Ледяная клетка

По словам Димы у Марка есть три самых больших недостатка. Первый — это излишняя придирчивость к самому себе и своему творчеству, неисчерпаемое желание критиковать свою музыку, называя ее позором. Второй — нескончаемая, бескрайняя гордость, из-за которой в жизни было проебано достаточно. И третий — опоздания. Марк имеет эту глупую привычку опаздывать везде и всегда, бежать за поездами, пытаясь запрыгнуть в последний вагон, или умолять работников аэропорта допустить до рейса. И дело ведь не в том, что он забывает о планах, а в том, что он действительно попадает каждый чертов раз в тупые ситуации, выбраться из которых стоит немалого количества времени. Даже если градус ответственности высокий, это не меняет положения вещей. Марк в любом случае приедет позже, но обязательно предупредит о задержке, слушая ворчание и недовольство людей. Ровно то же самое происходит и сегодня. Назар назначает встречу на семь, кидает адрес и даже сообщает о наличии парковки, только это не спасает от слова совсем, ведь в шесть тридцать Марк по воле случая попадает в огромную, бесконечную пробку на несколько километров и проклинает тот день, когда переехал в Питер. В голове всплывает воспоминание о какой-то статье, которую он прочел ещё в юности, что якобы все это намеки Вселенной на нежелательность нахождения где-либо. Кто-то опоздал на важное собеседование в новую компанию, а потом оказалось, что в том здании был пожар. Кто-то не успел на поезд, а он в конечном итоге сошел с путей. Кто-то пропустил свой автобус, а тот въехал в фонарный столб, превратившись в смятую консервную банку. И это на секунду успокаивает, скрашивает мучительное ожидание в потоке гудящих машин, пока Назар не пишет, что будет минут через десять. Тогда Марка накрывает бессильная злость — город на Неве явно хочет, чтобы он проебался по всем фронтам не только сегодня, но и широком смысле. Как можно было так встрять, прекрасно зная, куда и во сколько нужно успеть? Ебаная несправедливость. markulmusic сори, я немного задержусь. на Невском пробка, постараюсь быстрее. — Стоять долго придется, — подаёт голос водитель, в речи его проскальзывает нерусский акцент. — Все наглухо. Торопитесь? — Есть такое, — вздыхает Марк, блокируя экран телефона, — Не рассчитал немного, думал, что успею. Надо было раньше выезжать. И надо было передвигаться на своей тачке, думается ему, но Дима, будь он неладен, сказал брать такси. Потому что, видите ли, то, что в прошлый раз Порчи, у которого нет российских прав, смог довезти их в целости, сохранности и без столкновения с гаишниками — ебаное чудо. И что мир на чудеса так часто не растрачивается, поэтому либо такси, либо сидеть дома. И Марк не рискнул ввязаться в спор, чувствуя свою вину за тот случай, потому послушно заказал машину. Теперь же приходится расплачиваться за свою смиренность. — Ещё и льет как из ведра, — продолжает водитель, цокая языком, — Такой ливень, мама дорогая! Это не город, это огромный аквапарк. — Питер, — отзывается Марк, пожимая плечами, — Здесь так круглый год. Телефон реанимирует смс, он без промедления вводит пароль, читает. obladaet хреново лан, напиши, как доедешь, я тебя встречу Без намека на претензию, это уже хорошо. А ведь можно было и возмутиться, все же договаривались они пару дней назад. Благо, Назар, судя по всему, относится к подобному куда проще. markulmusic окей думаю, минут через 20 пригоню Обещание Марк не выполняет, приезжает лишь спустя полчаса, высаживается у клуба и пулей мчит внутрь. Немного мандражит — это, должно быть, первая встреча с Назаром в неформальной обстановке, вне студии или съёмочной площадки, от того внутри завязывается ком беспокойства. Сам себе Марк сейчас напоминает глупую школьницу, которую самый популярный парень школы позвал на свидание, потому отвешивает себе мысленно подзатыльник и, войдя в помещение, делает глубокий вдох. Тело прошибает теплом, глазами он ищет Назара, догадываясь, что он где-то поблизости, но в слабой неоновой подсветке трудно разглядеть что-то дальше двух метров кроме трясущихся на танцполе тел. Марк было достает телефон, чтобы узнать, куда идти, но не успевает даже разблокировать экран, Назар возникает перед ним с расслабленной улыбкой на лице. — Здорова, — он хлопает Марка по плечу, кивает в сторону лестницы, — Пошли наверх, я там столик забронил. Ничего не сказав больше, Назар разворачивается на пятках и прокладывает себе путь через толпу людей, качающуюся в такт музыки. Марк идёт следом, цепляет попутно кого-то локтями и плечами, но особо не тратит времени на извинения, стараясь не потерять из поля зрения своего спутника, что уже отходит на приличное расстояние. Нагнать его получается лишь у лестницы, по которой они поднимают на второй этаж, где Назар, лавируя между столиками, усаживается за самый дальний. В голове возникает воспоминание, как Андрей тоже выбирал укромный угол, но Марк упрямо гонит его из головы и, стянув с себя успевшую намокнуть куртку, садится напротив, озираясь по сторонам. Обычный новомодный клуб, коих в Питере довольно много, всюду неон и разношёрстные посетители, гомон остался внизу, здесь же куда тише. В воздухе запах алкоголя, немного терпкого и сладкого, от него вяжет во рту, как и от неприкрытого желания накидаться в сопли, но мысленно Марк одергивает себя, припоминая все наставления Димы. Не нажираться, не вести себя по-идиотски, не болтать лишнего, не ввязываться в дурные истории. Было что-то ещё, определенно было, но вряд ли сильно отличное от остального. В рамках привычного, нужно просто вести себя адекватно. Марк устраивается поудобнее на мягком диванчике, поправляет воротник худи, выискивая слова, чтобы завязать разговор, но и тут Назар его опережает. — Сори, я начал без тебя, — без намека на испытываемую вину в голосе заявляет он, — Поэтому тебе придется меня нагнать. В довесок он пододвигает на стеклянном столике ближе к Марку пустой стакан и открытую бутылку джина, намекая налить себе. Бухло выглядит пристойно, таковым в конечном итоге оказывается и на вкус, даже разбавленным с газировкой. Сладко, терпко, с небольшой горечью, но в целом неплохо. Оно же помогает немного успокоиться, взять себя в руки, потому разговор завязывается легко. Поначалу обсуждают банальщину: предстоящий дроп клипа, цифры прослушиваний на треке, недавние релизы, удачные и не очень, отгремевшие концерты. Вскоре светские темы себя исчерпывают, однако Марк рыболовным крючком цепляется за интересующий его вопрос и спрашивает, куда Назар гонял на выходных. — В Москву по делам, — отвечает тот, перекатывая по дну стакана кубики льда. Их им принесли из бара по первой же просьбе взамен на смазанную фотографию и кривые автографы. — Думал там снять клипец, но в итоге решил, что в Питере будет проще и даже лучше. — Охуеть, — Марк выпаливает это прежде, чем успевает подумать, осекается и немного виновато объясняет, — Не, ты не подумай, это круто. Я просто немного в ахуе с твоей продуктивности. Вроде только съемки закончились, а ты уже за новые взялся. — Я ещё альбом писать планирую, — ржет Назар, лукаво стреляя глазами, — И в тур в конце осени хочу, если получится. Просто без нового материала ехать тупо, а на него нужно время. Пытаюсь успеть все и сразу. — Бешеный режим. — Будто у тебя не так. Марк не может сказать, почему, но его это задевает, отчего-то ощущение, словно по лицу ползут трещины. У него не так, у него вообще не так, блять. И не потому что нет возможности или поддержки, а потому что нет ебаных сил и, что хуже всего, нет вдохновения. Того самого, что помогает творить, писать, снимать, крутиться, как белка в колесе, и быть довольным жизнью. В последнее время было лишь ебаное уныние, желание спрятаться под пледом и не вылезать, не высовывать носа, пока смерть наперевес со своей косой на придет и не заберёт с собой. Состояние страшное, но Марк так быстро с ним смирился, что даже менять ничего не пытался. Ровно до момента, пока в поле видимости не появлялся Назар, который своим присутствием возрождал внутри потухший огонь. Во всех смыслах этого слова. Затянувшееся молчание прерывается взрывом смеха за соседним столиком, Марк сглатывает и бросает вслух наиболее нейтральный вариант ответа. — Я не так давно вернулся в Питер, пока адаптируюсь, — говорит он, подливая себе ещё джина, — Но ещё немного, и Порчи меня насильно запрет в студии. Он завалил мою почту битами и требует нового музла. Видать, Мирона пробить так и не смог. — Биты от Порчи — это сильно, — многозначительно тянет Назар, оставаясь абсолютно невозмутимым, будто он не заметил этой странной заминки, — Че-то начал писать? — В понедельник начну, — отмахивается Марк, вздергивая уголки рта вверх, — Хотя бы чтобы Порчи успокоился. С ним бывает сложно, но если он захочет, то доведет до нервного срыва. Последний мой альбом почти полностью его заслуга, весь саунд делал он, пока катал тур по Европе с Мироном. В Хельсинках Порчи написал Леброн, в Риге — Спрут. Думаю, вы бы с ним спелись. — Он не выглядит, как фанатик. — Правильно, потому что он и есть фанатик. Назар усмехается, качает головой, блуждая взглядом по кольцам на своих пальцах, пожимает плечами, будто признавая свою неправоту. — Тогда Порчи бы спелся не со мной, а с Федей, — он раздумывает над чем-то пару секунд и добавляет, — Он как-то раз написал целую епишку, но ему не понравилась аранжировка в одном треке, из-за чего он снёс весь альбом. Просто не выпустил, ты прикинь, хотя мы все ему говорили, что это годно. Мне иногда кажется, что у Феди скоро крыша от его перфекционизма поедет. — Охотно верю, — поддакивает Марк, и это даже не жесть вежливости, а реальное согласие. Федя реально подходит к работе крайне ответственно, не доверяет никому даже мастеринг, все делает сам. — Кстати, всегда было интересно, как вы познакомились. — Иркутск, 2012 год, левая хата на окраине города и чей-то день рождения, — моментально отзывается Назар с ноткой ностальгии, — Я сейчас даже не вспомню, чья была туса, но я ужрался в дрова, и Федя играл в доброго доктора с активированным углем. Мы до этого заочно были знакомы, кидали друг другу респекты в сети, но лично не пересекались. А тут че-то столкнулись, но нормально пообщаться не получилось, потому что я заблевал ему штаны и заодно свою футболку. И Федя какого-то хрена решил помочь мне, а потом все само закрутилось. Стали зависать вместе, потом по очереди в Питер перебрались. По факту если бы не Ника, то Федя бы ни за что не уехал из Иркутска, но она настояла. И за это я ей пиздецки благодарен, потому что звукаря лучше, чем Стед, найти нереально. Да и друзей у меня не так много, и чем они ближе, тем лучше. Марк прилагает немалые усилия, чтобы не сказать ничего лишнего, например, про то, что он узнал от Андрея, потому что это определенно испортит атмосферу приятной встречи. Только сдерживать себя действительно трудно, под кожей так и зудит желание узнать, как Назар относится к этому любовному или не очень треугольнику. Как он смотрит на то, что его друг разрывается между двух огней в попытке удержать хлипкое равновесие? Что бы делал он сам в таком случае? Внутренний голос, отчего-то говорящий голосом Порчи, вопит, что рот надо держать на замке. Причин много: во-первых, нельзя вот так сдавать Андрея, во-вторых, стоит следовать данным себе обещаниям. А именно прекратить расценивать Назара, как своего истинного, и увидеть в нем кого-то другого. Личность, приятеля, классного человека, коллегу по цеху, в конце концов. Кого угодно, только бы перестать цепляться за него, как за спасательный круг. Это не кончится ничем хорошим, а сказки с грустным концом опостылели. Пора бы уже читать сказки, которые не заканчиваются. Отпив ещё джина, Марк вздыхает, зачесывает волосы назад и вновь подаёт голос. — Забавно, что это становится какой-то тенденцией, — он усмехается, выстраивая в голове следующую фразу, продолжает, — Ну типа знакомство с самыми близкими людьми происходит как-то тупо. С Димой, например, я подрался по пьяни, так и закорешились. С Порчи мы накурились так, что оба чуть не ебнулись, Женя Лимит обсуждал с кем-то, какое мое музло дерьмовое, пока я за ним стоял. Зато сейчас это мои самые охуенные друзья. — А с Мироном как познакомились? — интересуется Назар, разбавляя в своем стакане бухло с газировкой, — Ты вроде рассказывал, что вас Грин Парк свёл. Никаких зашкваров не было? — Вся моя история дружбы с Мироном до Питера — это сплошной зашквар, — смеётся Марк, и далёкие, местами затертые, но такие приятные, теплые, родные воспоминания заполняют голову, делая ее восхитительно лёгкой, — И клипы на Стратфорде, когда я ещё пиздюком был и постоянно ссал, что нас кто-то запалит, и поездки в Саутенд, где он полуголый бегал по пляжу и орал на русском, когда белку словил. Конечно, были моменты просветления, когда мы оба зашивались и занимались чем-то нормальным, но чаще это был дикий нескончаемый рейв. — Скучаешь? Вопрос ставит в ступор, Марк замолкает и задумывается. Да, те времена были абсолютно безбашенными, весёлыми, полными какого-то неумного желания жить, хотя за душой не было нихуя, и вернуться в них заманчиво. Никакой ответственности, никаких страхов, пусть и проблем хватало, бывало, даже с законом, но было кое-что другое, более привлекательное. Была свобода. Та, которой сейчас так не хватает, которая вечно маячит на горизонте, а стоит к ней приблизиться, как она исчезает, не дав себя схватить за хвост. Только Марк не носит розовые очки и помнит кое-что ещё. Помнит про боль от потери, помнит про колеса, наркоту, ломки и копов, помнит про обыски у него на хате, помнит про нищету. Это опыт, болезненный и тяжёлый, и он как раз является прямым подтверждением — хорошо, что все закончилось. Было круто и было хуево, но все кануло в лету, и это правильно. Пусть порой действительно тянет обратно, туда, где бутылка шнапса идёт по кругу после косяка, где пятеро ночуют в однушке в самой темной норе Стратфорда, но нет ни одной причины возращаться. Потому что эта дверь закрыта на сотни замков лишь для того, чтобы призраки прошлого не ворвались в нынешнюю реальность. У них слишком большая сила, губительная и опасная, так пусть они там, в забвении и остаются. — Иногда бывает, — задумчиво отвечает Марк, потирая пальцами подбородок, — Но все уже в прошлом. Мы все изменились, выросли что ли. Так что как раньше уже не будет точно. — Будет лучше, — со странным оптимизмом заявляет Назар, даря расслабленную улыбку, а затем неожиданно выпаливает, — Хотя как ты общаешься с Мироном, мне нихуя непонятно. — Это ещё почему? — Он кажется слишком себе на уме, — объясняет Назар, — Я не люблю вот эту хуйню про «зазвездился», но Мирон как будто слишком много на себя берет. Не говорю, что он мало сделал, как раз для русского хопа он сделал дохуя, только вот из-за этого к нему завышенные ожидания. Он понимает это и тешит свое эго. Поэтому и проебал Гнойному летом, потому что думал, что неуязвимый. Я не сильно шарю в батлл-рэпе, но разъеб был в сухую, это очевидно. И как ты с ним коннектишь, я реально не вдупляю. Марку хочется рассмеяться, честно, но он сдерживает вспышку веселья и прячет улыбку за стаканом. Про Мирона бытуют различные мнения: что он считает себя королем рэпа, что он на всех смотрит, как на говно, что считает себя эталоном, что он ебаный эгоист и друзей у него нет, только вот нихуя это неправда. Мирон действительно ценит свой вклад, но лишь потому что он прогрызал зубами себе путь к популярности и признанию, впахивал день и ночь, собирал команду, писал, снимал, больной откатывал туры. Это все при условии, что дерьма в его жизни было немало, из которого он умудрился выбраться, чтобы в конечном итоге добиться желаемого. Мирон ебаная легенда, и пусть любой несогласный кинет камнем, все равно промахнется. Все слухи о нем не содержат и процента истины, и Марк знает это, как никто другой. Потому что даже проеб Гнойному в августе произошел не из-за легкомысленности по отношению к оппоненту и большому самомнению, а из-за Марка. Тогда как раз пришли первые результаты из клиники и неутешительный приговор: жить осталось не так долго. Мирон об этом узнал первый и не справился с эмоциями, пересрался, сдал немного, накрутил себя настолько, что на баттл забил и подготовиться нормально так и не смог. Марк даже на площадке видел его бесконечную потерянность, спрятанную за сотней масок и весёлыми колесами, которую не заметил никто, кроме него и, быть может, Вани. И винил себя за это, корил себя за то, что сбил Мирону весь настрой хуевыми новостями, потому после Версуса четко дал понять, что так продолжаться не может. Впереди был баттл с Дизастером, огромный стадионный тур, сотни ивентов, и терять форму было нельзя. Пришлось объяснить простой факт — в жизни может произойти что угодно, это не повод выпадать из нее с концами. Мирон артачился и убеждал, что друзья важнее всего остального, но Марк в привычной манере выступил против и заставил его взять себя в руки, чтобы сопли было распускать неповадно. Он ещё жив, так зачем устраивать панихиду раньше времени, чего ради. Путем долгих, тяжёлых и редко трезвых разговоров к компромиссу выйти получилось, и в Лос-Анджелесе Мирон выложился на максимум. Обсуждения в медиапространстве от этого не исчезли, но страсти все же поутихли. Все вернулось на круги своя, и в этом были сплошные плюсы. Вот только не сказать об этом всем Назару. Не рассказать ему про Мироновы трипы, про его прошлое торчка и алкоголика, про его беды с головой, сомнения, страхи, вечную, врождённую мерзлоту. Даже про его огромную любовь к своей больше, чем семье не рассказать, потому что это невозможно понять, будучи сторонним зрителем. Чтобы осознать всю суть взаимоотношений в этом узком питеро-лондонском кругу, нужно погрузиться, интегрироваться, узнать всю подноготную. Ни одна история не передаст то, что творится внутри, никаких слов не хватит, чтобы описать. Да и смысла тратить силы и что-то доказывать, вряд ли Назар так легко в это поверит. Его право, но ошибается он действительно крупно, хотя вряд ли за подобными ложными суждениями будет следовать монолитное разочарование. Набрав воздуха в грудь, Марк размеренно раскладывает все по полкам. — Так только кажется со стороны, — терпеливо поясняет он, стараясь не выдавать лишних эмоций, — Мирон со своими совсем… Другой. Он знает цену своим заслугам, поэтому иногда выебывается, но как человек он… Блять, я не знаю. Не могу назвать его хорошим, хороших нет, но он реально отличный друг. Нужно просто узнать его поближе, тогда многое откроется под другим углом. Спроси у Рудбоя, Порчи, Илюхи, да кого угодно, все тебе скажут одно и то же. Есть медийная личность, а есть чувак, который в Лондоне хватался за любую работу, лишь бы были бабки, чтобы заплатить за хату. Это один и тот же человек, но в разных кругах. Поэтому общаюсь я с ним абсолютно спокойно, без ежедневного обсуждения, какой он охуенный эмси и как круто он перевернул рэп-игру. У Мирона душа нараспашку, правда. Просто не все это видят. Повисает недолгое молчание, за ним следует вспышка смеха за тем же столом, что и раньше, после все стихает. Марку, быть откровеннным, по большей части плевать, что Назар думает о Мироне, но все же внутри сидит заковырка, глупое желание, чтобы Окси не казался каким-то скотом. Отчего-то хочется, чтобы он в глазах других был таким же, как и в глазах Марка. Хочется, чтобы Назар видел его таким тоже. Но тот лишь скучающе оглядывается по сторонам, проводит указательным пальцем по краю стакана, чертя круги, и будто нехотя соглашается. — Окей, возможно, ты прав, — тянет он, искривляя губы в полуубыке, — Я плохо его знаю и говорю о том, что вижу что стороны. Так что мое мнение слишком субъективно, не принимай близко к сердцу. — Да мне похуй, — Марк отмахивается, не врет почти, ему действительно все равно, потому что он знает правду, и чужие доводы бессмысленны. Да и тему эту продолжать нет резона, она себя исчерпала, потому он прочищает горло и учтиво интересуется. — Кстати, хотел спросить, но все забывал. Ты же вроде спортом занимался раньше? — Ага. Теннисом. — Почему бросил? — Потому что пришлось расставлять приоритеты, — усмехается Назар, и отчего-то меняется в лице, по нему скользит тень сомнения и странной грусти, — Невозможно было совмещать и спорт, и музло, одно постоянно вытесняло другое. У меня были неплохие перспективы, в Питере я попал в сборную по сквошу, но начались первые концерты, и пришлось забросить тренировки, а потом вообще уйти. Я поставил на то, что с творчеством добьюсь большего, поэтому теперь на корте появляюсь только как любитель. — Жалеешь? — без доли иронии любопытствует Марк. Назар награждает его взглядом, в котором вспыхивает блядский азарт, такой, который возникает перед долгим спором или дракой, когда объяснить оппоненту спокойно свою точку зрения уже невозможно, да и не хочется. По спине бегут мурашки, даже волосы на руках встают дыбом, и Марк чувствует, как у него сохнет во рту, но не может себя заставить отпить из стакана, не может отвернуться и сделать хоть что-то. Его буквально пригвождает на месте, и все это пиздецки странно, ведь… Ну он же не бухой, и не может завестись от тупых переглядок, так в чем тогда дело? Что за бред, Господи. Благо, Назар прерывает эту немую сцену, снова начиная говорить. — Я ни о чем не жалею, — чеканит он по слогам, перекатывая во рту каждый звук, — Мой выбор был правильным, и я знал это заранее. Потому что когда дело касается моей жизни и работы, я не проебываюсь. Никогда. Это не попытка задеть, вовсе нет, но слова бьют по обострившемуся восприятию и царапают за глотку. Марк не может похвастаться тем же, он проебывается постоянно, перманентно, неизменно, на одни и те же грабли не наступает — прыгает покорно, набивая шишки на лбу раз за разом. Жизнь все пытается научить его быть умнее, но вместо этого он приобрел лишь хитрость, изворотливость и гордость. А ещё с десяток самых верных друзей и призвание, вот только этого больше недостаточно. Будто нужно что-то ещё, что-то, без чего все будет бессмысленно и пресно, без чего продолжать кажется глупо. Марку нужен блядский шанс исправить прежние ошибки и отмотать стрелку таймера, что неумолимо приближается к концу круга. Перезапустить, переиграть любой ценой. Чтобы понять, какого это — с чистого листа, правильно, честно. Чтобы ни о чем, блять, больше не жалеть. — Твоей самоуверенности можно позавидовать, — он хмыкает, поправляет часы на запястье, задумывается. В голове сотня вопросов, то правда, Назара хочется узнать со всех сторон, но накидываться невежливо, хоть и чувство такта уже приступлено выпитым джином. Однако и ни с чем Марк отсюда не уйдет. — А твоему графику посочувствовать. Как ты только отношения строишь с такой загрузкой, это же пиздец. Осознанный вброс, чтобы вызвать ответную реакцию, она нужна Марку до зубного скрежета и сердечной лихорадки. Пусть даже у Назара кто-то откажется, это будет сложно, но будет ясно хотя бы, что дальше. Соперничество на любовном фронте давно себя изжило, Марк не полезет третьим и не станет запасным вариантом, но если вдруг… — Я не строю отношения, — Назар морщится, раздраженно дёргает плечом, — У меня работы дохуя, не до этого сейчас. Захочу выпустить пар, найду вариант, а так мне похуй. Есть вещи поважнее. Гора валится с плеч, Марк сам не замечает, как выдыхает, мысленно ликуя над словами Назара. Никого нет. Вот и отлично, значит, можно и рискнуть, можно попробовать применить сырой план Порчи без каких-либо инструкций. А даже если не выгорит, то хотя бы не будет сожаления из-за отсутствия попыток. Чем черт не шутит. — Справедливо, — Марк согласно кивает, стараясь казаться безучастным, — Работы сейчас много. А на какой трек ты клип собрался снимать? Разговор плавно перетекает на максимально нейтральные темы, компания за соседним столом уходит, но прибавляется количество бутылок на полу, и обещание Диме не напиваться постепенно себя растрачивает. Марк подпитывается Назаром, он, блять, поджирает его дочиста на эмоции, впитывая их, как губка, и чувствует себя неадекватно хорошо. Истории из туров, детства и Сибири, драки в школе, первые концерты и сорванный голос. Все это незнакомо, но из уст Назара звучит как что-то родное, теплое, то, к чему действительно хочется прикоснуться, хоть и невозможно. Время летит стремительно, возрастает желание выйти на перекур, Марк подавляет его, оставаясь сидеть на месте и слушать, наблюдать, подмечать для себя что-то. Хмельной блеск в глазах Назара, его хриплый смех, блик неона в сережках, чернильные буквы, пляшущие на кадыке. Все это мелочь, но залипает Марк беспощадно, медленно теряя нить реальности, и в один момент картинка настолько размывается перед глазами, что все вокруг становится одним большим пятном. Из тьмы он выныривает резко, по щекам и рукам бьёт холод, горло обжигает морозным воздухом. Марк распахивает глаза — рядом Назар что-то упорно ищет в мобильнике, покачивается то ли из-за ветра, то ли из-за выпитого бухла. Он поднимается взгляд, улыбается пьяно и заплетающимся языком говорит, что такси уже едет. — Мы же пересечёмся после дропа? — с трудом спрашивает Марк, и звучит это жалобно, но с учётом его кондиции скорее смешно. — Тебе надо меньше бухать, у тебя с памятью проблемы, — отзывается Назар, щурясь от света экрана, — Я тебя, блять, послезавтра жду на площадке. Трезвым и вовремя. Марк не успевает уточнить, на какой, блять, площадке, и зачем его там будут ждать, подъезжает машина, и Назар тащит его к ней. Усаживает, словно пиздюка, даже пристёгивает сам, что-то говорит водителю, и лишь напоследок, перед тем как закрыть дверь объявляет. — Я Диме все напишу, чтобы ты ниче не забыл. До встречи.

***

В периоды упадка духа и желания сдохнуть Марк с трудом переносит присутствие людей в своей жизни. Быть может, это совсем нелогично, но ему физически сложно контактировать даже с самыми близкими друзьями адекватно, чтобы в конечном итоге встречи не заканчивались ссорой из-за его острого языка и неумения проявить благоразумие. Марк не хочет их обижать, честно, но не может усмирить свою скотскую натуру, что стремится высказать все дерьмо. Потому он закрывается, прячется, как трус, уходит под панцирь до того времени, пока все не стабилизируется или пока его не вытащат из омута. Схема отработана и редко даёт сбои, только есть маленькая загвоздка. И имя этой загвоздке — Маша. Она, наверное, единственная девчонка во всем окружении Марка, которая прошла с ним долгий путь, что начался в теперь уже далёком и холодном Лондоне. Трудно объяснить, но Маша вызывала теплые чувства, никак не связанные с влечением, и там, где была она, возникало ощущение дома. От нее веяло чем-то родным вне зависимости от местонахождения и обстоятельств, она всегда была и будет каким-то островком покоя, вечным штилем. Маша притягивала к себе своей простотой и искренностью, и сопротивляться было невозможно. Как было невозможно отталкивать ее, обижать, гнать взашей, просто не замечать. Марк мог и нередко позволял себе идти против друзей, о чем, разумеется, жалел, но с Машей так не поступал почти никогда. Потому, когда она приезжает в обед, отняв ключи от квартиры у Димы, и заходит в спальню, Марк, приготовившийся было убить незваных гостей за беспокойство во время похмелья, на ходу меняет планы и встречает ее почти подобающим образом. Подобающим — потому что он не кидается словами-гранатами и не начинает ругаться, почти — потому что с кровати он так и не встаёт, лишь присаживается аккуратно, стараясь игнорировать дикую головную боль и слабость во всем теле. — Я тебе привезла поесть, — Маша топчется у дверей спальни, демонстрируя бумажный пакет, улыбается, — И если что я одна и почти не собираюсь читать нотации. Просто решила тебя проведать, Димку заставила остаться дома. — Маш, ты чудо, — абсолютно честно отвечает ей Марк, скидывая с себя одеяло, — Я как раз голодный и не готов сейчас разговаривать с Димой. Поэтому без сомнений вношу тебя в список святых людей. Маша смеётся, пока он выпутывается из своего кокона и спешно натягивает на себя футболку. Быть откровенным, он не сильно голоден, но тот факт, что она приготовила что-то, убедила мужа не ехать вместе с ней, приехала через все эти пробки с одной лишь целью проведать, стоит того, чтобы немного слукавить. Да и есть что-то действительно нужно хотя бы иногда, чтобы не загнуться раньше времени. Умывается Марк быстро, пока чистит зубы быстро проверяет все уведомления на телефоне, отвечает Мирону, что все в порядке, и идёт на кухню, где Маша греет что-то в микроволновке. Она кладет перед ним тарелку с супом, запечённые овощи, даже кофе заваривает, после чего садится напротив, подперев щеку ладошкой, и с материнской нежностью наблюдает за тем, как Марк завтракает. От ощущения заботы у него даже просыпается аппетит, домашняя еда воистину прекрасна, а сделанная Машей так тем более. Даже слабость с похмелья кажется не столь явственной, отходит куда-то на второй план, оставляя за собой лишь перманентный холод. — Как вчера посидели с Назаром? — интересуется Маша, размешивая сахар в своей чашке. Кофе она предпочла сегодня зелёный чай. — Дима сказал, что вы зависали где-то вместе. — Ммм, неплохо, — неуверенно тянет Марк, и это не попытка солгать, но он правда плохо помнит, чем закончился вечер. В голове остались разговоры до второй бутылки джина, дальше сплошные пробелы и белые пятна. — Пообщались, обсудили дроп. В целом нормально. Маша вздыхает, качая головой, ответ ее явно не впечатляет, но она отчего-то не лезет с лишними расспросами, только вот думает она действительно громко. Да чего уж там, у нее на лице все написано, Марк читает без особого труда и усмехается себе под нос, пряча взгляд за кружкой. Ему несложно поделиться, вовсе нет, но он серьезно не знает, как объяснить все то, что сейчас происходит, и при этом не скомпрометировать себя. Признаваться в неокрепшей симпатии рано и абсурдно, говорить заученными фразами слишком жестоко. Внутренняя борьба длится недолго, Марк в последний раз взвешивает все за и против и все же подаёт голос. — Мы стали неплохо коннектить после съёмок, — осторожно начинает он, пока лишь прощупывал почву разговора, — Ну типа он не избегает меня, а я не откровенничаю с ним по поводу своих загонов с теплом и холодом. Все складывается… Нормально. Как у обычных людей что ли. — Ты же ему не сказал про диагноз? — уточняет Маша, и по ней видно, что цепляется она за слова Марка рыболовным крючком, чтобы не упустить добычу. — Он не знает? — Нет, не сказал, — признается Марк, и он не чувствует себя виноватым ни секунды. Потому что будь ситуация иная, будь Назар его истинным, он бы, может, и сказал, как есть, но, учитывая все обстоятельства, нужды в этом нет. — И думаю, что так даже правильно. Мне с ним тепло, ему со мной холодно, так зачем все портить историями про страшные болячки, если все идёт ровно. Я, может, даже вылечусь, а дальше будет видно, что да как. Пока ещё слишком рано. Маша ему не отвечает, она резко поднимается с места, сгребая со стола грязную посуду, тащит ее в раковину. Молчание кажется лишним, ненужным, звук бегущей из крана воды по-странному напрягает Марка, он хмурится. Неясно, в чем дело, чем вызвана такая реакциях Маши, потому он встаёт рядом с ней и осторожно трогает за плечо. Та в ответ упорно продолжает мыть посуду, словно это сейчас самое важное занятие на планете, но все же сдаётся и поворачивается лицом. Сердце в груди делает кульбит, когда Марк видит в ее глазах слезы. — Эй, ну ты чего? — он собирает их пальцами, обеспокоенно рассматривает подругу, — Чего ревешь то? — Я не знаю, — Маша жалобно всхлипывает, по-детски вытирает нос тыльной стороной ладони и невесело усмехается, — Мне просто очень страшно за тебя. Иногда уснуть не могу, думаю, как помочь тебе и возможно ли это вообще. Просто… Ты нам всем очень дорог, а вся эта неопределенность с Назаром и твоим состоянием, меня это пугает. Я боюсь, что мне однажды позвонят и скажут, что ты умер. Я даже… Я… Она так и не договаривает, роняет голову на плечо Марку и заходится беззвучным плачем, а он вслед за ней не может выдавить из себя и слова, лишь поглаживает по спине, силясь успокоить. Вот теперь становится стыдно — Маша души в нем на чаит, волнуется и переживает, защищает от всех нападок Димы, упрямо повторяя, что Марк взрослый и сам в праве решать, как ему поступать. А поступает он по-скотски, продолжая играть в молчанку и относиться к своей судьбе с неоправданным цинизмом. Маша боится его потерять, а он ни разу, блять, не попытался ее разуверить в том, что его скоро не станет. При условии, что она никогда, даже в самые тяжёлые времена не оставляла его одного и нередко подставляла свои хрупкие плечи, лишь бы помочь, лишь бы вытащить из дерьма. Марк тот ещё уродец, раз так относится ко всему, что она делала и делает для него. И ему определенно пора что-то менять. — Машка, прекращай, — излишне ласково для самого себя просит он, вороша ее за волосы, — Ну все, не реви. Смотри, я живой, ноги и руки на месте, врач сказал, что могу выйти в ремиссию, Назар от меня никуда не денется, пока я не восстановлюсь. Все не так уж и плохо, видишь? — Вижу, — мычит Маша, отлипая от Марка, стирает слезы с глаз, — Но мне это не помогает. Потому что ты партизанишь и, пока Дима и Мирон не дают тебе пизды, ничего не рассказываешь. Мне обидно и страшно, а из тебя ничего не вытянешь. Это… Сложно, Марк. Очень сложно. — Я понимаю, — Марк вздыхает, наливает воды в стакан и усаживает Машу обратно за стол, — Но и ты пойми меня правильно. Мне очень не хочется видеть вас с кислыми лицами, если вдруг все станет совсем плохо. Мне без того погано, а тут ещё вас в лишний раз расстраивать, и… Это слишком даже для такого бездушного как я. Я так не могу. — Хватит жалеть себя, — тихо просит Маша, отпивая воды, сглатывает, продолжает куда громче, — Хватит думать, что всем будет проще, если ты будешь притворяться. Потому что ты имеешь право на эмоции, мы имеем право на эмоции, даже если они не сильно приятные. Зачем делать вид, что все хорошо, если все плохо? Куда честнее с твоей стороны не носить маски и рассказывать все. Хотя бы с нами. Она зябко ежится, прижимает коленки к груди, обнимая себя за них, и очередной укол вины вкручивается Марку между четвертым и пятым ребром. Точечно, болезненно, прицельно. Ему нечего сказать Маше — она права. Он держит лицо, играет в странные, неподходящие ему роли, лишь бы не показать слабость и страх, но в конечном итоге закапывает себя глубже и глубже, и из ямы этой не вылезет. Даже если выживет, даже если избежит смерти, ту дистанцию, что он создаст между собой и близкими людьми, ему уже будет не преодолеть. Из-за лжи, недосказанностей и самоуверенности, из-за своей гордости, что однажды его и погубит. Марк роет себе могилу во всех смыслах, пора уже с этим завязывать. Пока не стало слишком поздно. — Я не буду обещать, что с этой минуты буду честным с вами, но я правда постараюсь, — он присаживается на корточки рядом с ней и неуверенно добавляет, — И если ты о чем-то меня спросишь, то я обязательно тебе отвечу, только не плачь больше. Договорились? — Ты дурак, — Маша делает неутешительный вывод, но все же дарит в ответ непрочную улыбку и ворошит волосы Марка на макушке, — Чтобы дожать тебя, нужно было всего лишь пустить слезу. Как все просто. — Ты что, специально это разыграла? — возмущенно спрашивает Марк, округляя глаза, — Хочешь сказать, что это был твой хитрый план? Пристыдить меня? — Ты невыносим, — отмахивается Маша, шмыгая носом, — Ничего я не разыгрывала. У меня в последнее время что-то с эмоциональным фоном, расплакаться могу из-за чего угодно. И ты тоже тому причина, так что я была искренней. А ещё я запомнила твое обещание, и буду тебе о нем напоминать при любом удобном случае. У Марка создаётся впечатление, что его оставили в дураках. Не верить Маше трудно, она и правда не стала бы давить на жалость, вот только есть тут какой-то подвох, он чувствует. Ну с чего вдруг она взяла и расплакалась, Дима ей наверняка передал все слова дока, и это должно было помочь с переживаниями. Да и сентиментальной Маша никогда особо не была, многое принимала стоически, как данность. Откуда только такой гормональный скачок… — Ты беременна? — Марк выпаливает, вскакивая на ноги, подумать не успевает, только схватить за хвост эту мысль, — Маш, ты реально… — Сплюнь! — шикает на него Маша, округляя глаза. — Только этого мне сейчас не хватало. Нет, Марк, я не беременна, не планирую, и слава Богу. Останови полет своей фантазии и направь его в правильное русло. Шок сходит, оставляя за собой шлейф из смешанных эмоций. Что ж, теория не подтвердилась, и, возможно, это правда к лучшему. Сейчас не самые удачные времена, шторм ещё не прошел, и до штиля далеко. Всем им. — Окей, — Марк вздыхает, трёт лицо руками, интересуется, — Чем займёмся? Он не глуп, знает же, что Маша не уедет так просто после почти бессмысленного разговора. Вот она и тянет губы в победной улыбке и умоляющим тоном просится погулять вместе. — На Финке сейчас так красиво, — мечтательно тянет она, и глаза ее блестят от восхищения и недавних слез, — Давай съездим, пожалуйста. Диму не вытянешь, ему то холодно, то дождливо, то не хочется. А я уже устала дома сидеть, ну правда. Составь мне компанию, будь другом. — Так уж и быть, — соглашается Марк, понимая, что поездки ему уже не избежать, — Только не на целый день. Я как обычно раздаю обещания, и теперь должен написать что-нибудь для Порчи. Если не начну сегодня, то не начну никогда. — Без проблем, — бодро отзывается Маша, подталкивая его к двери, — Собирайся быстрее, иначе мы вылезем отсюда к вечеру. На возмущения не остаётся сил, она буквально выгоняет его из кухни, намекая не медлить, и Марк послушно идёт одеваться. На выбор одежды уходит ничтожно мало времени, та ведь все равно не спасает от холода, так какая разница, в чем ходить. Чуть дольше приходится укладывать волосы и придавать себе пристойный вид, искать ключи от машины и хаты, слушать ворчание Маши, и все же через рекордные полчаса они вылезают на улицу и выезжают в сторону залива. После затяжных дождей впервые выглядывает солнце, яркое и палящее, возможно, даже теплое. Трасса до Финки свободная, почти пустая, они докидываются до заправки, затариваются кофе и двигаются дальше. Маша берет на себя роль штурмана, включает музыку, снимает Диме кружочки в телеге, как бы давая знак, что Марк жив, здоров и полон сил. И тот даже не особо сопротивляется, напоминая себе о многочисленных обещаниях не пропадать с радаров, потому улыбается в камеру, стараясь не отвлекаться от дороги. Лишь к четырем часам получается добраться, солнце медленно ползет к линии горизонта, утопая в огромном, беспокойном море. Марк застывает на берегу, у самой кромки ледяной воды и вдыхает полные лёгкие соленого воздуха. Истинный запах свободы, стихии, бунтарства, непокорности. Он обволакивает, забивает поры, укутывает, пока волны поют свою песнь, схожую с колыбелью. Появляется странное умиротворение, все мирское как-то разом перестает волновать, и голова становится восхитительно пустой. Марку даже кажется на секунду, что он умер, погиб в этой вечной гонке, и вот он чертов рай. Холодный, неприступный, почти безлюдный. Пустой и тихий. Абсолютно чужой. Щелчок камеры разбивает иллюзию, крошит ее в пыль, Марк оглядывается — Маша в паре метров вертится с фотоаппаратом, пытаясь сделать удачный снимок. Он улыбается ей, и наваждение схлынивает, оставляя за собой приятные ощущения. Нет, нихуя, он жив, у него ещё куча возможностей, есть все шансы вылезти из этой дерьмовой истории, выиграть эту игру без правил. Он проебал не все, и пусть за каждый грех придет время платить, для него эта цена когда-то станет подъемной. Марк уверен, как никогда — ничего ещё не кончено. Домой возвращаются ближе к вечеру, за окном темнеет, Маша откровенно клюет носом, укутываясь в куртку Марка, тихо сопит. Он выключает музыку и настраивает навигатор до ее дома, едет в тишине, прерываемой лишь голосом из динамика телефона. Все тревожные мысли как-то разом покидают голову, оставляют в покое, и это действительно ценно, ведь передышка очевидно нужна. Марк все же продолжает думать, что Маша действительно придерживалась какого-то плана, когда тащила его на залив, но не видит в этом ничего дурного. Если то была попытка его растормошить, то она была успешной, и за это можно быть только благодарным. Уже возле своего дома, будто что-то почувствовав, Маша просыпается, сонно осматривается по сторонам и широко зевает. Она кидает на Марка взгляд, полный теплоты, улыбается и спрашивает, все ли хорошо. — Все отлично, — без доли иронии отзывается он, останавливаясь на светофоре, добавляет, — Спасибо, что вытащила. Я даже подумать не мог, что мне это настолько нужно. — Пожалуйста, — Маша пожимает плечами, снимая с себя чужую куртку, аккуратно вешает ее на спинку кресла, — Обращайся, если нужно проветрить мозги. Я всегда в твоём распоряжении. У подъезда их встречает Дима, долго уговаривает зайти, но Марк все же отказывается и уезжает к себе. По пути он прокручивает в голове вчерашний и сегодняшний день, пытается понять, почему такое ощущение, будто он что-то упустил, но так и не догоняет. Потому отпускает этот момент и, оказавшись в квартире, прется в спальню. Старый комп долго погружает скинутые Порчи биты, но Марк терпеливо ждёт и прослушивает каждый из них по несколько раз. Один попадает в цель, в яблочко, пальцы тянутся сами в заметки, и текст накидывается легко. Вряд это можно будет выпустить, но хотя бы записать, чтобы посмотреть, как звучит, стоит. Да и в целом пора уже двигаться с мертвой точки, Маша права — надо прекращать себя жалеть. Пришло время возвращаться в строй.