом. Правда выдерживает он недолго, вздыхает и куда спокойнее добавляет. — Просто прекрати зацикливаться. Серьезно, Марк, отпусти всю эту ситуацию с разными температурами, и посмотри на Назара как на человека, а не как на центр терморегуляции. Узнай его с другой стороны. Если ты перестанешь считать его своим лекарством, то что-то может выгореть для вас обоих. Сделай… Нормально. Как нормальные люди. Марк даже дыхание задерживает на секунду, пытаясь обработать услышанное, чувствует, как сердце пропускает пару ударов. Черт, это же такая очевидно, так просто, но сам он не дошел до этого, сбился на половине пути. Порчи прав — если воспринимать Назара за истинного постоянно, то можно потерять осознание, кто он на самом деле. Он ведь сам сказал, что не ищет связи, что ему это не нужно, но ничего не говорил про то, что не заинтересован в отношениях или хотя бы близкой дружбе. И если стать ему кем-то, войти в его жизнь в амплуа обычного человека, не преследующего цель согреться, то можно добиться успеха. Без потерь и рисков. Поначалу вырывается усмешка, которую Марк не успевает подавить, затем уже она перетекает в немного истерический смех, и остановить его уже невозможно. Порчи смотрит с опаской, будто раздумывая, вызвать санитаров или ещё рано, но все же присоединяется к веселью, растягивая губы в улыбке. Когда они оба успокаиваются, Марк делает глубокий вдох и трёт лицо руками, стирая выступившие слезы. — Ты гений, — заявляет он без доли иронии, — Блять, мэн, ты реально гений. Даю слово, больше никаких советов Мирона я слушать не буду, только твои. — Не зарекайся, — самодовольно хмыкает Порчи, после чего немного виновато объявляет. — Кстати, о Мироне. Бро, не обижайся, но он приедет с минуты на минуту. У меня не было возможности его остановить после вчерашнего, поэтому он сейчас будет читать тебе нотации. Постарайся изобразить раскаяние, чтобы Миро быстрее успокоился. — Один? — лишь уточняет Марк, понимая всю неизбежность предстоящей встречи. — К сожалению, с Димой. Но, думаю, в присутствии меня они тебя не убьют. Во всяком случае пока. Порчи едва успевает договорить, по квартире разносится трель звонка. Он поднимается, хлопает напоследок Марка по плечу в знак поддержки и уходит в коридор открыть дверь. Мысленно Марк отсчитывает от одного до пяти, и, когда слышит недовольные голоса в глубине квартиры, даёт себе ещё одно обещание. Никакого игнора в отношении друзей. В противном случае, ему действительно не жить, а подобного хотелось бы избежать. Хотя бы ненадолго.