Ледяная клетка

Анна: Отделение термотерапии, третий корпус, 4 этаж. Палата 418. 12:22 Советую сказать, что вы ее брат, иначе могут не пустить. Мне ее предупредить о вашем визите? 12:25 Марк читает сообщения, несколько секунд раздумывает и быстро настукивает ответ. Марк: Не стоит, я ненадолго загляну 12:27 Спасибо за помощь 12:28 Он выходит из телеги, лезет в список контактов и, набирая нужный номер, поглядывает на часы. Даже если выезжать сейчас, во все места он не успеет, придется немного менять планы. — Не смей говорить, что ты не приедешь, — едва подняв трубку, сходу идёт в наступление Назар, — Я же узнаю у Димы адрес и приеду к тебе с микрофоном и мониторами, чтобы закончить хотя бы один трек. И имей ввиду, я сейчас серьезно. — Не стоит таких мер, — язвительно отзывается Марк, наливая в кружку кипяток, — Я хотел предупредить, что опоздаю немного. На час, может, чуть больше. Но я приеду, даю слово. Он заваривает зелёный чай, достает пакетик и выкидывает его в мусорку, попутно выискивая в голове правдоподобные ответы на все неизбежные вопросы. И Назар действует точно по схеме, спрашивая, в чем дело. — У тебя че-то случилось? — осторожно уточняет он, — Срочное? — Забыл, что должен заехать в одно место, — обтекаемо объясняет Марк, прихлебывая из кружки, — Не то чтобы срочное, но важное, поэтому задержусь. Если пробок не будет, то подскочу к часам четырем. Приемлемо? — Если других вариантов нет, то вполне, — вздыхает Назар на том конце провода, — Ладно, буду ждать на студии. Постарайся быстрее, Федя сегодня обещал подогнать. — Постараюсь. — До встречи. Разговор прерывается протяжными гудками, Марк выбрасывает телефон на край стола, снова отпивает чая. На вкус немного горчит, но все лучше, чем опостылевший кофе, от которого организм мягко говоря не в восторге. Да и вообще пора бы начинать следить за питанием, режимом дня, прочей поебенью, о которой Дима и остальные не устают повторять. Но все потом — сначала альбом, дальше хоть лечение в санатории и отбой в 22:00. За этими бесполезными размышлениями Марк собирается и спускается вниз, заводит тачку. Он настраивает навигатор до Центра здоровья, раздумывая, заехать ли в магазин. Что вообще приносят в больницу? Апельсины и яблоки? Вряд ли Лия будет в восторге, хоть и удивлять ее цели нет, но и быть примитивным не кажется привлекательным. Может, цветы? Ну нет, это будет выглядеть как тупой намек, а Марк ни на что не собирается намекать. Внезапно возникает идея позвонить тому, у кого зачастую есть ответ на любой вопрос, потому руки сами тянутся к кнопке вызова, и по салону разносятся долгие гудки. — Здарова, Марик, — раздается запыхавшийся голос Вани, — Мирон немного занят, у них тут срач с Илюхой. У тебя срочно или терпит? — Срочно, — подтверждает Марк, расплываясь в улыбке, — Вань, чё купить для девушки в больничку? Помимо цветов и фруктов. Рудбой молчит, тяжело дышит в трубку, будто не понимая, его разыгрывают или нет. Судя по всему, Мирон не успел перессказать ему охуительную историю спасения Лии, вот сейчас он и не вдупляет, с какой стати такие вопросы. Марк было открывает рот, чтобы объяснить, в чем дело, но Ваня его опережает. — У тебя появилась девчонка? — неверяще уточняет он, — Как она умудрилась в больничку то залететь? Марик, чё у тебя там творится вообще? — Да не моя это девчонка, — Марк вздыхает, трогается с места, когда светофор начинает гореть зелёным, продолжает, — Долгая история, короче, но мне надо навестить ее. Ты же у нас дамский угодник, помогай давай. Или передай трубку Мирону, у меня мало времени. — Я бы не рискнул сейчас лезть, в Букинге настоящая война, — тянет Ваня на том конце провода с явной опаской, — Так, ладно. Если она не на диете, купи ей торт. Ни одна женщина не откажется от вкусной еды. Если она парится из-за фигуры, то забудь ее, ты заебешься слушать про калории. — А есть другие варианты? — А чем тебе не нравится этот? Марк перестраивается на соседний ряд, останавливается за белой Шкодой, включает поворотник. Не то чтобы ему не нравится идея с едой, но если судить по худобе Лии, у нее явные проблемы с питанием. Хотя, с другой стороны, больничное меню довольно унылое, все эти пресные каши и безвкусные овощи не выглядят привлекательными. Может, имеет смысл притащить десерт. — Я не знаю, — честно признается Марк, — Но и сам я нихуя уже не придумаю, поэтому пусть будет торт. — Отличный выбор, — Ваня усмехается в трубку и добавляет, — Только посмотри срок годности, не отрави девчонку свою. — Иди нахрен. — И тебе удачи, Марик. Бывай. Звонок прерывается, сзади сигналит машина, и Марк спешно давит на газ, сворачивая на другую улицу. Что ж, торт так торт. Лишь бы Лия не зарядила им прямо в лицо, если действительно окажется, что она не ест сладкое.

***

Сверившись с сообщением Анны, Марк поднимается на четвертый этаж, таща за собой увесистый пакет, и останавливается у стойки постовой медсестры. Та увлеченно заполняет карты больных, но, почувствовав чье-то присутствие, вскидывает голову и приветливо улыбается, интересуясь, чем может помочь. — Я бы хотел навестить одну пациентку, — отвечает Марк, неловко переступая с ноги на ногу. В больницах он всегда чувствует себя страшно некомфортно. — 418 палата, зовут Лия. Ее привезли буквально пару дней назад. — А вы кем ей приходитесь? — медсестра хмурит брови, залезая в историю болезни названной пациентки, — У нас посещение разрешено только для родственников в целях обеспечения безопасной среды. Подстава, блять. Анна, конечно, предупреждала, что так может быть, но Марк отчего-то надеялся, что она просто преувеличивает. Как оказалось, нет. Ну и что теперь делать? — Я ее двоюродный брат, — Марк обезоруживающе улыбается медицинской сестре, облокотившись об ее стол, доверительно просит, — Можно я пройду? Пожалуйста, буквально десять минут. Та в ответ окидывает его неодобрительным взглядом с ног до головы, мнется, явно не зная, как поступить правильно. В конце концов она сдается, вздыхает и указывает на длинный, пустой коридор. — Прямо и налево, — она встаёт, снимает с вешалки за своей спиной халат и протягивает его Марку, — Через полчаса начнется обход, так что недолго. Марк благодарно кивает ей, накидывает на плечи халат и плетется в нужном направлении. Его природное обаяние в очередной раз сыграло ему на руку, и это определенно успех. Правда пока ещё неясно, как его встретит Лия, не выставит ли за дверь. Она показалось ему в тот злополучный день крайне упрямой, и такой может оказаться на самом деле. У нужной палаты Марк замирает. Опускает руку на ручку двери, делает глубокий вдох, ощущая странное волнение, и все же заходит. В глаза ему тут же бьёт яркий свет из незашторенных окон, он ослепляет на пару секунд, дезориентирует даже, но Марк мотает головой и быстро приходит в себя, осматривая палату. На одной из двух кроватей Лия сидит, увешанная проводами, и читает книгу. На вошедшего она даже не поднимает взгляда. — Привет, — так и стоя на пороге, говорит Марк, — Не помешал? Она, наконец, поворачивается в сторону двери, удивленно округляет глаза и гнет бровь в вопросе. — Что ты тут делаешь? — Пришел навестить тебя, — Марк пожимает плечами, отмирает, наконец, подходит ближе и осторожно опускается на край кровати, — Ты отлично выглядишь. Ему даже не приходится врать, Лия действительно стала будто свежее, пребывание здесь ей явно пошло на пользу. Кожа стала менее бледной, появился румянец, губы уже не такие сухие, да и в целом она уже не создаёт впечатление живого трупа. Единственное, что осталось неизменным, это пятна, проглядывающие из-под больничной одежды, но избавится от них за гранью возможного. Это Марк знает по себе. — Спасибо, — она ничуть не смущается, заправляет прядь кудрявых волос за ухо, спрашивает, — Ты как меня нашел вообще? Аня растрепала? — Да, — подтверждает Марк, не видя смысла врать, — Она звонила мне, хотела узнать, куда тебя увезли. Как ты себя чувствуешь? Лия не торопится с ответом, трёт ладонью шею, принимая задумчивое выражение лица. Марк и сам понимает, что вопрос крайне глупый, и мысленно отвешивает себе оплеуху. Ну как она может себя чувствовать после того, как чуть не умерла? Разумеется, ей больно, возможно, страшно и тяжело, но она не скажет об этом, потому что он для нее чужой человек. Им светит максимум обсуждение светских тем и взаимный обмен любезностями, иного не дано. Но Лия отчего-то решает порвать к чертям все шаблоны и проявляет небывалую честность. — Хуево, — усмехается она, опустив взгляд на руки, которыми перебирает край натянутого до живота одеяла, — Меня пичкают стимуляторами, как бройлерную курицу, но я знаю, что это не поможет. Сейчас я немного приду в норму и вылечу отсюда без рецепта, без шансов выжить и с пометкой в истории болезни. Как-то так. От ее слов у Марка начинает свербеть под ребрами, настолько, что он не сразу находит, что сказать. У Лии действительно мало шансов, пусть он не врач, но он прекрасно понимает, что ее ждёт. Процесс в ее организме почти необратим, тут уже никакие колеса не помогут, они лишь оттянут неизбежное, а вот естественное тепло ей явно недоступно. Удивительно, они совсем не знакомы, но общего у них больше, чем кажется на первый взгляд. — Как так вышло? — пересилив болезненный спазм, Марк снова в упор смотрит на Лию, стараясь всеми силами не показывать жалости. — Как вообще дошло до такой стадии? — В психотерапевты заделался? — Лия фыркает, отворачивается к окну, — Мне не нужны доверительные разговоры и твое сочувствие, избавь меня от этого. Если ты пришел, чтобы утолить свое любопытство, то прошу на выход. Я не картина в галерее. Ее нападение всего лишь защита, это адекватная реакция на попытку залезть во что-то слишком личное. И Марку по логике вещей стоит оставить пакет, пожелать всего хорошего и выйти за дверь, из отделения, из Центра, но он остаётся сидеть. Выигрывает даже не жалость — узнавание. Это невыносимое, почти болезненное узнавание самого себя. Он так же плевался ядом даже на самых близких, так же прятался под панцирь, под щит из недоступности, лишь бы не показать свою слабость, лишь бы не стать уязвимым в глазах других. Но понял вскоре — это путь в преисподнюю. Держать в себе, натягивать маски, лгать, не подавать виду. Играть в неподходящие роли и так очевидно фальшивить, что день за днём терять себя. Благо, Марка из этого омута вытащили, но вытащит ли кто-то Лию? И должен ли он браться за ее спасение, если оно ей не светит? Осознание приходит быстро — да. Даже не ради плюса в карму, на чужом горе не заработать никаких очков, а просто потому что это по-человечески. Можно быть самым чистым ублюдком и самым грязным миротворцем, все просто. Пусть Лия не выживет, но то, как именно она уйдет, имеет значение. Марк не знает, почему, но для него это становится важно. — Зачем мне смотреть на тебя, когда я могу посмотреть на себя? — он наклоняет, снимает с одной ноги кроссовок и медленно заворачивает штанину. — У нас с тобой намного больше общего, чем ты думаешь. Лия непонимающе хмурится, все же поворачивается обратно к Марку и замирает с распахнутым ртом, когда, наконец, замечает что именно он делает. Кожа на голени по состоянию стала намного лучше, чем в том же августе, но выглядит все ещё так себе. Синие гематомы, местами пожелтевшие, но где-то такие же яркие и четкие. Ошибки прошлого в чистом виде. — Неплохо, да? — Марк сам в очередной раз рассматривает свое тело, переводит взгляд на опешевшую Лию, улыбается натянуто. — Год сидел на отборном дерьме, думал, что не будет ничего. А тут здрасьте, приехали. Все ещё не понимаю, как я не откинулся. Недавно ещё на груди появились, но стриптиз я танцевать сегодня как-то не планировал. Такие дела. — Охуеть, — Лия сглатывает, смаргивает, будто хочет стереть из памяти увиденное, повторяет. — Охуеть. Тебе из-за этого выписывают колеса? — Никто мне не выписывает колеса, — Марк принимается поправлять одежду, согнувшись пополам, объясняется, — Меня с этим нахуй послали, сказали, недостаточно показаний. А тот препарат, который я дал тебе, мне подогнал друг. Он типо без связи с рождения, поэтому у него есть таблетки. Клинически безопасные. Он специально треплется о постороннем, чтобы дать Лие времени. Быть может, она захочет поделиться, быть может, просто примет все услышанное, как данность, не особо важно. Марк сделал первый шаг, показав цену своей слабости, заложив между строк — «я такой же», и все, что ему остаётся, это ждать. Если она захочет, она расскажет, но давить он не станет. Не имеет права все же. Лия задумчиво закусывает губу, наблюдая за его действиями, и неуверенно подаёт голос. — Мне девятнадцать было, я тогда ещё жила в родном городе, — она снова принимается сминать между пальцами одеяло, будто силясь скрыть нервозность, — Влюбилась, как дура, в мальчишку из универа, по уши просто втрескалась. Предложила ему долго и счастливо, он в ответ предложил скрепить наш идиотский союз не через ЗАГС, а через стимуляторы. Говорил, что если нам будет тепло, то не будет соблазна сбежать, если вдруг появится связь. Мне не хватило мозгов отказать ему. В конечном итоге он меня бросил, а я осталась с зависимостью. Переехала в Питер, слезла с колес, а потом случился первый откат. Тогда врачи сказали, что жить мне осталось недолго. Грустная сказка с плохим концом. Между ними повисает молчание, Марк бродит взглядом по светлым стенам, по приборам, громоздящимся вокруг Лии, по полу, но только не по ней. Он кожей чувствует ее боль, которая не вместилась в короткую, явно урезанную историю. Сколько же скрыто отчаяния на самом деле, сколько слез наверняка было пролито, сколько молитв было вознесено к Господу. Это лишь со стороны кажется простым и логичным — творил хуйню, будь добр отвечать. В жизни же прагматичный подход не приживается, все вытесняется эмоциями, от которых некуда бежать. И не к кому. Искренность требует искренности, вспоминает Марк слова Маши. И раз уж ему приоткрыли дверцу, он приоткроет взамен свою. — А мне было восемнадцать, когда я начал употреблять, — он делает вдох, облизывает пересохшие губы и, прикрыв глаза, продолжает, — Сначала стимуляторы, потом в ход пошла наркота. Девчонка моя меня бросила, и я ушел во все тяжкие. Из притонов почти не вылезал, друзья за уши вытаскивали, потом загремел в рехаб. Оттуда вышел чистым, переехал, и уже здесь поставили диагноз. — Омертвение тканей организма на фоне синдрома отмены? — уточняет Лия, — Они всем его ставят. Сколько дают? — Полгода, — Марк приподнимает веки, ему кажется жестоким признаваться, что старуха с косой уже не так быстро гонится за ним, но он все же говорит, — Давали. Сейчас я вроде как могу выжить. — Правда? — Лия от удивления аж на кровати подскакивает, на одном из мониторов фиксируется учащение пульса, но она не обращает на это никакого внимания. — Как? Какая-то экспериментальная терапия? Надежду в ее голосе не услышал бы только глухой, она настолько очевидна, что становится паршиво. И как Марк должен ей теперь сказать, что у него появилось подобие связи? Да, односторонней, но исцеляющей, помогающей выжить. Это будет словно насмешка прямо в ее красивое лицо. Мол, гляди, я с истинным, а ты без, такой вот расклад. До подобного Марк не упадет, у него все же имеются остатки совести. Но и солгать Лие нельзя, это неправильно. Две стороны одной медали. Честность побеждает в очередной раз, Марк складывает в руки замок и говорит правду. — Я случайно нашел истинного, — виновато поясняет он, — Хотя по факту он не мой истинный, он вообще холодный, я теплый, сбой системы. Но мне его присутствие помогает, хотя иногда случаются откаты. Все… Сложно. Я не смогу объяснить. — А, связь, — Лия мрачнеет на глазах, хоть и пытается скрыть свое разочарование, улыбается изломанно, — Круто, тебе повезло. Надеюсь, что этот чувак реально тебя вылечит. Все же немного обидно умирать молодым. — Наверное, — Марк пожимает плечами, панически выискивая способ перевести тему, и вспоминает про свой подгон, — Блять, я чуть не забыл. Ты любишь сладкое? Выражение лица Лии становится недоуменным, но спросить что-либо она не успевает, Марк поднимает с пола пакет и достает из него несчастный торт. — Я посчитал, что апельсины это слишком примитивно, — он протягивает ей коробку с медовиком, и снова лезет в пакет, — Ну и подумал, что тебе здесь, наверное, пиздецки тоскливо, поэтому держи. Развлекайся. На кровать, рядом с книгой Лии падает два небольших томика. Они уже были приобретены по совету Мирона, удосужившегося перезвонить после разговора с Ваней и настоявшего на покупке предметов досуга. Мол, если еда девчонку не впечатлит, то хорошее чтиво должно точно. Марк не нашел, чем парировать, потому по пути заехал ещё и в книжный. Вполне вероятно, что сейчас ему прилетит в лицо твердым переплётом. Только вот Лия приходит в восторг. — Это что, Кинг? — она напрочь игнорирует коробку с тортом, хватает в руки книги, — Серьезно? Черт, я его обожаю! Спасибо большое, это очень крутой подгон. — Я так понимаю, с едой я прогадал? — уточняет Марк, не чувствуя ни капли разочарования, — Ладно, придется отдать медсестрам. — Нет, оставь, — Лия не отвлекается от своего занятия, листает страницы «Способного ученика», не поднимая взгляда, — Я люблю сладкое, поэтому торт не доживёт даже до вечера. Просто книжки здесь имеют больший вес, с ними время тянется не так долго. Марк невербально соглашается с нею, кладет коробку на тумбочку у изголовья. Когда он проходил принудительное лечение, парни таскали ему свои плееры, чтобы он мог слушать музыку, сигареты и книги. Странный набор, но лишь благодаря ему он не свихнулся в четырех стенах, из которых выходить мог всего на час в день под присмотром медицинской сестры. Жуткое было время, хорошо, что осталось в прошлом. — Спасибо тебе, — повторяет Лия, поднимая взгляд на Марка, — За все. На твоём месте бы многие забили хер, а ты меня с того света вытащил и теперь зачем-то притащился ко мне. Не знаю, какие цели ты преследуешь, но ты создаёшь впечатление хорошего человека. — Я хуевый человек на самом деле, — возражает Марк, — Но делаю все это не ради своей выгоды. Просто захотел. Удивительно, но и это тоже не ложь. Пока он сюда ехал, он даже не задумывался, зачем, а сейчас понимает отчётливо главную причину — сострадание. Не жалость, не сочувствие, а именно человеческое сострадание к тому, кто в точно такой же ситуации. Кому нужна поддержка, кто тоже теряет надежду, кого некому спасти. Марк из своей могильной ямы почти выбрался, и пусть вытащить из нее Лию он не сумеет, но он сможет сделать кое-что другое. Поделиться своим теплом, коего у него теперь достаточно. — Альтруист, — заключает Лия с улыбкой, — Ладно, хрен с тобой. Чай будешь? Ему бы отказаться, время уже на исходе, и Назар на студии убьет его, если он приедет поздно, но черт с ним. Извинится, пообещает сидеть до упора, правду скажет, в конце концов. Найдет способ избежать праведного гнева, это Марк всегда умел. — Давай, я как раз всю дорогу думал об этом чёртовом торте.

***

Марк приезжает на полчаса позже, несмотря на то, что медсестра несколько раз пыталась его выгнать, но, получив свой кусочек медовика, удалилась, дав ещё двадцать минут. Врасплох застали пробки — Питер стоял наглухо, машины в плотном потоке сигналили, не переставая, но не двигались с места. Потому Марк потерял кучу времени, чтобы добраться до точки назначения, и пока шел до студии, мысленно выстраивал линию обороны от всех нападок парней. Его встречает смех — громкий, заразительный. Причины веселья неизвестны, но Федя с Назаром выглядит до невозможного довольными, развалившись на креслах у монитора. На полу валяются бутылки воды, дверь будки звукозаписи приоткрыта, из чего следует закономерный вывод, что они что-то не так давно делали. Завидев Марка, Назар успокаивается, встаёт со своего места и подходит ближе, чтобы поздороваться. — Ты опоздал, — он констатирует факт недовольным голосом, но лицо его остаётся спокойным, — Поэтому сегодня сидим до талого. Федь, тебя тоже касается. — Почему косячит Марк, а страдаю я? — притворно возмущается Федя, вертясь из стороны в сторону, — Где в этом мире справедливость? — Мир прогнил, Фемида погибла, — отзывается Назар, утягивая Марка за собой к столу, — За работу, горе-музыканты, нам надо закончить все в течении недели. А вот это заявление вводит Марка в ступор, он даже застывает на своем месте, так и не сняв куртку до конца. Неделя? Это когда они успели обговорить дедлайны, интересно? Никаких четких сроков ведь не было изначально, все шло само по себе, работало в штатном режиме. Конечно, затягивать с релизом на месяц не было смысла, но Марк думал, что у них в запасе куда больше времени, чем семь дней. Он надеялся, что у него чуть больше возможностей не терять Назара из зоны доступа. — А к чему такая спешка? — он спрашивает, стараясь оставаться невозмутимым, стягивает все же с себя куртку, — У нас ещё два трека не написаны, и «Басту» мы так и не доделали. Мне кажется, торопиться с дропом не стоит, иначе выйдет так себе. — У Назара просто режим кочевника врубился, — Федя усмехается, поймав испепеляющий взгляд друга, но не останавливается и продолжает говорить, — Он уже мозгами в туре, на который нужен новый материал. Марк, не обижайся, но в данной ситуации ты просто способ достижения цели. — Завались, блять, — Назар падает в соседнее кресло, пихает Федю в колено, — Да, я хочу в тур, но не вижу в этом ничего хуевого. И с релизом тянуть тоже не вижу смысла — мне нужно, чтобы люди успели его прослушать. Марку это тоже в кассу. С чего он вообще это взял, проносится в голове у Марка, но он лишь вздыхает беззвучно и прикрывает глаза. Ну вот, совсем немного, и их пути разойдутся на неопределенный срок, а потом начнется чертов тур, и тогда в принципе не будет никаких точек соприкосновения. Месяц с лишним в разных регионах и часовых поясах на самом деле не приговор, но Марк совсем не уверен, что протянет так долго. Будь дело лишь в желании поддерживать общение, проблем бы не было вовсе, но все чуточку сложнее. Впрочем, как и всегда. — Давайте наперед не загадывать, ладно? — предлагает он парням, скидывая куртку на спинку кресла. Подходит ближе к Назару, наклоняется над одним из мониторов. — Просто будем делать, а там уже посмотрим. Я тут текст накидал, надо глянуть, как ляжет на бит. — А вот такой разговор мне уже нравится, — Федя лыбится, подкатывается ближе и интересуется, — Писать будем? — Будем, — вместо Марка отвечает Назар, — Если у меня отзовётся, то я прямо здесь свой парт накидаю. Показывай, чё там у тебя. Они стремительно погружаются в работу, в слова, биты, аранжировки и звуковые дорожки, игнорируя напрочь внешний мир с его срочными делами и неотложными звонками. Марк на пробу записывает свою часть, втроём они прослушивают совсем ещё сырую версию и понимают — это оно. То, что нужно, что резонирует, вызывает эмоции. Назар даже замирает на несколько секунд после того, как вырубается звук, а затем поднимает взгляд и уверенно заявляет, что начнет работу над партом прямо сейчас. С этой минуты они уже не останавливаются ни на минуту. Через несколько часов безостановочного трипа Федя не выдерживает, клянётся, что вздернется, если не перекурит, и исчезает за дверью. Марк хочет последовать за ним, ему доза никотина тоже не помешает, но Назар останавливает его, задавая вполне уместный вопрос. — А ты куда сегодня гонял то? — он не отлипает от мобильника, в котором пишет текст, но видом своим проявляет явную заинтересованность, — Все нормально? С губ Марка стремиться сорваться колкость, но он себя сдерживает. Разумеется, отчитываться он не обязан, но Назар просто спросил с определенной долей беспокойства, так почему бы не ответить нормально. В конце концов, ничего постыдного Марк не сделал, всего лишь навестил девчонку, которую собственными руками и откачал. Его визит в больницу был вполне логичен, стрематься нечего. — Навещал ту девушку, которая у корта свалилась, — он мнется с секунду, не понимая, стоит ли вываливать кучу не особо важной информации, но все же продолжает, — Ее в Центр здоровья положили, вроде все в порядке. Хотя по ее рассказам я бы так не сказал. — А че с ней в итоге? — Назар даже бровью не ведёт от такого заявления, лишь отрывает взгляд от экрана на пару секунд и любопытствует, — На стимуляторах сидит? — Не сидит, — Марк отрицательно качает головой, — Раньше сидела. Щас уже давно в завязке, но последствия на лицо. Хотя я ее не осуждаю, у нее реально дерьмовая история. Даже жаль как-то. Он не лжет — Лия действительно прошла через ад. В стремлении как-то наладить с ней контакты, Марк расспросил ее о ней самой и услышал по-настоящему грустную сказку. По странным причинам Лия проявила искренность и рассказала о своей жизни без приукрас. О родной Уфе, о родителях, погибших на каком-то заводе, когда ей было шесть, о вечно равнодушной тете, что взяла ее под опеку, но не проявляла в сторону подопечной даже капли внимания. Не била и не кошмарила, нет, но принимала всего лишь за предмет интерьера, от наличия или отсутствия которого ничего не менялось. Лия росла потерянным ребенком — никакого контроля, но и никаких эмоций и чувств в свою сторону. И в поиске тепла раз за разом наступала на одни и те же грабли, попадаясь на уловки идиотов. Потому быстро повзрослела, научилась защищать себя и строить стены вокруг, пыталась учиться, пробивать себе дорогу в жизнь. А потом встретила мальчишку, от которого голову снесло, и поступилась собственными принципами. За них же и заплатила, но многим позже. Марк спрашивал, почему она не побежала к врачу сразу же, как появились первые симптомы, но узнал, что те проявили себя лишь спустя три года завязки. Только когда Лия оказалась в Питере, куда приехала в поисках чего-то большего, у нее поползли пятна и начались откаты. И сколько бы клиник она не обошла, ответ был один — год жизни максимум. Со временем ее тело стало напоминать шкуру леопарда, но остановить она это не могла. Так и жила, мысленно отсчитывая дни до своей смерти, что уже дышала в спину. И в тот день Лия искренне верила, что вот-вот умрет, но Марк немного изменил планы судьбы-злодейки, вовремя вмешавшись. Его она, кстати, узнала сразу, как и Назара. Призналась, что не подала виду, лишь потому что не хотела привлекать лишнего внимания к их персонам, что было бы неизбежно, просочись такая новость в сеть. Лия со странным смущением отозвалась о «Последнем билете», который крутила на репите и четко ассоциировала с собой, даже не подозревая, что Марк находится в аналогичном положении. Он лишь усмехнулся — ему тоже в голову не приходило, что трек для кого-то окажется настолько знакомым и близким. Писал то он его для себя, а срезонировал он совсем в другом человеке. История Лии показалась ему отчего-то знакомой, будто отголоском его собственной. Разница лишь в стране и окружении, но суть одна — череда потерь, боли и ошибок, за которые приходится платить. И если Марку ещё повезло как-то отсрочить свою казнь, у Лии этого шанса нет. И то ли она храбрилась в больнице, делая вид, что давно приняла такое положение вещей, то ли и правда смирилась, но Марк почувствовал, что она ему симпатична. Не как предмет обожания, вовсе нет, он все ещё простужен другим человеком, а как кто-то, кто может его понять. Понять, каково это — подниматься на плаху, зная, что пути назад отрезаны. Каково это — думать, что каждый следующий день может оказаться последним. — Пошла по кривой дорожке из-за жизненного пиздеца? — Назар вырывает из размышлений своим голосом, продолжая что-то печатать в телефоне, выглядит он несколько отстранённым. — Вроде того. Там в принципе довольно сложная тема. Марк вздыхает, ощущая странную тяжесть от этого разговора. Назар не виноват ни в чем, но он никогда не сможет понять его, как это может сделать Лия. И обсуждать с ним подобное кажется чем-то лишним, неправильным, идея рассказать ему все — неудачной. Просто несправедливым по отношению к девушке, что вывезла на своей шкуре столько бед, сколько иным не снилось. Они знакомы всего ничего, но Марк не хочет выносить ее признания дальше больничной палаты. Будто это какое-то предательство, хотя между ними и не существует никаких договоренностей. Назар, наверное, чувствует это, потому не лезет дальше, но спрашивает кое-что другое. — Ее там хоть лечат? — он, наконец, откладывает мобильник на стол, смотрит в упор. — Хоть какую-то терапию дают, или опять хуй забили? Его возмущение, вложенное в слова, на секунду дезориентирует. Марк отчего-то сложил в своей голове все так, будто Назара не особо беспокоит дальнейшая судьба Лии, но, судя по его тону, это совсем не так. И это определенно хороший знак — сострадание к тем, кто по мнению общества его не заслуживает, делает людей людьми, а не биороботами. — Ее посадили на клинически проверенные стимуляторы, но только на период пребывания в Центре, — говорит Марк, не сводя с собеседника взгляд, — После выписки патологический процесс начнется снова, а рецепт ей так и не выпишут. Нет показаний. Он замолкает, не прерывая зрительного контакта, ждёт реакции. Что Назар скажет на это? Какую сторону этой огромной, негласной мировой войны он примет? И примет ли вовсе, или же выберет нейтралитет. Назар рвет все шаблоны и в очередной раз удивляет его. — Сука, ну как так можно? — он потирает переносицу, раздражённо взмахивая второй рукой в воздухе. — Ну видно же, что ей помощь нужна, неужели нельзя выписать ей эти ебучие колеса? У врачей вроде принято спасать людей, а не следовать тупым законам. — По факту она этот закон сама нарушила, — неуверенно тянет Марк, пытаясь справиться с замешательством, — Приобретение и хранение аналогов стимуляторов запрещено, поэтому ей и не выпишут нормальные препараты. Типа она сама во всем виновата. — Общество давно прогнило, если за прошлые ошибки можно оставить человека подыхать, — безапелляционно заявляет Назар, — Я надеюсь, что ей помогут, хоть и с нашей системой рассчитывать на это особо не стоит. Вечер, изначально имевший настрой на одну только работу, приобретает совсем другое настроение. Марк сидит оглушенный, не в силах найти слова для ответа, растерянно хлопает глазами. Для него становится открытием мнение Назара, которое он не озвучивал вслух. Напротив, временами создавалось впечатление, будто он презирает всех, кто когда-то прибегнул к дешёвым препаратам, а на деле оказалось иначе. Назар не осуждает за ошибки, он если не понимает, то принимает — никто не безгрешен. Каждый может оступиться и оказаться на краю, и можно столкнуть в бездну, а можно и поймать, не дать упасть. Проявить сухой прагматизм или милосердие. На секунду Марк всерьез раздумывает над тем, чтобы рассказать всю правду. Свою больную историю, вывалить ее, не боясь наткнуться на негативную реакцию, выложить, как на духу, чтобы больше не чувствовать эту острую необходимость лгать, отмалчиваться и скрывать себя за тысячей версий кого-то другого. Наградить честностью и… Пожинать плоды своей опрометчивости. Осознание приходит мгновенно — нельзя. Назару этот груз нахуй не нужен, ему не нужны откровения и искренность эта тоже не нужна. Потому что он все равно не поймет, не сможет просто-напросто, а того гляди и вовсе начнет избегать. Одно дело посочувствовать девчонке, которую жизнь загнала в угол, другое дело — узнать грязную правду о том, кого принимал за адекватного человека. Это только создаст дистанцию между ними, непреодолимую и опасную. Опасную именно для Марка — насколько бы Назар не был ему интересен, как личность, он все ещё остаётся шансом на выживание. И проебывать его так глупо и опрометчиво не стоит. Но и соскакивать с темы тоже глупо, когда можно узнать что-то ещё. Для себя, чтобы создать реальную картину, а не образ, выстроенный по каким-то кускам и осколкам. Мысль, как именно сделать это, возникает внезапно. Марк в очередной раз прокручивает в голове воспоминания со дня соревнований и почти безучастно интересуется. — А что ты тому фельдшеру сказал в итоге? — Да хуйня, — Назар лишь отмахивается, снова сгребая в руки телефон, качает головой, — Попросил оказать ей нормальную помощь, а не бросить в первой попавшейся больничке. Ничего особенного. — Ты с ним базарил почти десять минут, — возражает Марк, подозревая, что это не все, — И он не спросил меня, какого хрена девчонка стала теплой. Колись давай, чё ты ему там наговорил. Что это ты дал ей таблетку? Назар неопределенно пожимает плечами, намекая на то, что не хочет продолжать говорить на эту тему, но будто чувствует прожигающий взгляд Марка и вздыхает, признавая поражение. — Я сказал, что мы дали ей клинически безопасный стимулятор, потому что ситуация была экстренной, — он вертит в руках телефон, словно это нехитрое действие помогает ему собраться с мыслями, продолжает, — Ну типа необходимая мера, чтобы она не умерла. Попросил не говорить об этом в больнице, а сказать, что это они ей вкололи. Чтобы с нас ничего не спросили. Обработка услышанного в голове Марка происходит довольно быстро, шестерёнки работают на полную мощность, постепенно складывая все в цельную картинку. Значит, Назар уговорил врача не выдавать их небольшую спекуляцию, которая спасла Лие жизнь, и соврать начальству, что бригада использовала свой препарат. Но какой резон для дока? Люди из мира медицины сталкивались с таким дерьмом, что входить в положение каждого для них невыгодно, просто нет душевных сил на сострадание ко всем подряд. Только если нет какой-то личной выгоды, которая вполне могла подкупить и сменить гнев на милость. Но какая? Марк замирает, догадываясь, в чем дело. Док вписал в протокол, что использовал препарат из набора, а затем забрал его себе. Для личного использования или для других целей, никакой разницы, факт лишь в том, что он получил в свое распоряжение клинически безопасный стимулятор. Марк не сильно шарит за законы, распространяющиеся на медиков, но уверен, что таскать лекарства такого характера запрещено. Выходит, врач избежал любого наказания, потому что Лия была теплой, и это могло являться доказательством его невиновности. И уговорить его явно было просто, ведь все сложилось крайне удачно, однако разговор между ним и Назаром шел достаточно долго. О чем они говорили на самом деле? — Понял, — Марк кивает, складывая пальцы домиком, спрашивает, — О чем ещё пиздели? — Все. — А если честно? — А если честно, то ты меня заебал, — беззлобно огрызается Назар, глядя с долей раздражения, — Ну какая тебе разница, о чем мы пиздели? Я, может, консультировался по личному вопросу, а ты меня тут допрашиваешь. По тону Марк догадывается — не заебал. Назар ещё не на пределе, он вполне может сознаться, если его дожать. Но и переборщить нельзя, нужно аккуратно вывести его на дохуя доверительный диалог, чтобы выстроить его адекватно. В подобные закулисные игры Марк горазд, это его второй талант после музла, потому обезоруживающе улыбается и, склонив голову вбок, идёт в наступление. — Поделись, станет легче, — тянет он, прокручиваясь в кресле, — Обещаю никому ничего не говорить, это останется между нами. — Нашелся психолог, — усмехается Назар, иронично выгнув бровь, — Да, блять, я просто убедил его отвезти пострадавшую в Центр и дать ей адекватное лечение. Пришлось немного поуговаривать, но, как видишь, он сдался. — Что он попросил взамен? — уточняет Марк, — Я не поверю, что он сделал это просто так. Заплатил ему? Назар снова пропускает усмешку, кидает на Марка взгляд. В глазах его пляшут лукавые искры, будто беседа его забавляет, как и обстановка, как и немая баталия, возникшая из ниоткуда. Марк сглатывает, его не смущает зрительный контакт, он сам пользуется таким приемом, но отчего-то внутри натягивается струна, что может лопнуть с секунды на секунду. Между ними дистанция меньше метра, и если податься вперёд, наклониться совсем немного, то можно будет коснуться. Провести пальцем по коже, ощутить, как разгоняется кровь, прочувствовать момент, надеясь, что Федя, пропавший куда-то, не вернётся, не спугнет ебаное мгновение. Марк представляет себе это так живо, что ему начинает казаться, будто все это уже произошло, но Назар рушит иллюзию, вновь подавая голос. — Не всегда все решают бабки, — он раздумывает над чем-то пару секунд и добавляет, — В моем случае просто сыграл факт знакомства. Светанул связями, поэтому врач меня послушал. Вот и все. — У тебя есть связи в больнице? Ответа на свой вопрос Марк не получает, хлопает дверь, и в студию заходит Федя. Он ругается вслух на собачий холод, на начавшийся дождь и то, что он хочет жрать, спрашивает, долго ли они тут будут ещё торчать. Назар лениво разворачивается к нему и со скотской улыбкой сообщает, что они будут сидеть до упора, пока у них не останется сил, мотивации и желания жить. Федя клянётся повеситься прямо здесь, а после принимается разгонять собравшихся, чтобы закончить быстрее, а не молоть языками. Нехотя Марк подчиняется, тащится в будку звукозаписи, но мозгами пребывает слишком далеко. В голове его крутится единственная мысль — узнать от Назара всю правду любой ценой.

***

Медицинская сестра встречает Марка дежурной улыбкой, без лишних вопросов протягивает ему халат и сообщает, что сегодня задерживаться не стоит, ведь Лие назначена какая-то процедура, на которую опаздывать нельзя. Он улыбается ей в ответ, кладет на ее стол плитку шоколада и уходит в сторону коридора, натягивая по пути халат. У него странный подъем духа сегодня, уже привычная боль ослабила свою хватку, ещё и на студию ехать не нужно. Конечно, откладывать встречи с Назаром и работу не очень хорошая идея, но даже в этом есть сплошные плюсы, отдых действительно необходим им всем, и Федя, из-за которого все и отменилось, явно просек это раньше остальных. За это ему Марк благодарен, хоть и не совсем уверен, что причина перерыва лишь в желании передышки. Впрочем, это не его дело, Федя взрослый человек, а Назар как-нибудь переживет один день без работы на износ. — What's up, girl! Вместо ответного приветствия Марка встречает щелчок камеры, после заливистый смех Лии. Он хлопает глазами, так и стоя на пороге, но быстро отмирает и растягивает губы в улыбке, подходя ближе к кровати. — Я смотрю, у тебя хорошее настроение, — он скидывает с себя рюкзак, открывает основной отсек, — Что-то случилось? — Анька заезжала, — Лия отвечает, продолжая листать снимки на фотоаппарате, даже взгляда не поднимает, — Привезла карту памяти и зарядник, я фоток наделала. Хочешь посмотреть? Марк удивленно вскидывает брови, прекращает свое занятие. Что ж, общего между ними становится все больше — Лия, похоже, такой же трудоголик, как и он сам, только ее не останавливает даже хуевое состояние, она находит энергию на любимое дело, несмотря на все невзгоды. После первого визита Марк стал наведываться к ней каждый день, и это уже четвертый раз, когда он приходит, зная, что его действительно ждут. Лия оказалась не такой колючкой, напротив, крайне общительной и веселой, когда речь не заходила о хреновых периодах. Ей было явно приятно внимание в свою сторону без перехода за грань, потому она встречала его с неизменной улыбкой, раз за разом раскрываясь все больше и больше. Так Марк узнал, что она отучилась на дизайнера, но параллельно начала заниматься съемками, потому как этот вид деятельности привлекал ее больше. Первую камеру она купила с подработки официанткой, постепенно стала приобретать необходимую аппаратуру, и к моменту переезда в Питер уже имела все необходимое. Талантом Лия, кстати говоря, обделена не была тоже, из любопытства Марк выцыганил у нее инсту и пролистал весь ее профиль. Фотографии были классные — ёмкие, говорящие, яркие. Встретились даже снимки с концерта Макса Лазина в Москве, и их качество было на уровне. Вывезти лайв задача не из простых, и Лия с ней определенно справилась. — Показывай, — Марк опускается на кровать возле изголовья, матрас под его весом слегка прогибается, — Тебя выпустили из палаты что ли? — Я напросилась на прогулку, — невнятно бормочет Лия, тыкая кнопки, — Старые медсестры очень сердобольные, не смогли отказать. Неважно, короче, просто смотри. Она поворачивает к нему камеру и показывает полученные снимки. На первой залитый солнечным светом двор стационара, одинокая скамейка, на которой сидит молодой парень с сигаретой в зубах, говорящий по телефону. Ноги его поджаты к груди, из-под распахнутой куртки выглядывает больничная пижама, светлые волосы растрепаны, и сам он сонный, слегка помятый. Судя по всему, это было утро — ленивое, тягучее, почти теплое. В такие моменты хочется именно вот так: сидеть, курить, смотреть на чистое небо и говорить ни о чем. Словно мира вокруг не существует, только ты и голос на том конце провода. Быть одному, но не одиноким. Щелчок по кнопке, картинка сменяется. Снова солнце, но уже закатное, тот же двор, девушка в больничной робе на коленях обнимает маленькую девочку в ярко-голубой куртке. Она зарылась носом в ее рыжие волосы, руками прижала ближе к себе, и хватка ее такая крепкая, такая сильная, будто эти объятия последние. Рядом с ними стоит молодой парень, лица его не видно из-за маски, но глаза сияют какой-то доброй грустью. Марк присматривается к деталям, замечает на запястье девушки красный браслет, понимает все. Такие в Центре выдают больным из отделения онкологии в качестве идентификатора пациента, если вдруг ему станет плохо в одном из многочисленных коридоров. Он еще раз оценивает картинку перед глазами, чувствует невыносимую тоску. Если бы его попросили описать происходящее одним словом, он бы сказал, что это прощание. Самое настоящее. Дав Марку оценить фотографию, Лия показывает ему следующую. Эта уже не на улице, первый этаж больницы, совсем ещё юная медсестра стоит у подоконника и улыбается широко, глядя на белого кота по ту сторону стекла. А тот, будто чувствуя, что его снимают, тычет лапой по окну, словно выпрашивая впустить его. В его шерсти зарылись кусочки сухих листьев и веток, и выглядит он до невозможного живым, теплым, умоляющим о ласке. Марк сам не замечает, как его лице возникает улыбка, которая со следующим щелчком мгновенно меркнет. Немного смазанный снимок с коридора третьего этажа, сделанный явно тайно, но от этого не менее четко. Старый врач с потухшим взглядом в хирургическом фартуке, рукава, залитые кровью, в пальцах смятая маска. Он сполз по стенке, запрокинул голову к свету люминесцентной лампы, будто спрашивая о чем-то фонарного Бога. Трудно сказать, удачно ли прошла операция, но, если судить по опустошенному виду, исход оказался печальным. От фотографии веет отчаянием, горечью, бессилием. Неудачей, которая, возможно, стоила кому-то жизни. Марк гулко сглатывает, забирает из рук Лии фотоаппарат и выключает его. Ему сложно объяснить, что не так, но внутри него бушует слишком много эмоций, которым он не может дать название, и не все они положительные. Удивительно, но какие-то картинки вот так просто взбудоражили его сознание, заставили додумать историю, опираясь на детали, элементы, цвета. Потому что это не просто фотографии — это чьи-то жизни, чья-то боль и чья-то радость. Чей-то путь, что только начался или же подошёл к концу. Это целый мир, о котором не подозреваешь, находясь вдалеке от больницы. Лия осторожно тормошит Марка за плечо, заглядывает в лицо. В глазах ее плещется беспокойство. — Все в порядке? — она накрывает его холодную ладонь своей теплой, тихо уточняет, — Что-то случилось? — Нет, все в порядке, — Марк улыбается ей слегка натянуто, поднимается с места, отдавая фотик, — Просто ты очень ярко передала эмоции, я загрузился слегка. Но это круто, что у меня такая ответная реакция. Ты смогла зацепить внимание. — Брось, — Лия лишь отмахивается, прячет фотоаппарат в сумку и безучастно продолжает, — Просто в больнице все легко читается. Эмоции, чувства, даже мысли. Тут людям сложно врать, у них мало ресурсов. А вот с врачами другой вопрос, но и положение у них тоже другое. Так что моей заслуги тут почти нет. Просто поймала удачный момент. — Не принижай свои способности, — советует Марк, снова хватается за рюкзак, — Ты и правда сделала круто. Поэтому в награду тебе вот это. Договорив, он достает альбом и твердые карандаши, протягивает их опешившей Лие. Та с минуту смотрит на свой приз, будто опасаясь взять его в руки, но все же принимает и осторожно оглаживает жесткий переплет, проводя пальцем по самому краю. — Вау, — наконец, вздыхает она, глядя на альбом на своих коленях, — Ладно, ты смог удивить меня. Спасибо, я уже тыщу лет не рисовала. Даже странно как-то теперь. Марк лишь дарит ей слабую улыбку и кивает в знак того, что благодарности приняты. Идея подарить что-то Лие пришла спонтанно — он с вечера залетел к Порчи, что снова пытался написать свой лучший бит, и стал расспрашивать, чем можно порадовать девчонку дизайнера-фотографа-пациентку больнички. Дарио чуть не поперхнулся от подобного вопроса, он то все ещё придерживался мнения, что Марк подбивает клинья к Назару, но, вспомнив историю знакомства с Лией, поспешил помочь. И пока они совместными усилиями изучали сайты художественных магазинов, подгрести успели Мирон и Ваня, что поспешили присоединиться к не самому весёлому занятию. Вчетвером дело пошло лучше, хоть и споры касательно пользы от подгона не утихали, но к общему знаменателю выйти получилось. Как итог, Марк уехал от парней в состоянии абсолютного эмоционально покоя, и уже днём помчался в Центр, словно это самая важная задача. Быть может, так и есть, хоть и причин не наблюдается, но все это пустое. Лие нужен кто-то рядом, Марк этим кем-то может стать. И из-за чего бы все это не закрутилось, важнее, какой будет результат. Но покуда рано, поспешные выводы чаще приносят одно лишь разочарование. — Ты сегодня как-то рано, — роняет невпопад Лия, открывая альбом. Она подбирает нужный карандаш и принимается выводить какие-то линии на чистом листе, продолжая говорить. — На студию сегодня не нужно? Ее проницательность сравнима с проницательностью Порчи, не иначе. Марк умело скрывает свое удивление, делая вид, что следит за ее действиями, и пожимает плечами. — Федя выцыганил перерыв, мы не стали ему отказывать и пошли на уступки, — объясняет он не без удовольствия от сказанного, — Да и я считаю, что передышка нужна. В мерах разумного. — Или ты просто тянешь время, — Лия хмыкает, чертит два овала друг напротив друга, останавливается, возводя руку над эскизом, — Ты такой довольный, не потому что у тебя отдых, а потому что ты получил небольшую отсрочку. Я правильно понимаю? Марк поспешно отворачивается к окну, прячет взгляд. Ему не хочется быть пойманными с поличным, потому что слова Лии — чистая правда. Она имела честь (или несчастье?) узнать обо всех тонкостях во взаимоотношениях с Назаром, об опостылевшем тепло-холодно и танцах на краю. Вот так просто — на второй день Марк просто вывалил кучу информации ей на голову, а Лия приняла ее как данность. Без осуждения, чтения нотаций и негатива, искренне ценя оказанное с нихуя доверие. Даже советов раздавать не стала из чувства такта, но, судя по всему, оно себя исчерпало, и подошло время для задушевных и не очень разговоров. Вот только парадокс, Марк не самый лучший собеседник нынче. Что он может сказать? «Да, я, кажись, втрескался в человека, с которым у нас работа и несостыковка центров терморегуляции» или «У меня настолько гнилое прошлое, что я тупо ссу построить что-то нормальное с ним». Оба варианта настолько хреновые, что даже выбирать бесполезно. И на то тоже есть свои причины. За несколько дней непрерывной работы и бесконечного наблюдения Марк прикинул три варианта развития событий. Первый был самый ожидаемый — они с Назаром выпустят альбом, срубят бабок со стримингов, может, пару раз залетят к друг другу на концерты, а затем разбегутся по разные стороны. Потому что по факту их ничего не связывает: парочку фитов и один клип, на этом все. Соответственно, разойтись им не стоит ничего, потому подобный исход вполне возможен. Он не лучший для Марка, но слишком реалистичный, и его придется принять. Второй — у них что-то завяжется. Отношения ли, общение более близкое, дружба. В общем-то неважно, какой-то способ взаимодействия они найдут, и, уже исходя из него, Марк продолжит гнуть свою линию. Быть может, даже добьется своего, ведь каким бы идиотом он порой не был, знает — Назар пока ещё заинтересован. То ли в совместках, то ли в контакте, разобраться не выходит, но он тянется к Марку. С меньшей силой, с меньшим ранением, но от него исходит что-то такое, что люди называют симпатией. И на таком фундаменте можно построить что-то большее, о чем они оба пока ещё даже не подозревают. Третий — они не смогут распределить адекватно роли и погрязнут в неопределенности. Подобные мысли стали наклевываться в голове Марка после нахождения в обществе Феди. Его разговоров по телефону с Никой, спустя час с Андреем. Угловатой нежности в сторону первой, и грубой заботы по отношению ко второму. Федя буквально пытается усидеть на двух стульях, желая при этом только один, но какой именно, возможно, не знает даже он сам. А ведь от подобного никто не застрахован, это же обыкновенная история, и у Марка с Назаром может случиться такая же. Они сблизятся, притронутся к чему-то ранее недоступному, Назар будет награждён грязной правдой, после которой вероятно останется рядом, а дальше тупик. Он не уйдет, пока Марк не стабилизируется, возможно, будет поблизости ещё какое-то время, они даже смогут сыграть во что-то большее, чем мерзость, вот только этому цирку настанет конец. Кто-то из них не вывезет игры в одни ворота, кто-то из них найдет другого человека, но уйти они оба не смогут. Марк, потому что не отыщет сил отказаться от собственных желаний, Назар из-за фантомной ответственности. И в этой неразберихе, в которой рук и ног будет становиться все больше и больше, они и завязнут, как в желатине. Конечно, один окажется умнее, прекратит спектакль и свалит в закат, только никому от подобного лучше не будет. Человеческий фактор — чужая боль может причинить боль, если ты не лишён совести. А у них у обоих она, увы, имеется. Марк не отрицает вероятность любого из выстроенных в голове сценариев, даже если они отыграются с каким-то правками. Правда в том, что шанс на успех всего тридцать три процента, а это ничтожно мало. Ему невдомёк, как так вышло, что настрой «не сдохнуть» превратился в «добиться расположения», а если честно, то он себя просто устал терзать этим вопросом. Потому пустил все на самотёк в надежде, что из всего этого бреда получится что-то адекватное. Вот только Лия отчего-то решает не давать всему происходить естественным путем и вновь подаёт голос. — Разберись в себе, — она все продолжает что-то рисовать, но сгибает колени так, что альбома за ними не видно, — В смысле пойми, что тебе нужно на самом деле. Ты хочешь просто вылечиться или чего-то большего? — А у тебя есть вопросы попроще? — устало интересуется Марк, глядя на соседнюю пустую кровать, — Я понятия не имею, что мне нужно. Все и сразу, наверное. — Я спросила не это, — Лия усмехается, изгибая бровь в неодобрении, — Чего ты хочешь, а не что тебе нужно. Ну же, ты буквально строишь свою жизнь на словах, так скажи сейчас. Это проще, чем кажется. Марку не в кассу спорить с ней, у него просто нет аргументов. Если он вякнет что-то про здоровье, она уделает его на раз-два, если что-то про сложность взаимоотношений, просто приставит к стенке. В ней достаточно резкости, он успел понять, но и та оправдана стремлением быть честной. А вот этого как раз и не хватает — Марк запутался в попытке обмануть не только окружающих, но и себя, сбился, потерял ориентиры. Он знает, чего он хочет, но не может дать правильное определение. Оно вроде витает в воздухе, только поймать не выходит. Или он просто привык думать, что ответ не лежит на поверхности, что тоже ошибочно. — Я хочу жить, — безучастно отзывается Марк, поворачиваясь к собеседнице, — Пиздец, как хочу. Хочу вернуться в ресурсное состояние и ебашить свое музло, хочу писать, снимать и спать три часа в сутки из-за вечного движа. Хочу перестать мёрзнуть. Выбраться из этой ебучей ледяной клетки, наконец. — И все? — любопытствует Лия, склоняя голову вбок, — Музыка, вечный рейв и тепло? Больше ничего? — Чувства. Желательно взаимные. В оглушительной тишине Марк слышит, как по швам трещат его нервы. Он столько раз об этом думал, кучу раз прокручивал в мыслях, но ни разу не озвучивал вслух, словно это что-то позорное и порочное. Все оказалось проще — это почти недостижимое. Недостижимое — потому что он все ещё одной ногой в могиле, почти — потому что есть тот, кто может вытащить неосознанно, и при этом стать не только исцелением. Только во всех этих фигурах судьбы Марк вечно натыкается на острые углы, из чего делает вывод, что у него роль тупого. Такого же, как у Андрея, но с некоторыми изменениями. — Высокие цели, — неопределенно тянет Лия, выводя что-то карандашом на листе. Она тянется к своему телефону на полке, добавляет. — Но тебе не кажется, что в твоём плане есть небольшая неточность? — Конкретнее? — Я понимаю, почему ты не треплешься про побочки после стимуляторов, — осторожно начинает Лия, роясь в своем мобильнике, — Я бы тоже не стала. Но смотри, какая ерунда получается. Если у тебя что-то сложится с Назаром, то рано или поздно правда все равно вскроется. Ты не думаешь, что после такого он тебя бортанет? Сокрытие приравнивается ко лжи, и ты из этого говна уже не выберешься чистым. — А если я скажу ему, то он бортанет меня уже сейчас, — возражает Марк. Он уже слышал подобные доводы, знает, чем парировать. — Лия, Назар не альтруист и не мой истинный, он не погладит меня по голове за откровенность. Скорее всего он посчитает меня больным ублюдком и пошлет, ещё и прав окажется. Так что я предпочту держать при себе свои истории. Лия причитающе цокает языком, отрывает взгляд от альбома и улыбается так, словно ведёт диалог с неразумным ребенком. — А если он узнает обо всём потом, то пошлет тебя не за твое прошлое, а за враньё, — она выдерживает паузу и добивает, — Выбирать из двух зол бессмысленно, но размер потери может сильно отличаться. Подумай об этом. Истина ее слов вне сомнений, и от этого Марку становится моментально паршиво. Если признаться Назару сейчас, то он закончит все, не дав начаться, если позже, когда у них сложится что-то более серьезное, то он не простит молчания. Эта палка о двух концах, выбор действительно бесполезно делать, но есть и определенные плюсы в каждом. В первом случае Назар может оценить искренность и не действовать столь радикально, во втором может привязаться достаточно сильно и не обрывать все связи в силу возникновения взаимности. Судить сложно, каждый человек — чертова задачка с кучей переменных, и предугадать реакцию нереально. Марк понимает, но в привычной манере оценивает только негативный исход, забывая о существовании благополучного. Наверное, от того, что в его жизни последний случался редко. Он крепко задумывается, что ему делать теперь. Разумеется, до окончания работы над альбомом он не станет трепаться, чтобы не сбивать настрой ни себе, ни Назару, но рано или поздно студийные сессии подойдут к концу и придется что-то решать. Тут ещё и проклятый тур Назара, перед которым тоже творить хуйни не стоит, а потом несколько месяцев они будут порознь, и найти удачный момент за гранью реальности. Нужно все провернуть так, чтобы выбить себе времени до полного восстановления в случае провала и чтобы не сделать хуже перед важными событиями. Тут необходим долгий, кропотливый анализ, на который у Марка просто-напросто нет ресурсов. Пора просить о помощи у более сведущих. — Я посоветуюсь с Мироном, — озвучивает он вслух пришедшую к нему мысль, — Он шарит во всей этой социальной хуйне, наверняка посоветует что-то дельное. Сам я наворочу делов. — Только ответственность на других не перекладывай, — подмечает Лия, срисовывая что-то с экрана телефона, а затем неожиданно переключается на другую тему и спрашивает, — Как называется ваш совместный альбом? — Чего? — Ну какое название у вашего альбома, — она отрывает взгляд от листа бумаги и смотрит с ожиданием, — Вы уже придумали? — У нас ещё не всё готово, чтобы думать про название, — Марк пожимает плечами, они действительно даже не прикидывали, как именовать их детище, — Это придется оставить напоследок, когда Федя будет сводить и местерить все. За неделю, думаю, что-нибудь придумаем. — Жаль, — Лия вздыхает, откладывает телефон в сторону и поворачивает к Марку альбом, — Так бы я смогла закончить сейчас, но придётся оставить на потом. Он принимает из ее рук эскиз, удивленно присвистывает. За то время, что они говорили, она успела нарисовать их с Назаром. Марк справа смотрит вниз, его футболка заштрихована черным, на шее цепи. Слева непосредственно Назар, его голова немного опущена вниз, и, какая ирония, он в белой футболке. Они словно противоположности, но дополняющие друг друга, находящиеся на одной волне. Набросок выглядит и впрямь круто, и у Марка возникает любопытная идея, которую вполне можно реализовать. — Слушай, а ты ведь в электронном формате сможешь сделать такой визуал? — получив неуверенный кивок, он расплывается в улыбке, — Если сделаешь в цвете, то я предложу Назару использовать, как обложку. Мы все равно вряд ли будем искать художника, а тут реально классная работа. Что думаешь? — Если Назар не будет против, то можно, — осторожно соглашается Лия, забирая альбом обратно, — Мне понадобится пару дней, чтобы довести до идеала, и название альбома. Я бы его снизу добавила, а то пусто выходит как-то. — Решено, — заключает Марк, хлопая себя по коленям, — Завтра же поговорю с Назаром. Тебе что-нибудь нужно привезти, чтобы ты могла закончить? — Напиши песню, в которой сможешь во всем признаться. Он замирает в оцепенении, непонимающе пялясь на Лию. Запрос, мягко говоря, нестандартный, и выполнить его действительно сложно. Да и как вообще можно записать трек, в котором будет звучать признание? Это небезопасно и необдуманно, а каким бы порой дебилом Марк не был, он не готов похоронить ни свою репутацию, ни свое общение с Назаром. Чтобы так легко говорить о наболевшем, нужно крепко стоять на ногах, чего, к сожалению, пока ещё нет. Да и будет ли вовсе, большой вопрос. — Я имею ввиду завуалированно, — спешно объясняет Лия, догадываясь, что слова ее прозвучали неоднозначно, — Через образы, какие-то метафоры. Так, чтобы каждый понял текст по-своему, но правду знал только ты. Это может помочь хотя бы немного. — Помочь в чем? — В потребности выговориться. Выстрел Лии, сделанный ею наугад, попадает прямо в цель, и Марк улыбается, словно умалишённый. Ну конечно, он же сам говорил Назару, что хочет сделать искренность необличающей, а у них как раз осталась одна дорожка, которая все ждет своего часа. Она подходит, как ни одна другая — звучание меланхоличное, несколько печальное, навевает признаться в чем-то личном, не переходя за безопасную грань. К тому же Лия права, все можно спрятать под образами и оборотами так, что ни одна душа не поймет, о чём идёт речь. Идеальное преступление — спрятать важное на виду. — Я подумаю, что с этим можно сделать, — кивает Марк, собирая в кучу ошмётки мыслей, — Будет тебе песня. — Вот и договорились. Лия дарит в ответ солнечную улыбку, хочет сказать что-то ещё, но телефон ее начинает пищать, на экране высвечивается оповещение о том, что подошло время идти на процедуру, и она понуро отключает его, скидывая с себя одеяло. — Мне пора во второй корпус, — она поднимает взгляд на Марка и почти умоляюще спрашивает, — Ты придёшь завтра? — Разумеется, — успокаивает он ее, поднимаясь со своего места, — Напиши, если тебе что-то понадобится, я привезу. — Спасибо. Пока Лия встаёт и поправляет смятую больничную одежду, Марк подбирает свой рюкзак, коротко прощается и выскальзывает за дверь. Он спускается вниз, выходит с территории стационара и прикуривает сигарету, глядя на облака, плывущие по небу. День фактически полностью свободен, и было бы неплохо потратить его с пользой, но идей фактически нет. Вспоминается данное Маше обещание, Марк раздумывает с минуту, а после тянется к своему мобильнику, чтобы набрать Диму. Раз уж у него тайм-аут, пора уделить время самым близким людям.