Ледяная клетка

Все последующие дни летят один за другим — Лия быстро рисует обложку, руководствуясь Марковым «делай на свой вкус, я тебе доверяю», после чего на площадки выходит «Подарок» и затравка вместе с ним из разряда «скоро будет кое-что ещё», Дима постепенно накидывает список туровых городов, подключая к этой задаче ещё и Машу, и Марк теряется в ворохе событий. Они с Назаром все ещё зависают вместе каждый божий день, заканчивая в спешке работу над альбомом, но, когда Федя, собрав весь полученный материал, запирается на квартире и берется за мастеринг на домашней студии, неожиданно выясняется, что они на финишной прямой. Илья назначает встречу в офисе на десять утра в понедельник, желает хороших выходных и исчезает из сети, а Марк так и пялится на его сообщение, не понимая, что делать теперь. Он успел привыкнуть к бешеному темпу жизни — стационар, студия, бухло, встречи с Мироном и Ваней, стучащийся в личку Порчи, разговоры по фейстайму с Лией. И оглушающее ощущение пустоты накрывает его с головой в ту же секунду, как за Федей захлопывается дверь, и в студии Марк остаётся один на один с валяющимся на диване Назаром. Что теперь? Вопрос не срывается с губ, но жужжит в голове, подобно назойливой мухе, и не даёт покоя. — Какие планы на выходные? — внезапно спрашивает Назар, поднимаясь со своего места. Он проходится по помещению, разминая затекшие мышцы, потягивается. — В больничке тусить будешь? — Я себя там лишним чувствую, — честно признается Марк, пожимая плечами, — У Лии теперь зависает либо Мирон, либо Ваня. Они даже Порчи с Женей привлекли, так что народу слишком много. Не хочу способствовать созданию толпы. — Врачи разрешили ей поехать? — Прикинь. Действительно было смело ожидать, что кто-то пустит Лию кататься в холодное время года по стране в бронике, но дипломатичность Мирона и коммуникативные способности Жени сотворили чудо. Как итог — консилиум решил дать добро, но при условии соблюдения всех рекомендаций. Ваня от таких новостей чуть не описался от восторга по словам Порчи, который тоже присутствовал в тот момент в Центре. — Тогда чем займёшься? — не сдается Назар, подходя ближе, — Бар, клуб и симпатичная девчонка? — Кровать, — отзывается Марк, упорно игнорируя мысль о том, что это очередное проявление скрытой ревности, — Но без девчонки. Здоровый сон, и ничего больше. А ты? — Аналогично. Повисает молчание, слышится тихий треск из невыключенных колонок, оранжевая лампочка мигает, готовая вот-вот сгореть. Марк не понимает, что ему говорить и что делать, и его это сбивает с толку. За полтора месяца он успел свыкнуться с тем, что каждый божий день насыщеннее прежнего, что нужно куда-то бежать, ехать, что-то срочно решать, писать и снимать, а теперь вдруг наступил момент передышки, но способов ее правильного использования не наблюдается. Что хуже, он не знает, о чем базарить с Назаром, ведь они обсудили все, что только можно, начиная от самочувствия Лии и заканчивая примерным расписанием тура. Все светские и рабочие темы себя явно исчерпали, а чтобы перейти на личные, им нужно либо набухаться, либо поймать общую волну. Ни первого, ни второго, увы, пока нет. Марк было открывает рот, чтобы уточнить, не хочет ли Назар сгонять выпить, но тот опережает его и первый прерывает тишину. — Слушай, мэн, я тут подумал, — неуверенно начинает он, взвешивая каждое сказанное слово, — Один чувак знакомый не так давно в Мурманск гонял, они снимали че-то, чуть слюнями не захлебнулся, пока рассказывал, как там заебато. Не хочешь съездить? — В Мурманск? — глупо переспрашивает Марк, — А че там такого? — В Териберке можно посмотреть на северное сияние, — объясняет Назар, расплываясь в непрочной улыбке, — Там ещё причалы крутые, само по себе место охуенное. Да и в городе можно будет потусить, развеяться немного. Чё думаешь? А Марк нихуя и не думает, у него словно в голове возникает эта обезьяна с тарелками, что оглушает собственные мысли и стук сердца, учащающийся с каждой секундой. Если он все правильно понял остатками своих скудных мозгов, то Назар предлагает ему вместе провести выходные. И не абы где, а, блять, за Полярным кругом. В северном аду, там, куда люди в здравом уме не едут по собственному желанию, чтобы просто увидеть своими глазами уникальное природное явление. Но он зовёт с собой в это мини-путешествие и так очевидно ждёт ответа, что отказать за гранью реального. Даже если бы Назар сказал, что они поедут на Антарктиду кормить пингвинов, Марк на следующий день бы уже стоял в полном обмундировании с рюкзаком, набитым анчоусами. Или чем там вообще питаются пингвины? Креветками? Так, эти бестолковые размышления сейчас совсем не в тему. Прочистив горло, Марк осторожно уточняет. — Тебя кто-то позвал или… — он осекается, обдумывая, как правильно все узнать. Не хотелось бы, чтобы со стороны выглядело так, будто он согласен на что угодно, но и проявить интерес кажется нужным. Только тусить в незнакомой компании не хочется, а чисто вдвоём… Слишком большие запросы. — Кто едет то? — Я и ты, — усмехается Назар, — Если, конечно, ты не против. Раз планов все равно нет, то хули не сгонять? Потом уже не получится, из графика выпадать нельзя, а ща есть возможность. Поедешь? В этом вопросе Марку чудится какой-то тайный смысл, и в памяти всплывает Федино «пока ещё поезд не уехал». У него есть буквально пару мгновений на раздумья: не повернуться ли спиной к такому шансу. Который, возможно, и не представится больше, и хоть они и собираются в царство мороза, ледники могут растаять. Либо действие, либо побег, а Марк действительно устал удирать от того, с чем стоит встретиться лицом к лицу. И больше крысиные бега не имеют прежней привлекательности, напротив, их давно пора оставить позади. — Поеду, — подтверждает он, принимая окончательное решение. Неважно, чем все это обернется, риск любит смелых. А Марк всегда выбирал танцы на краю, ведь только так чувствовал себя по-настоящему живым. — Но нам надо вернуться до понедельника, помнишь? Илья ждёт в десять в Букинге. — А, бля, — Назар вздыхает, достает из кармана джинс телефон и лезет в браузер, — Тогда я поищу билеты на завтрашнее утро, а обратные на утро понедельника. Возможно, нам придется из Пулково ехать сразу в офис. Не проблема? — Вообще нет, — Марк улыбается, в животе у него разливается тепло, хотя он ничего не пил, — Ща, я Диме отзвоню, предупрежу. А то потеряет ещё и забьет тревогу. Под согласное угуканье Назара он выскальзывает на улицу, не удосужившись надеть на себя куртку, набирает нужный номер и прикладывает мобильник к уху. Идут гудки, в такт им с крыши падают крупные дождевые капли, разбивающиеся об асфальт, а затем голос на том конце провода недовольно интересуется, что опять произошло. — Если ты валяешься где-то бухой, то я на все выходные запру тебя у нас и буду кормить одним активированным углем, — предупреждает Дима, в красках обрисовывая не самую радужную перспективу, — И сердобольность Маши тебя не спасет, имей ввиду. — Я трезвый, в ясном уме и твердой памяти, — заверяет его Марк, протягивая распахнутую ладонь за карниз. На нее падает пару крупных капель, что холодят разгоряченную кожу, контакт этот возвращает ощущение реальности происходящего. — Дим, тут такое дело. Мы с Назаром решили на выходных сгонять в Мурманск, так что не теряй. Постараюсь отвечать, но там могут быть траблы со связью, потому не бей тревогу раньше времени. В понедельник будем в офисе, как и договаривались. Дима молчит, шумно дышит в трубку, явно раздумывая, все ли у его друга в порядке, или пора сводить его к врачу. Разумеется, его ступор понятен, когда прилетают с нихуя подобные новости, начинаешь сомневаться в адекватности окружающих и даже самого себя. Но за много лет он уже привык к подобным приколам со стороны Марка, потому не берется закидывать вопросами и советами, лишь уточняет важные на его взгляд детали. — Скинь мне билеты туда и обратно, я тебе перед вылетом буду звонить, чтобы ты ниче не проспал как всегда, — распоряжается Дима деловым тоном, — И напиши, где конкретно остановитесь, на всякий случай, мне так спокойнее. Это во-первых. Во-вторых, если у тебя остались колеса Мирона, то возьми их с собой от греха подальше, я не смогу быстро приехать, если тебя накроет. И ещё — пожалуйста, блять, не ищи приключений на задницу. Бухай, кури, ебись, смотри на северное сияние, или че вы там делать собрались, но так, чтобы мне не пришлось лететь в Мурманск и доставать тебя из какой-нибудь дыры. Все понял? — Да, мам, — Марк гнет губы в улыбке, представляя, как Дима закатывает глаза, и чуть серьёзнее добавляет, — Обещаю без хуйни. Колеса возьму, билеты и адреса кину, за твое здоровье выпью. И без шуток — спасибо, Димон. Сам знаешь, за что. — Ой, ладно тебе, — Дима ворчит в трубку, но по голосу его слышно, что он теперь тоже улыбается, — Давай, вернись живым в Питер. Мирона я предупрежу если чё, так что отдыхай. На связи. — Добро. Звонок прерывается, Марк блокирует мобилу, глубоко вдыхает тяжёлый и влажный воздух. Ещё немного, и он будет дальше, чем за тысячу километров отсюда, в морозной сказке, но согретый и не один. Совсем чуть-чуть, и будет что-то такое, что определенно изменит дальнейшее развитие событий, Марк чувствует. Сам не знает, откуда в нем эта уверенность, но она настолько крепкая, что нет никаких сомнений — новый день принесет что-то хорошее. Определенно принесет. Постояв ещё с пару минут, Марк идёт обратно, заходит внутрь, но на пороге натыкается на Назара, рвущегося наружу. Он останавливается в дверях, требовательно протягивает руку и начинает тараторить. — Паспорт свой давай быстро или ищи фотку, надо успеть взять билеты. — Последние что ли? — спрашивает Марк, подойдя к вешалке. Он достает из внутреннего кармана плаща документы, отдает их Назару. — Завтра утром или когда? — Сегодня, — отзывается тот, вбивая в телефоне данные Марка. Останавливается на мгновение, вскидывает взгляд и заговорщически улыбается, смотря исподлобья. — Через восемь часов будем в Мурманске, так что готовься собирать вещи. Мы едем покорять ебаный север.

***

Самолёт приземляется в Мурмашах к часу ночи, за окном непроглядная тьма, из иллюминатора виднеются лишь огни аэропорта и подсвеченные взлетно-посадочные полосы. Марк лениво наблюдает за тем, как пассажиры суетливо собирают свои вещи, вытягивает ноги, разминает затекшую шею. Ему безумно хочется спать, и глаза уже слипаются, но он не видит смысла торопиться покинуть борт, чтобы попасть в кучу таких же сонных, неповоротливых тел, толкающих друг друга локтями и плечами. Зачем вообще так рано начинать собираться, если ты в любом случае покинешь судно? Спешка в таких вопросах ни к чему, особенно если тебе не нужно успеть на другой рейс. Назар с ним, кажется, солидарен. — Бля, прилетели что ли? — он снимает с себя наушники, отстегивает ремень безопасности и оглядывается по сторонам, почесывая лопатку, зевает, — Таксу надо будет поймать, нам где-то километров двадцать до города ехать. — Поймаем, — сонно отзывается Марк, протирая глаза, в которых будто песка насыпали, — Ща все выйдут только, не хочу в толпу залетать. В ответ он слышит лишь угуканье, после которого Назар неспешно принимается закидывать свои вещи в рюкзак и доставать из-под сиденья спортивную сумку. Спустя полчаса они уже стоят на улице, дубак нереальный, отчего на ресницах и бровях оседает заледеневший воздух, окрашивая их в белый цвет. Лицо и руки жжет от холода, ветер ползет под ворот куртки, вынуждая чуть ли не стонать, но Марк стоически терпит, выглядывая свободную машину. Назару то похуй, он итак тепла не чувствует, стоит себе спокойно, набирая сообщение Феде, а Марк вот опасается, что в Питер вместо него приедет ебаная сосулька, потому что не получить обморожение в таких условиях — как минимум задача не из простых. И на что он только согласился, ёб твою мать. — Вон только приехал, — говорит Назар, указывая головой в сторону старой Тойоты, из которой высаживаются пассажиры следующего рейса, — Пошли, а то ты околеешь. Не дожидаясь ответа, он поправляет на плече спортивную сумку, прется к парковке. Марк послушно следует за ним, проклиная себя за то, что вообще поддался недолгим уговорам, но, как только оказывается в теплом салоне, сменяет гнев на милость и растекается на заднем сиденье. Вспоминается, что надо отписаться Диме, сказать, что долетели и все в порядке, но он решает сделать это уже в отеле, потому что пальцы сейчас его совсем не слушаются. Кое-как пристегнув ремень, Марк плотнее закутывается в куртку и прикрывает глаза, где-то на периферии сознания слыша разговор Назара с водителем, но не улавливает его сути. Похуй, абсолютно плевать, о чем они там пиздят, пусть хоть раскрывают все тайны мира, лишь бы доехать быстрее. Машина трогается с места и несётся по заснеженной трассе, пока из динамика тихо поет Кипелов. Марк не замечает сам, как проваливается в сон. Ему снится зимний Саутенд, пустой пирс и летающие низко над водой чайки, их крики — это единственные звуки во всей округе, не считая шума моря, разбивающего свои волны о каменистый берег. Людей нет, те будто вымерли, будто исчезли со всей планеты в ходе распространения какого-то страшного вируса, но Марка этот факт отчего-то не пугает. Пугает другое — он не один, только вот присутствие человека, что стоит рядом с ним, его не радует. В груди начинает свербеть. — Что ты тут делаешь? — почти беззвучно спрашивает он, словно громкость выкрутили на минимум и с его голоса тоже, оставив весь мир в оглушительной тишине. Она не сразу отвечает ему. Подставляет лицо, покрытое стайкой бледных веснушек под морской ветер, запускает тонкие пальцы в светлые волосы, поправляя сбившуюся прическу, делает глубокий вдох. Она выглядит совсем иначе, не так, как в их последнюю встречу: свободной от всех тех оков, что оплетали ее хрупкие запястья, спокойной, тихой. Марк шумно сглатывает, рассматривая ее родинки на ключицах, выглядывающие из-под распахнутого пальто, ее тонкие губы, растянувшиеся в расслабленной улыбке, дрожащие веки. Ему дико, ведь он запомнил ее совсем другой, и последний образ ее, приходящий к нему в ночных кошмарах, всегда ассоциировался с отчаянием, страхом и болью. А сейчас ничего из этого, совсем ничего. Она выглядит совсем иначе, ведь выглядит живой. — Стою, — ее голос такой же, как и много лет назад, нежный, похожий на перелив струн. Марк вздрагивает, понимая неожиданно, что не слышал его очень давно. Настолько, что успел позабыть, как он звучит. Она тем временем продолжает. — И если честно, то не хочу тебя здесь видеть. Тебе тут не место. — Правда? — Марк гнет бровь в вопросе, происходящее сбивает его с толку, но от того, насколько близко она находится, шарашит и плющит. Да так, что ноги прирастают к одному месту, и спросить, в чем дело, притронуться к ней или уйти, не хватает сил. Не хватает смелости. — С каких пор ты решаешь за меня, где мое место? — Я ничего здесь не решаю, — она вздыхает и открывает глаза. Взгляд черного кварца пригвождает, лишает всякой воли, заставляет смотреть в ответ. Смотреть и думать, как же давно он погас навсегда. — Знаешь, ты изменился за столько лет. Счастье тебе к лицу. Нет никакого счастья, проносится в голове у Марка, нет и не было, потому он все ещё умирает, потому что он все ещё чувствует послевкусие того греха, потому что он все ещё помнит. До малейшей детали, каждую ночь, пропитанную горем и отчаянием, отчаянием и горем, страхом, от которого некуда бежать, ебаной болью. Разрастающейся в груди сорняком, монолитной, крепкой, неизменной. Не уходящей даже после колес и порошков, даже после четвертого бара и третьей подруги за ночь. Даже после стольких лет. После пяти чёртовых лет, двух стран и тысячи событий. — Я тот же, просто новая обложка, — он опускает голову, в горле встаёт ком, признание само слетает с губ. — Блять, я думал, что смог отпустить тебя, а нет, нихуя. Ты все та же непреложная истина, как и говорила. — Разве? — она улыбается, сука, улыбается так, будто все это для нее одна большая шутка. — Нет, Маркас, не ври себе. Ты уже очень давно не видишь во мне то, что видел тогда. Я всего лишь образ из прошлого. Из твоей прошлой жизни. — Тогда какого хрена жизнь новая, а боль прежняя? — Марк с нажимом трёт лицо, от бессильной злости трясутся руки. Зачем она пришла, зачем снова явилась. Он же сделал все, чтобы забыть, чтобы отрезать эти пути назад и не вспоминать, не помнить. — Почему я ее все ещё чувствую? Она молчит. Прячет ладони в карманах черного пальто, вскидывает голову к серому небу, будто выискивая там ответ на его вопросы, но не находит. Затем снова смотрит в упор, оплетает тёплыми на удивлениями пальцами запястье и тянет за собой, отходя к краю берега. Марк послушно идёт за ней, у него нет сил сопротивляться. У него не осталось ничего, только ее голос. Настоящий, как будто настоящий. — Потому что размер боли не меняется, — изрекает она, останавливаясь у самой кромки ледяной воды. Море стало беспокойным, плещется волнами и усеивает брызгами камни, словно чувствуя эмоции людей. — Она остаётся прежней, с этим ничего не поделать. Но меняешься ты. Ты растешь вокруг боли, и она уже не кажется такой большой. Однажды наступит момент, и ты вовсе о ней позабудешь. Я даю тебе слово, Маркас. Даю тебе слово. — А если нет? — Мне больше нет нужды лгать тебе, — она становится напротив, кладет руки ему на грудь и, улыбнувшись как-то надломленно, шепчет, — Прощай. В следующую секунду она с силой толкает его в воду, Марк пятится, падает на острые камни и в ужасе задирает голову, когда огромная волна оказывается над ним и накрывает целиком, погружая в густую тьму. Последнее, что он видит перед тем, как море забирает его в свои объятия, это то, как она стирает с щек слезы, продолжая смотреть ему прямо в глаза. С судорожным вздохом Марк резко просыпается и подаётся вперёд, отчего ремень безопасности передавливает ему шею. Он оглядывается по сторонам, рядом спит Назар, за окном тьма, из динамика уже только одни шумы. Вроде все спокойно, но тревога не отпускает отчего-то, и Марк наклоняется ближе к водителю, чтобы спросить, далеко ли им ещё ехать, и замечает, что тот задремал. Он, сука, уснул за рулём, пока они мчатся по оживленной трассе на скорости свыше ста километров в час. Прекрасное начало путешествия, блять. — Эй, подъем, — Марк тормошит водителя за плечо, вынуждая проснуться, шипит, — Мы сейчас превратимся в фарш, если вы не возьмёте обратно в руки баранку. — А? — сонно откликается тот. В следующую секунду в опасной близости от их машины пролетает фура. — Твою ж мать! Он хватает руль, вцепившись в него до побеления костяшек, выравнивает движение. Марк облегченно выдыхает, только сердце внутри все равно заходится и стучит где-то под горлом, в глазах немного рябит от осознания, что они могли попасть в аварию и погибнуть. Но больше тревожит то, что ему снилась она в столь непривычном виде. И понимание — ее слова о том, что ему ещё рано, означали, что он мог попасть к ней. Марк никогда не был из тех, кто верит в существование вещих снов, но сейчас просто-напросто не может отрицать очевидного. Она выгнала его, он спасся. Господи, ну что за пиздец. Назар побоку начинает ёрзать, выискивая более удобное положение, как-то неловко сползает по спинке сиденья и опускает свою голову на плечо Марка. Тот даже дыхание задерживает от неожиданности, не шевелится, лишь кидает беглый взгляд на улицу. Такси стремительно приближается к городу, уже виднеются его ночные огни и слабое свечение неба. Пора бы уже всем очнуться, скоро они будут у отеля, но Марк не решается растормошить Назара. Черт с ним, ещё две минуты, пока он настолько близко, можно пренебречь многим. Абсолютно всем. Прикрывая глаза, Марку снова мерещится ее образ на берегу моря, но ни боли, ни страха он не чувствует. Она, кажется, всё-таки права — момент, когда все окончательно позабудется, рано или поздно настанет. И почему-то думается, что настанет он совсем скоро.

***

— Ты либо сейчас встанешь, либо я тебя сам подниму, — предупреждает Назар, — Считаю до трёх. Марк накрывает голову одеялом, разворачивается на другой бок и упорно игнорирует нарушителя такого долгожданного, крепкого сна. — Раз. Нет, он на это не поведется. Ничего ему Назар не сделает, черта с два, время ещё раннее, и вставать сейчас — преступление и самая большая ошибка. Убеждает себя Марк в этом больше, чем верит. — Два. Голос по ощущениям становится ближе, угрожающе ближе, но это все ещё не является причиной подняться с такой мягкой кровати и отправиться на улицу, где лютует холод и идёт снег, несмотря на то, что на календаре все ещё октябрь. Вот в этом Марк уже точно уверен. — Три. Окей, ты сам напросился. В следующую секунду Назар приземляется своей худой задницей сверху, принимается стягивать одеяло с Марка и таскать его по постели из стороны в сторону. Тот от неожиданности чуть не вскрикивает, чужая холодная ладонь проезжается по горячей коже на плече и оставляет невидимый ожог. Ладно, он ошибся, Назар действительно готов претворить свои слова в жизнь, но кое-где все же просчитался. Марк замирает на мгновение и, когда соперник теряет бдительность, валит его на кровать, нависая сверху. Боже, ну что за наивность, повелся, как ребенок. — Не твоя весовая категория, — хмыкает он, сжимая в руке запястье Назара, — Если уж хочешь поиграть в воспитателя, то выбирай методы эффективнее. Может, хоть тогда немного повезет. — Ты меня недооцениваешь, — довольная ухмылка в ответ, — Я своего добиваюсь в любом случае. Начинается возня, Назар пытается вернуть себе главенство, ёрзает, лягает в бедро и, воспользовавшись заминкой, снова оказывается сверху. Он упирается коленями в матрас, тянется за подушкой и, схватив ее, бьёт по голове. Немного дезориентированный Марк все равно быстро выстраивает план действий и выдергивает подушку из чужих рук, после чего замахивается ею. Назар теряется, но не успевает издать и звука, как снова оказывается на спине, прижатый сверху весом тела оппонента. Он ещё пытается выбраться, дёргается и шумно дышит, матерясь сквозь зубы, но результата не добивается, потому застывает в одной позе. Марка кроет. Конкретно так, ведь он даже не сразу улавливает, что схватка подошла к концу. Размазывает нехило от одной только мысли, что лицо Назара прямо напротив, буквально в паре дюймов, и если податься вперёд, то можно поймать зубами серьгу в его носу. А затем спуститься чуть ниже, к приоткрытым губам, и… Получить, возможно, по ебалу за все эти пидорские намерения, и вместе с тем потерять абсолютно все. Но от дикого желания переступить за черту, зайти дальше дозволенного даже становится сухо во рту, и Марк гулко сглатывает, силясь унять шторм из эмоций, беснующихся в груди. К тому же Назар совсем не помогает, смотрит в упор, словно ожидая, что будет дальше, и едва заметно шевелит пальцами. Он уже не вырывается, только лежит и прожигает взглядом, грудная клетка его вздымается из-за излишней физической нагрузки. Марку стоит огромных усилий принять правильное решение и отвернуться в сторону, а затем и вовсе отпустить своего узника из слишком тесных объятий. Ссыкло, блять, в чистом виде ссыкло. Но на кону слишком много, чтобы так легко пойти на смелость. — Будем считать, что у нас ничья, — Назар первый прерывает неловкое молчание, садится рядом, свесив ноги вниз, и будничным тоном заявляет, — Пока ты дрых, я нашел водилу одного, он нас свозит до Териберки, даже экскурсию проведет. Но выдвигаться уже через два часа, так что собирайся шустрее. И оденься потеплее, там холодно. — Время двенадцать дня, — говорит Марк, сверяясь с часами на стене, неверяще спрашивает, — Ты реально после перелета умудрился встать с утра и найти нам какого-то мужика, чтобы он отвез нас? Ты вообще отдыхаешь? Назар в ответ пожимает плечами. — Я привык просыпаться, когда темно, и засыпать, когда темно, — признается он, — Так что мне нормально. Да и сюда я тебя потащил как раз для того, чтобы отдохнуть, поэтому не обламывай мои планы и поднимай свою задницу. Позавтракаем, соберёмся и двинем. — Надеюсь, в твои планы входит бухло вечером. — Посмотрим на твое поведение. Не успевает Марк возмутиться, как Назар встает с его кровати и отходит к своей. По какому-то счастливому стечению обстоятельств свободных одиночных номеров в отеле не нашлось, только один на двоих, потому они и завались сюда сразу после того, как приехали из аэропорта, и моментально вырубились. И этот опыт Марк считает для себя по-настоящему невероятным — засыпать в тепле, зная, что к утру эффект не прекратится. Подобное раньше случалось, когда он отключался под стимуляторами, но разница все же очевидна. Тогда с утра ему было холодно, и от боли в суставах хотелось выть, а сейчас ему прекрасно. Если не брать во внимание факт произошедшего пару минут назад, но грузить себя с самого начала нового дня противозаконно. Потому Марк поднимается с места и плетется в ванную, чтобы привести себя в порядок. Спустя два часа они уже закидывают сумки в багажник скрипучего Ниссана и отправляются в путешествие по Мурманску, решая отложить поездку на Териберку на послеобеденное время. Витя, так зовут водителя, колесит по городу, рассказывая о жизни в этом северном аду. Про сугробы в июне, «зимние» рыбалки в апреле и вонь на всю округу, когда на заводе по переработке рыбных отходов проводят проветривание. Он курит в окно, морщась от слепящего солнца, ведёт беседу спокойно и плавно. Узнав, что его сегодняшние клиенты приехали из Питера, Витя лишь беззлобно усмехается. — Были у меня как-то одни из Ленинграда, — неспешно рассказывает он, останавливаясь на светофоре, — Все убеждали, что там такие же белые ночи. Хрень все это. Вот здесь, здесь да, другое дело. Вы зачем приехали то? На северное сияние небось посмотреть? — Вроде того, — соглашается Назар, откручивая крышку захваченного с собой термоса с чаем, — Спонтанно решили как-то, вот и рванули. Вы местный, получается? — А то, — Витя улыбается во все зубы, отчего вокруг его глаз возникает сеть морщинок, — Все пятьдесят три года тут живу. По молодости звали в Ленинград, от тоже техникума отправляли, но я отказался. Долго потом думал, зачем остался в дыре этой, а сейчас вообще не жалею. Кольский только на первый взгляд такой враждебный, а узнаешь чуть ближе, и уезжать уже не хочется. Хорошо тут у нас. — А почему отказались? — Марк принимает из рук Назара крышку, кивает благодарно и прихлебывает горячего чая. Хоть в машине и на полную работает печка, это мало помогает хоть немного согреться. — Не сложилось? — Да как бы я уехал? — удивляется Витя, дёргая ручник на себя. Машина трогается с места, направляясь к центру города. — Тут же все: и родня, и друзья, и работа. Да и невеста у меня тогда уже была, свадьба на носу. Это ваше поколение легко с места на место скачет, столицы покорять едет, а мы люди оседлые. Где родились, там и умираем. Живём тихонько, семьи строим, детей растим. Вот вы, молодежь, женат кто из вас? А у меня в вашем возрасте дочка уже пешком под стол ходила. То-то же. Марк бегло переглядывается с Назаром, с трудом сдерживает смешок. Неясно, что конкретно так веселит — понимание, что они оба абсолютно не готовы к детям, потому как приоритеты у них расставлены иначе, или то, что взрослое поколение так яро отстаивает семейные ценности. Впрочем, это и неважно вовсе, Витя не читает нотаций и не гнет свою линию, а лишь высказывает свою точку зрения в достаточно спокойной форме. Веет от него какой-то добротой, не зря говорят, что люди с севера совсем иные. Есть в них душевность, неуловимое ощущение, что они родные, даже если встречаются на пути впервые. И вот благодаря им, наверное, не пропадает вера в человечность и благодетель. Они катаются по дневному Мурманску под неспешные беседы, осматривают вблизи знаменитый ледокол имени Ленина, заезжают на Кольский залив, где Марк делает пару фотографий для своих, затем отправляются пообедать и продолжают свой путь. За окном мелькают огромная гостиница «Арктика», мемориалы, храмы и океанариум. Город, такой холодный из-за климата и такой теплый из-за приема, оставляет неизгладимое впечатление. Марк ловит себя на мысли, что вот здесь реально самая северная точка огромной и необъятной страны, это все ещё Россия, но другая, со своей атмосферой и историей. Тут намного тише, нет спешки, которая присуща столицам, нет шума и гомона, нет вечного лютого рейва. Благодать в чистом виде, отличная возможность выдохнуть, притормозить, оглянуться вокруг, чтобы понять — погоня за недостижимым бессмысленна, за ней упускается что-то поистине ценное. За ней упускается собственная жизнь. По пути на Териберку, куда они выдвигаются уже ближе к пяти вечера, Назар внезапно вырубается, отвернувшись к окну. Марк не рискует его будить, с мрачным удовольствием отмечая, что ему откровенно пиздели про отсутствие усталости, пересаживается на переднее сиденье и вполголоса продолжает беседовать с Витей, который вслед за ним начинает говорить тише и выключает радио, дабы не сильно шуметь. — Печку прибавить? — учтиво интересуется он, не отрывая взгляда от дороги. На улице начинает смеркаться. — Небось продрог весь, ветрище сегодня, что надо. Ты не стесняйся, говори. — Да все в порядке, — отзывается Марк с улыбкой, любопытствует, — А с чего вы решили, что я замёрз? Вроде не выгляжу младше восемнадцати, чтобы центр терморегуляции работал нормально. — Дрожишь, — просто отвечает Витя, дергая уголками рта вверх, — Таких сразу видно у нас, тяжело им, климат все же суровый. Лекарства что ли принимаешь? Марк не сразу находится с ответом. С одной стороны, можно и сказать, будто он действительно на колесах, родился изначально без связи, все равно с Витей из больше никогда не столкнет, так какая разница. Но с другой, немолодой мурманчанин вызывает какое-то доверие и поделиться с ним частью правды кажется не такой уж плохой идеей. Ну что он сделает то такого? Быть может, поглядит косо, языком поцокает, защищая традиции и обычаи, в крайнем случае назовет пидором. Но это маловероятно, хоть Витя и не выглядит, как дохуя толерантный человек, впечатление быдла тоже не создает. Да и с чего бы ему осуждать Марка? Тот же не виноват, что природа распределилась подобным образом, он сам жертва обстоятельств и заложник собственных эмоций. А вот совет от того, кто прожил многим больше, может оказаться полезен. Набрав воздуха в грудь, Марк на грани шёпота объясняет. — Нет, не на лекарствах, — он нервно теребит край рукава куртки, курить хочется кошмарно, но открывать окно не кажется хорошей мыслью, — Их же только по рецепту выдают, а я здоровый вроде как. Поэтому и не принимаю ничего. — А друг твой? — Витя кивает головой в сторону спящего Назара, — Связь у вас что ли? — Не то чтобы, — вздыхает Марк, от всей неясности ситуации снова становится тоскливо, — Долгая история, но теплый из нас только я. Вы не подумайте, мы не из этих. Просто сами не особо понимаем, как так вышло. — Да хоть из тех, мне то какое дело, — по-доброму усмехается Витя и пускается в рассуждения, — Я человек верующий и верю, что божья задумка нами непостижима. Он мир создал таким, какой он есть, и каждого раба своего особенным и любимым. Божья воля была на то, что каждому человеку свой человек предназначен, и тут уж не нам решать: женщина или мужчина. Господь за любовь не осуждает, только за похоть. Не зря ж людей истинными называют, а то, что истинно, неправильно или греховно быть не может. Коли вы по божьей воле связаны, то никто права не имеет судить. Такова господня заповедь. Он говорит спокойно, убеждённый в своей правоте, и Марка неосознанно пробивает на улыбку. Ему как-то не приходилось думать обо всем через призму религии, сам он не является верующим, но точка зрения Вити кажется крайне логичной. Пусть не Бог, но какие-то силы решают вместо людей, будут ли они повязаны друг с другом или нет, и никто не может осуждать их за это. Потому что это не выбор, а данность, то, с чем приходится мириться, как бы не было сложно. У кого-то получается, а кто-то не выдерживает и ищет выход из комнаты без дверей, а затем платит за это двойную цену. Марк, увы, в свое время оступился и совершил ошибку, но отчего-то Вселенная решила дать ему второй шанс. И потерять его очень не хочется. — Если Бог любит нас, то зачем он так жесток? — он спрашивает, не особо надеясь на ответ, — К чему было делать нас вечно холодными? — Не жестокость это вовсе, — спустя паузу отвечает Витя, почесывая короткую бороду, — Испытание. Душа человека крепчает от него, становится закаленной, и сам человек становится сильнее. А связь — она как благодать земная, и как проверка тоже. Можно в ней найти счастье, а можно из-за нее счастье потерять. Главное, чтобы на грех человек не пошел. — В чем же грех? — В обмане, — Марк вопросительно изгибает бровь, и Витя продолжает, — Не только ближнему лгать нельзя, но и себе тоже. Коли ты с человеком по доброй воле, то не смей оставлять его из-за тепла на стороне. И не смей тому, с кем связан, врать, что любишь. Неправильно это, но люди отчего-то забывают. Меня вот в Ленинград тоже неспроста звали, дочь тогдашнего директора питерского завода моей истинной оказалась. А у меня невеста тут была, души в ней не чаял и чего делать, не знал. Пошел к батюшке посоветоваться, а он мне знаешь чего сказал? Грех на душу не бери, сын мой, и зову ее следуй. Я из храма вышел и отправил той девушке телеграмму, что не поеду никуда, потому что другую люблю. Не смог я из-за тепла оставить все, нехорошо. И ни себе, ни другим лгать не стал. Если бы любил истинную, поехал бы за ней хоть на край света, а так по совести поступил. — Так ведь божья воля же была вас связать. Выходит, вы ей не последовали? — Не в ту сторону думаешь, — хмыкает Витя, — Воля божья существует, но он не призывает следовать ей так, чтоб на душу грех брать. Выбор есть у человека. Можно и с истинным жизнь прожить, а можно и не с ним. Главное же никому боли не причинить, за боль ближнему Господь карает. А я никому больно не сделал, оттого и не жалею ни о чем. — А та девушка? Ей больно не было? — Тю… Ей на кой черт нужен был северян, о котором она знать ничего не знает? У нее жених был, сын профессора, любила она его. И за него замуж вышла, счастье свое нашла. Мы спустя восемь лет встретились, семьи у обоих, работа, дом полная чаша. Все хорошо у нас сложилось, потому что не врали друг другу. Так как-то. — И вам в холоде жить нормально? Ну, зная, что был шанс жить в тепле. — Меня другое греет. В его последних словах заложена самая простая истина — не в тепле счастье. Не в том, что центр терморегуляции рядом с кем-то работает нормально, не в том, что ледяные оковы спадают, даже не в том, что нашелся тот, кто предначертан законами природы. Оно в простом, но таком важном — в настоящих чувствах. Искренних, сильных, неподдельных, из-за которых люди совершают глупости и подвиги, благодаря которым миллионы просыпаются в мир с твердым убеждением, что жизнь прекрасна, от которых теряют голову и которым посвящают стихи, песни и картины. Даже те, что не слишком приятны, тоже являются частью огромного счастья. Пусть от них плохо, больно и страшно, но они делают человека человеком, и в этом ценность. В том, что он многое может с их помощью. Любить. Жить. Созидать. Марк кидает беглый взгляд на зеркало, смотрит на спящего Назара. Точно ли все это не ради тепла? Точно ли есть что-то ещё, из-за чего он сейчас находится в заднице мира и едет наблюдать за северном сиянием, бросив все на свете? Или же все это всего лишь фарс и поиск личной выгоды, не подкрепленный чем-то бо́льшим. Ответ оказывается прямо на поверхности. Нет, это вовсе не двойная игра и не попытка выжить, дело в ином. Если бы все было так, Марк бы ещё при первой встрече на студии добился бы того, чтобы Назар, сам того не зная, помог ему исцелиться, а затем с лёгкостью отпустил бы его. Но он так не сделал, потому что хочет иного, чего-то цельного, чистого и правильного, никак не связанного со страшными диагнозами и неприятными откровениями. Хочет с конкретным человеком, который по иронии судьбы может ещё и спасти его от смерти. Крайне любопытное совпадение. Витя достает из-под сиденья термос с чаем, протягивает его Марку и снова подаёт голос. — Друг твой, видать, устал сильно, — подмечает он, проследила за взглядом собеседника, — Вы сами вообще откуда? Прямо из Ленинграда, или приезжие? — Приезжие, — подтверждает Марк, откручивая крышку термоса. По салону тут же разносится запах трав, лимона и меда, и во рту скапливается слюна от подобного приятного сочетания. — Назар из Иркутска, несколько лет назад перебрался в Питер, чтобы в сборную по теннису попасть. Я сам вообще в Риге родился, потом в Хабаровске жил, а в двенадцать лет переехал в Лондон с родителями. Сейчас вот вернулся в Россию. — Тяжело, наверное, на чужбине, — тянет Витя, протирая глаза, но по-прежнему не отвлекаясь от дороги, — А чего приехал? Домой потянуло? — Да вроде того, — пожимает плечами Марк, — У меня друзья близкие в Питере живут, да и работа здесь. Не хотел оставаться за бортом, вот и перебрался обратно. Сначала думал, что ненадолго приеду, а потом как-то закрутилось все, и я решил не возвращаться в Лондон. У меня простая позиция — дом там, где мои люди. А мои люди сейчас здесь, поэтому не вижу смысла что-то менять. Витя довольно хмыкает, словно одобряя слова Марка. — Правильно мыслишь, — говорит он, — Со своими рядом быть надо, жизнь штука сложная. Случится чего, а ты далеко и помочь даже не сможешь, корить себя за это будешь. Ценить надо близких. — Согласен. — А кем работаешь то? Тоже спортсмен? От такого предположения Марк чуть чаем не давится, но успевает взять себя в руки и поглотить горячую жидкость. Да, блять, спортсмен-комсомолец, просидевший несколько лет на отборном дерьме и чуть не дошедший до ручки. Никому даже в голову не придет, что он может увлекаться спортом, потому что его второй лучший друг после Димы — бутылка Шериданса. Хреновой расклад, но муза на трезвую является редко. — Не, я музыкант, — он делает ещё глоток, отчего внутри разливается приятное тепло, добавляет, — Песни пишу… Разные. Лишь бы Витя не попросил включить что-нибудь из своего, думается Марку, это будет самый настоящий пиздец. Его творчество старшее поколение мало понимает, а за отдельные треки и вовсе может осудить. Те же «Крэк-1» или «Мулен Руж» могут вызвать много вопросов, ведь они мало отличаются духовностью. Марку зачастую плевать, что отдельно взятые личности думают про его музло, но сейчас ему не все равно. Все же собеседник приятный, и разговор портить не хочется. Блять, надо было сказать, что он работает менеджером по продажам, было бы куда проще. Но Витя, кажется, не шибко заинтересован в прослушивании музыки. — Музыкант — это хорошо, — заключает он, — Творческие люди тоже нужны обществу, искусство воспитывает его. А на чем играешь? — На гитаре, — Марку даже врать не приходится, в Хабаровске он умудрился закончить музыкальную школу пусть и на одни тройки, — Немного ещё на синтезаторе, но как любитель. — Прямо как Цой, — Витя улыбается с собственного сравнения, а затем внезапно заявляет, — Буди друга своего, приехали почти. Марк бросает взгляд на окно, так и замирает с распахнутым ртом. Пока они говорили, он совсем забыл, зачем вообще ехал сюда, а на небе уже успела появиться причина их с Назаром визита на Кольский полуостров. Едва заметное вчера свечение превратилось в самое настоящее буйство цветов и оттенков. На черном небесном полотне раскинулись зелёные, синие и местами розовые полосы, переплетающиеся между собой в один водоворот. Они не стоят на одном месте, а будто переливаются, плывут куда-то, создавая иллюзию движения. За ними даже видны звёзды, бесчисленные, яркие, что рассыпались, словно блёстки на черной ткани. Завораживающее зрелище. Отлипнув от окна, Марк поворачивается к Назару и тормошит его за плечо. Тот поначалу не реагирует, а затем распахивает глаза и резко садится прямо, оглядываясь по сторонам. Заметив, наконец, нарушителя своего сна, он сонным голосом интересуется где они и который час. — Около половины восьмого, — сверившись с часами на запястье, объявляет Марк, — Мы почти приехали, советую посмотреть в окно. Назар послушно поворачивается к запотевшему стеклу, проводит по нему ладонью и застывает, удивленно вскинув брови. — Них… Он осекается на полуслове, будто школьник, увидевший учителя, но Витя с ухмылкой учтиво помогает ему закончить. — Хуя. Добро пожаловать на Териберку, милости просим.

***

Марк выделяет для себя ровно три причины больше никогда не приезжать в Мурманск и все близлежащие населенные пункты. Первая — здесь ужасно холодно, природа людей не щадит и желает похоронить их как можно скорее. Вторая — снега здесь в октябре больше, чем в Питере зимой, и сугробы по колено совсем не привлекательная штука. Третья — к низким температурам в придачу идёт, оказывается, ещё и дикая влажность, которая у воды четко даёт понять, что северный ад не для него. Но помимо этого, есть ещё и три пункта, из-за которых идея приехать сюда оказалась действительно хорошей. Первый — в Териберке красиво, это будто иной мир, о котором Марк раньше и не подозревал. Выросший в относительно теплой, европейской стране, он и подумать не мог, что существуют на планете такие места. Второй — с такой компанией, как у него, покорение Кольского полуострова не испытание даже, а большое и веселое приключение, ради которого и замёрзнуть не западло. Третий — тут легче дышится. Ледяным, морозным воздухом, от которого жжет в лёгких, но который дарит поистине невероятное чувство полной свободы. Будто не существует никаких невзгод, лишь бескрайнее море и бесконечный покой, больше ничего. Совсем ничего. С заметным удовольствием Витя проводит им экскурсию по селу, показывает уже в полной темноте кладбище кораблей, поклонные кресты и так называемые «яйца динозавров». Марк не прекращает делать снимки, молясь, чтобы телефон не сел на морозе, скидывает их сразу своим ребятам, время от времени отставая от своих спутников. Те его терпеливо дожидаются, после чего они продолжают свой путь и осматривают ещё и замёрзший водопад. Атмосфера здесь какая-то нереальная, будто другая Вселенная, потому в голове не укладывается тот факт, что в двух часах полета раскинулся целый мир со своими особенностями и явлениями. Об этом Марк вскользь сообщает Назару, пока они идут обратно к машине, и получает в ответ бодрое согласие. Такое же согласие он получает на предложение не ехать обратно в Мурманск, а остановиться в любом хостеле, и уже с утра поехать в город. Они все устали за день, Марк вовсе промерз до костей, а Витя уже откровенно клюет носом, потому решение переночевать в Териберке все считают разумным. Не хватало только врезаться в столб или попасть под фуру, лучше переждать. Витя оставляет их у базы отдыха, а сам уезжает к сестре, что живёт тут неподалеку, обещая заехать за ними к одиннадцати. На негнущихся ногах парни добираются до ресепшена, где узнают, что из свободных номеров остался один, так как остальные либо уже заняты, либо забронированы на завтрашнее утро. — Там одна кровать или две? — устало уточняет Марк у парня-администратора, на бейдже которого красуется «Игорь». — Одна, — как-то виновато сообщает тот и быстро добавляет, — Но есть ещё диван, так что мы можем предоставить вам дополнительный комплект постельного белья. Как смотрите на это? — Отлично, давайте уже ключи, — вместо Марка отвечает Назар, — И подскажите, пожалуйста, где тут можно разжиться нормальным алкоголем. Вскоре они все же оказываются в достаточно просторном номере и разбегаются, кто куда. Марк первым делом лезет в душ, чтобы отогреть себя в горячей воде, облегчённо выдыхает, когда струи обжигают все тело, но долго ликовать не приходится. Хлопает дверь, через ещё пару минут снова становится холодно, но уже не из-за погоды. Видать, Назар пошел куда-то, и чем дальше он уходит, тем хуже. Вздохнув, Марк быстро заканчивает с водными процедурами и, напялив на себя штаны и футболку, выходит из ванной. Вскоре возвращается Назар, в руках у него бутылка водки и пару коробок сока. — Ассортимент тут не сильно большой, поэтому я взял первое попавшееся, — объясняет он такой выбор, со стуком ставя набор на столик возле дивана, — Я быстро в душ смотнусь, без меня не начинай. Исчезает он так же быстро, как и появился, скрывается в ванной со своим рюкзаком. Марк скучающим взглядом изучает номер, кровать у стены, небольшой диван, окно с видом на море. Ничего особенного, но здесь сухо, тепло и чисто, а о большем просить глупо. Уж точно не после такого долгого дня и огромного количества впечатлений. Отвечая попутно на набежавшие сообщения от Димы, Маши и Лии, Марк находит в полке стаканы, ставит их на столик и падает на диван. Он не особо удобный, но хуй с ним, зато получится избежать утром неловкости, проснувшись в одной кровати с Назаром. Да и комфорт с личным пространством никто не отменял, даже если у них один номер на двоих. Спустя десять минут Назар возвращается из ванной, закидывает мокрое полотенце на дверь и плетется к Марку. Он так и залипает в телефоне, пока, наконец, не садится рядом и не блокирует его, кладя экраном вниз. — Ужираться не будем, но тебе надо прогреться, — объявляет он, хватаясь за водку, — Если сляжешь с пневмонией, будет пиздец. Поэтому лучше перебздим. — Справедливо, — подмечает Марк, подвигая к Назару стаканы, — По «отвёртке»? — По «отвёртке», — подтверждает тот, разливая бухло, усмехается, — Все равно ничего, кроме водки и апельсинового сока тут не было. Все больше убеждаюсь, что только «отвёртку» можно сделать в любой точке мира. Ингредиенты есть везде. Они смешивают в стаканах по коктейлю, осушают сразу же. Затем делают ещё, пьют более спокойно, молчат. Марк устал, но не прочь потрепаться, только тема никак удачная не подворачивается. Осеняет резко, после третьей порции, словно по голове прилетает. — Слушай, — осторожно начинает он, подбирая слова, — Ты как себя чувствуешь вообще? Ну после того, что рассказал мне в студии. — Нормально, — Назар пожимает плечами, — Правда, все в порядке. Меня не сильно коробит, просто шок. Ща уже попустило, все равно девчонку не вернуть уже. Думаю, если в туре попадаем в Иркутск, схожу на кладбище. Просто… Так правильно будет. — Кто она такая? — интересуется Марк, взбалтывая в стакане свой коктейль, — Просто знакомая? — Вроде того. Разговор встаёт на стоп и не идёт дальше. Назар залпом выпивает остатки бухла, размешивает ещё «отвёртки». Но не в прежних пропорциях, а уже один к одному, и Марк ловит себя на мысли, что что-то не так. То ли тему больную задел, то ли просто не то сказал. Хотя ведь молчал по факту, с чего вдруг такая реакция? Выяснить все кажется самым важным в данный момент. — Мэн, бытует мнение, что если выговориться, то становится проще, — Марк делает паузу, закусывает губу, но все же продолжает, — Я не агитирую свою персону в качестве доверительного лица, но советую не держать в себе. Хуже будет. — По себе знаешь? — язвительно отзывается Назар. Вскоре скидывает с себя браваду, забирается на диван с ногами и, вдохнув, говорит. — Не знаю, я привык сам вывозить. Да и не случилось ничего такого, чтобы я бежал кому-то раскрывать душу. Не стало ее, что ещё сказать? Царствие небесное? — Но ты грузишься из-за этого, — отмечает Марк, — Если бы не грузился, то спокойно бы все рассказал. Давай так: я не требую от тебя каких-либо откровений, но если ты вдруг захочешь поделиться, то я вот напротив сижу и готов выслушать. Могу пообещать, что дальше меня это не уйдет, потому что после водяры я все забуду. — Че-то по прошлому разу не заметно, что у тебя бывают провалы в памяти. — А ты вспомни, как я чуть съёмки твоего клипа не проебал, и убедись, что я не вру. Назар усмехается себе под нос, опускает голову, разглядывая свои руки. Внутри него идёт борьба, понимает Марк, самая настоящая, и какая из сторон выиграет, совсем неясно. Все, что можно сделать, это не спугнуть момент и помалкивать, пока не начнется поток признаний. Тактическое ожидание срабатывает, Назар все же подаёт голос. — Мы на корте вместе занимались, — он упирается пустым взглядом в потолок, словно погружаясь в свои воспоминания, — Долго, года два. Я влюблен в нее был, она меня отшивала постоянно. Потом к ней как-то на улице пристали трое, я вступился. По башке нормально словил, нос чуть не сломали, и тогда только Диана обратила на меня внимание. Поэтому на первом свидании я выглядел, мягко говоря, хреново. — Романтика, — тянет Марк, позволяя себе слабую улыбку. Драться за девчонку — это не то, чтобы обязательно, но почти у каждого уважающего себя пацана с улицы имеется в запасе подобная история. Классика. — А дальше чё было? — Она оценила мой героизм по достоинству, — хмыкает Назар, складывая руки на подтянутые к груди колени, снова взбалтывает содержимое стакана, — Поэтому согласилась стать моей девушкой. Долго мы не продержались, нам исполнилось по восемнадцать, и мы оба оказались холодными. Мне похуй было, честно говоря, я связи и не искал, а Диана… Следует пауза, он залпом выпивает почти половину коктейля, даже не морщится, лишь потирает ладонью лицо и шумно сглатывает. Марк догадывается, что произошло, сам, без подсказок. Диана вероятнее всего бросила Назара, потому что не выдержала мороза под кожей. Чем младше человек, тем больше ему подобные радикальные решения кажутся вполне логичными, даже самыми верными, ведь поиск истинного становится задачей номер один. Но какую боль можно причинить другому подобным выбором, представить страшно. Вот это уже Марк действительно знает по себе, хотя прекрасно понимает, что есть вещи и похуже. Расставание, какое бы болезненное оно не было, зачастую лишь точка отсчёта, за ним следуют события куда более хреновые. Такие, что вернуть себя прежнего уже невозможно, как не старайся. Тряхнув головой, он отгоняет эти размышления, не желая давать им снова взять вверх. Сейчас он всецело к Назару, всем, что только есть, а мысли о собственном прошлом подождут. Целую вечность, коли понадобится. Марк было открывает рот, чтобы задать очередной вопрос, но Назар его опережает. — В общем мы расстались по ее инициативе, а перед этим я узнал, что Диана на стороне юзала стимуляторы, — выпаливает он, — Она не смогла смириться с тем, что мы не истинные, и начала искать тепло другими способами. Я случайно ее спалил, пытался объяснить, чем все это закончится, но нихуя не смог, и Диана меня бросила. Везде в блок закинула, к тренеру другому перешла, а потом вообще переехала в Красноярск. С того момента я ее больше ни разу не видел. Марку кажется, будто ему по башке прилетело, хотя уровень алкоголя в крови ещё не настолько высокий, чтобы чувствовать вертолёты. Вместо них растерянность — они с Назаром, оказывается, имеют кое-что общее. Да, истории их отличаются, предшествующие события тоже, но положение одно. Их обоих бросили. Им обоим пришлось отпустить. Вот только Назар, похоже, смог смириться, а Марк нет. Быть может, из-за того, что у них была разная степень привязанности, разная сила зависимости от любимого человека. Судить сложно, но когда у тебя есть настоящий дом, ты знаешь, что будет завтра, а рядом твои друзья, ты не столь сильно циклишься на ком-то. А вот когда вокруг недружелюбный мир, самопальное музло, никакой уверенности в светлом будущем, и окружение твое состоит из торчков, дилеров и алкоголиков, человек, несущий с собой свет и покой, становится центром Вселенной. Невольно, но бесповоротно. И потеря его ощущается слишком остро, кажется невосполнимой. Слова Назара к тому же объясняют его позицию касательно связи и наркоманов в окружении. Ему когда-то сделали больно, и теперь он бежит от того, что задело и сломало. Возможно, это и глупо, но Марк его отчего-то понимает, хоть и путь свой проложил совсем иначе. Стоит обжечься всего раз, чтобы потом возвести вокруг себя стену, лишь бы не позволить больше никому сделать себя слабым. Это защитная реакция, попытка сберечь свою душу, и осуждать глупо. Назар вовсе не виноват, что опыт его не был позитивным и что он оставил такой след на нем. Не то чтобы подобное является нормой, но жизнь не часто предоставляет выбор. Порою приходится принимать все то, чем она награждает. Марк делает пару глотков, раздумывая над тем, что говорить дальше, и все же спрашивает. — А от чего умерла? Стимуляторы? — Да, скончалась в хосписе, — Назар кивает, выглядит он теперь совсем опустошенным, тараторит, словно в бреду, — В первое время я за ней везде таскался, мне было похуй, сможем ли мы вернуть отношения, я хотел спасти ее. Родителям ее все рассказал, друзьям, команде. Диана смогла их убедить, что я просто слухи пускаю из-за того, что она меня бросила, и поэтому меня никто, блять, не услышал. Потом она вовсе уехала, и добраться до нее я не мог. Пару раз в Красноярск гонял, пытался найти ее через спортивные клубы, чтобы мозги на место поставить, но нихуя у меня не получилось. Потом бухал по-черному, в итоге отпустило. После нее и другие девчонки были, у меня отгорело, но щас я узнал, что она умерла, и… Не знаю. Башкой я понимаю, что не виноват ни в чем, я вроде все сделал, но как будто не все. Ощущение такое, что просто рано сдался, что надо было попробовать ещё раз, надо было больше людей подключить. Она могла бы выжить, но никто ей не помог слезть. И я тоже. Под конец он гулко сглатывает, словно сдерживая бессильные слезы, роняет голову на колени. Марк не может объяснить, почему, но ему кажется, будто он чувствует боль Назара на физическом уровне. Да, его отпустило, прошло уже время, и вроде они с Дианой стали друг другу чужими людьми, но эти сухие истины не помогают. Потому что метафорическое чувство вины не исчезает, не ослабляет свою хватку, тем более когда исход оказался настолько хуевым. Напротив — прутья вокруг невидимой клетки стали прочнее, хоть и один из узников покинул ее. Марк откладывает стакан на столик, пододвигается ближе к Назару и касается его ледяного плеча своим теплым. Ему не позволена пока ещё более близкая тактильная коммуникация, но желание помочь преобладает над формальностями и тонкостями взаимоотношений. Какая, блять, разница, кто они друг другу, если сейчас Назару хуево? Марк должен что-то сделать, просто обязан. — Ты пытался, — озвучивает он вслух очевидное, — Я понимаю, что бессмысленно убеждать тебя, что ты не виноват, но это правда. Диана сделала свой выбор сама, и осуждать ее за это теперь уже тупо. А ты сделал всё возможное, чтобы вытащить ее из этого дерьма, но никто не всесилен. Нихуя уже не изменить, тебе остаётся только принять случившееся. Во всяком случае ей уже не больно. — Мертвым не бывает больно, это участь живых, — невесело усмехается Назар. Он не сдвигается ни на сантиметр, будто его не смущает то, насколько близко сейчас Марк. Возможно, просто подавлен. — Ладно, хуй с ним. Ты прав, нихуя уже не изменить, так что и смысла грузить себя нет. Сори, я че-то расклеился не вовремя. Забей, короче. Переживу. — А щас ты занимаешься хуйней, — Марк недовольно качает головой, вспоминая слова Маши, сказанные ею несколько лет назад, — Отрицание собственных эмоций приведет к тому, что ты вообще перестанешь что-либо чувствовать. Не надо на них забивать, это пиздец, как тупо. Дай себе прожить их, даже если тяжело, потому что так только станет легче. И не ври сейчас, что тебе нормально, никому не было бы нормально после такого. Ты не биоробот, сам сказал. Пусть отболит окончательно, чтобы больше не задевало. Совет хороший, но только сам он ему не последовал. Ещё тогда, в Лондоне, если бы Марк принял все сразу, если бы не попытался сбежать от правды, ему было бы проще. А так самообман привел в тому, что он попал в непрекращающийся цикл, в котором день за днём губил себя. Многого можно было бы не допустить, если бы ему хватило сил выстоять. Не обманываться, не жрать стимуляторы, а банально прийти к близким людям и выпустить рядом с ними боль. Но Марк всегда был упрямцем и гордецом, за что и чуть не поплатился. Благо, его вовремя остановили и вытащили. Назар раздумывает над услышанным, хмурится, словно все это бред, но все же сдается и вздыхает. — Меня уже не настолько коробит, — наконец, говорит он, — Но ты прав, осадок остался. Не знаю, почему, всегда считал лишним показывать эмоции. В себе обычно ношу, пока не прорвет. Но это только рядом с близкими, так обычно не треплюсь. — Не жди, пока прорвет, — пожимает плечами Марк, подавляя в груди вспышку необоснованной радости. Кажется, ему только что дали понять, что он немного больше, чем просто коллега по цеху, и это блядский успех. — Проще сразу вывалить, близкие в любом случае поймут, а ты хоть немного разгрузишься. В себе носить тоже не стоит. — Твоя правда, — соглашается Назар, поднимая голову, смотрит в упор, — Но щас со мной все нормально, поэтому давай сменим тему. Очень прошу тебя, просто забей. — Не забью, — Марк усмехается себе под нос, осознавая, что не лжет. Он теперь думать об этом разговоре будет очень долго, делать выводы, открывать для себя что-то, но не сегодня. С этим можно и повременить. — Я знаю, что ты вывезешь, но с этим говном я тебя не оставлю. Ценю доверие, понимаешь ли. — Мне не нужна вторая мать. — Я собираюсь примерить на себя другое амплуа. От собственных слов становится сухо во рту, настолько они неоднозначно звучат. Будто предложение или намек, и неясно, как Назар трактует услышанное, но, может, оно и к лучшему. Марк всегда презирал отношения, строящиеся на фундаменте «жертва-спаситель», только сейчас ситуация развернулась иным образом. Они могут выйти за рамки и занять иные роли, а не остаться заложниками уготованного им сценария, было бы желание. У Марка оно вполне очевидно, но вот что творится внутри Назара — все ещё загадка. Однако есть ощущение, что ответ рядом, где-то на поверхности, нужно всего лишь немного подождать. Марк ждать готов. Теперь уже точно. — Тогда на сегодня я назначаю тебя своим собутыльником, — прерывает тишину Назар, притягивая к себе бутылку с водкой, — Начнем с малого, а там уже как пойдет. Он точно говорит про алкоголь, убеждает себя Марк, но не может избавиться от мысли, что есть какой-то двойной смысл слов. Быть может, ему сейчас предлагают что-то большее, скрывая между строк, а, быть может, он просто додумывает за других. Впрочем, плевать, у них целая ночь впереди, целый тур, целая жизнь. Возможности ещё появятся, а пока так. Плечом к плечу, ещё по «отвертке», по несмешной шутке. Пусть утром будет стремно, неловко и болит голова, это побочное. Самое важное, что ледники начали таять на самом деле. Назар оказал доверие, и Марк ни в коем случае не проебется. И рано или поздно у них получится достать всех скелетов из шкафа без страха все разрушить. Немного терпения, как говорил Мирон. Самую малость.