Ледяная клетка

Новый день почти ничем не отличается от предыдущего: заехать в отель, ополоснуться, закинуться колесами, лечь спать. Правда в этот раз в городе они оказываются не под утро, а ночью, потому не идут завтракать, а сразу разбредаются по своим номерам. Едва коснувшись головой подушки, Марк, напичканный таблетками, вырубается моментально и уже сквозь сон чувствует, как рядом ложится Назар, сгребая его в объятия. Сон в таком положении приносит лишь облегчение, а не бесконечные смазанные картинки и ощущение полной разбитости. По какой-то странной традиции просыпается Марк один, соседнее место на кровати пустует, экран телефона объявляет, что время два часа дня. Уже собираясь встать и прошлепать до ванной, он останавливается из-за поступившего в телеге звонка, который спешит принять по многим причинам. — Йоу, мэн, давно не слышал тебя. Как жизнь? — бодро здоровается Мирон, голос у него довольный до невозможного, — Чекнул вчера ночью туровый дневник, вы неплохо там отвисаете. Как оно? Марк сам не понимает, почему, но его пробивает на улыбку. Как-то внезапно перед глазами пролетает вся история их дружбы, начиная с Грин Парка и самопального музла и заканчивая сегодняшним днём. Громкие споры касательно русского хопа, одна бутылка шнапса на двоих, один косяк, прогулки по Восточному Лондону, беспричинные драки со скинхедами, даже общие моменты упадка духа, вытекшие в полную ебаназию. После — неизбежное взросление, повышение градуса ответственности, принятие со стороны публики, концерты, туры, мерч, клипы, и оба как белки в колесе. Но при этом все равно рядом, как семья, как больше, чем семья, потому что прошли огонь, воду, медные трубы, наркоту, копов, ломки, пару депрессий и несколько маний. И ведь не разбросало по разные стороны, не откинуло друг от друга. Напротив: дружба стала только крепче, потому что вместе выбрались из дерьма. И пришли, наконец, к той самой Ultima Thule. Марк смаргивает наваждение, перехватывает телефон в другую руку и отвечает. — Все заебись, — без доли иронии говорит он, глядя на потолок, — Концерты идут один за другим, отдача мощная. А насчёт дневника надеюсь, что там не было ничего слишком зашкварного. А то Андрюха снимает все подряд, Диме вон особенно достаётся. — Да, я заметил, он там постоянно то пьяный, то злой, — смеётся Мирон, на фоне щёлкает зажигалка, он замолкает, а затем снова спрашивает, — У тебя голос какой-то заебанный, все нормально? Вы где вообще сейчас? — В Челябинске, — отзывается Марк, ему тоже очень хочется выкурить сигарету другую, но если Дима с Назаром узнают об этом, они его прибьют, — Это последний город на Урале, дальше в Сибирь едем. У нас ещё с переносами в столицах еботня какая-то, вроде утрясли, но Илья там чуть все сроки не сдвинул. Ладно хоть, что получилось найти площадки свободные. У вас то как дела? Как тур? Мирон какое-то время ничего не говорит, в динамике слышатся чьи-то голоса, обращённые к нему, он просит дать ему хотя бы минут десять, а затем возвращает свое внимание к разговору. — Сори, бро, мы скоро выезжаем, тут полный сюр творится, — вздыхает он, — У нас все по-старому. Порчи бухает и отказывается читать свои треки, Руслан крутит баранку, я повышаю концентрацию девочек-пиздец на один квадратный метр, а Вано вроде Вано, а потом вдруг внезапно Ва-а-анечка, ласковый и покладистый. Он у нас даже теперь не нарезается в сопли, как раньше, только для веселья пару стопок опрокидывает, а так ни-ни. За здоровьем следит. — Я так понимаю, Ваня возле тебя стоит, — хмыкает Марк, догоняя, почему последние пару фраз были сказаны таким елейным тоном, — Это влияние Лии делает его белым и пушистым, или он сам строит из себя ангела во плоти? — Второе, — неожиданно заявляет Мирон, где-то на фоне Ваня ворчит что-то вроде «придурок, бля, заткнись уже», но это не помогает, следует продолжение, — Лия мировая барышня, сама забота, конечно, почти как Жек, но в строгую маму не играет и сама не прочь выпить в лишний раз. Но Вано у нас теперь топит за трезвый рассудок, говорит, что алкоголизм и цирроз печени — это вам не шутки, и надо бы уже становиться разумнее. Мы его, разумеется, слушаем, даём ему прочитать лекцию, а потом дружно шлем нахуй. Теперь в нашем трио вместо него будет Лия, ей осталось только все мои треки выучить, и дело с концом. Едва замолкнув, он ойкает, затем орет истошно, что не потерпит рукоприкладств, из динамика доносятся звуки возни и переругиваний, Марк не сдерживает смеха. Отпад, Ваня там, похоже, в Лию втрескиваться начал, вот и пытается создать видимость своей адекватности. Мирон же в привычной манере его теперь подтрунивает, не со зла, конечно же, скорее по доброй традиции стебать по поводу и без. И от всей этой ситуации становится весело, Марка греет мысль, что все у друзей хорошо, если не отлично. Зря он переживал, что Лия не впишется. Ой как зря. Вскоре Мирон успокаивается, кричит напоследок Ване, что не простит поднятой на себя руки, и снова обращается к Марку. — Сори за спектакль, мэн, очень хотелось поупражняться в остроумии, — оправдывается он, — Я так-то ничего ни против Лии, ни тем более Вани, ни их зарождающегося романа не имею, но считаю себя обязанным на правах лучшего друга отпустить пару шуток. Ты бы просто видел их со стороны, сам бы не сдержался. Мне нравится наблюдать за ними, пока они ещё друг другу не надоели, и вокруг ангелочки срут блёстками, но больше мне нравится то, как Лия даёт нам всем пизды за грязный юмор, разбросанные носки и мусор в бронике. Она ебаная находка, и если Ваня ее не упустит, можно будет считать, что он сорвал джек-пот. Real talk. — Как быстро ты проникся к ней симпатией, — тянет Марк, подбивая подушку пол спину, укладывается поудобнее, — Но я понимаю, Лия реально классная девчонка. Если у них с Ваней че-то получится, ее будет не западло вписать к нам, как свою. — Да даже если не получится, хуй я дам ей сбежать, — хмыкает Мирон, — Роман романом, но пока она не выйдет в стойкую ремиссию, Ваня будет рядом с ней. Если разосрутся, в чем я очень сомневаюсь, я их наручниками к друг другу пристегну. В мою смену никто не откинется от синдрома отмены. А то я смотрю иногда, как ее кроет от приступов боли, и сам чуть не вою. Ну не дело это, нельзя ей умирать. Вся жизнь же впереди. — Очень… Великодушно с твоей стороны, — лепечет Марк, у него как-то болезненно екает в груди от услышанного. От того, как Мирон обеспокоен состоянием Лии и как настроен вытащить ее во что бы то ни стало. А ведь он наверняка так же переживал за Марка, пока тот сам себя закапывал. Ебаный цинизм. — Но думаю, что никто не умрет, Ваня слишком ответственный, а Лия достаточно умная, чтобы понимать суть вещей. Да и со стороны кажется, что у них все вроде хорошо складывается. — Тебе не кажется, — усмехается Мирон, — Тут и правда купидон поработал, Порчи надеется на крестников в ближайшие пару лет. Но ща не об этом. Ты мне лучше скажи, чё там у вас. Не концерты, в смысле, а с Назаром как. Не прибили ещё друг друга? Марк впадает в минутный ступор, пока мысли в его голове комьями валятся в одну кучу, не желая возвращаться на отведённые им полки. С одной стороны, Мирон — человек, которому можно рассказать что угодно и быть уверенным, что он никому не распиздит, потому ничего плохого не случится, если он узнает о происходящем. С другой, Назар просил не трепаться, просил дать немного времени, и как Марк может проигнорировать это? Кто он, блять, такой, чтобы рушить то доверие между ними, что едва начало появляться? Правильно, если он сейчас не придержит язык за зубами, то потом обязательно поплатится за свою опрометчивость. Разумеется, высока вероятность, что Назар и не узнает, что Мирон был в курсе всего, но Марк так не может. Он все ещё хочет поделиться всем с друзьями, но больше хочет свести на нет враньё и недомолвки, а для этого нужно выполнить простую просьбу и дождаться разговора. План прост, его реально придерживаться. Понимая, что пауза слишком затянулась, что Мирон уже наверняка заподозрил что-то неладное, Марк решает частично посвятить его в сложившуюся ситуацию. — У нас все нормально, глотки друг другу не грызем, тур катаем, номера делим, — говорит он, выдерживая спокойный тон, — Есть прогресс, но я пока не могу сказать, чё к чему. Просто поверь мне на слово, возможно, у нас даже че-то выгорит. Ну как станет яснее, я обязательно все расскажу. — Только из-за того, что я на связи с Димой, я не буду ебать тебе мозги сейчас, — отвечает Мирон на скомканное признание, — Он то руку на пульсе держит, время от времени отчитывается, чё да как, так что я не переживаю. Хотя твое состояние меня все ещё беспокоит, Дима говорил, что ты тоже на уколах. Совсем хуево? — У тебя, блять, информатор есть, оказывается, — недовольно бурчит Марк, его возмущает новость о том, что его лучший друг все сливает Мирону, — Ну вот у него и спрашивай, чё и как. Охуели уже совсем. Мирон на том конце провода тяжело вздыхает. — Марик, ну не веди ты себя как дитя неразумное, очень прошу, — тянет он устало, — Конечно, у меня есть информатор, и даже не один. Потому что, во-первых, из тебя иногда щипцами приходится вытягивать правду, а в условиях, когда я не могу приехать и дать тебе по башке, это довольно сложно. Во-вторых, я не имею ни малейшего желания сидеть и накручивать себя, поэтому мне проще, чтобы у меня было доверенное лицо, которое в свою очередь будет следить за тобой и держать ситуацию под контролем. И в-третьих, у тебя тур, у меня тур, режим бешеный, времени не хватает, чтобы банально пожрать, и подобное положение подтолкнуло меня договориться с определенным людьми, чтобы они меня держали в курсе. Ты знаешь, я никогда не сую нос в твои дела, но ровно до момента, пока не понимаю, что ты сам не вывозишь. И сейчас я просто наблюдаю со стороны, никуда не лезу, не раздаю советов и даже не задаю лишних вопросов. Может, мы сойдёмся на том, что такой расклад для всех удобен, и не будем ругаться? Нет, конечно, если ты хочешь, я пособачусь с тобой, но потом ты оплатишь мне психотерапию. Или хотя бы бутылку коньяка. Что думаешь? — Что ты меня нехило грузишь своими монологами, — отзывается Марк, прикрывая глаза сгибом локтя, — Ладно, ругаться я не хочу, но, пожалуйста, не надо за моей спиной ничего мутить. Давай просто будем на связи и избавим Диму от необходимости отчитываться перед тобой. Я жив, здоров, полон сил, надежд на ебаное будущее и больше не собираюсь тебе пиздеть, как это было осенью. Тебя устроит такой вариант? — Приемлемо, — соглашается Мирон, — Мне нужно не так уж и много. Просто держи в курсе касательно твоего состояния. Остальное по желанию. — Дима же тебе только про здоровье трепал? — И самую малость про то, что вы с Назаром нормально контактируете, но об этом тоже упоминалось в контексте твоего восстановления. Хотя я не прочь буду послушать и про что-то менее формальное. Меня окружают одни влюбленные идиоты, и вписать тебя к ним мне за радость. Потому что они выглядят вполне счастливыми. — Меня пугает твое настроение. — Зря, оно впервые за долгое время стабильно хорошее. И это даже не мания, Вано подтвердит. Марк ставит себе пометку потом обязательно связаться с Лией и уточнить, точно ли у Мирона не едет кукуха, вслух же озвучивает другое. — Тогда я рад, что у тебя все в порядке, — он мнется несколько секунд и все же задаёт вопрос, осознав вдруг, что сейчас ему действительно нужен совет, — Миро, слушай… Если человек говорит, что хочет о чем-то рассказать, и просит тебя подождать. Ну типа дать времени на то, чтобы все обмозговать. Как лучше сделать? Не давить? — Разумеется, — мгновенно подтверждает Мирон, — Если он тянет кота за яйца, то можно непрозрачно намекнуть, что ты все ещё ждёшь, но если просто собирается духом и не отказывается поговорить, то надо проявить терпение. Люди — сложные механизмы, и то, что для тебя просто, другому сломает голову. Не позволяй помыкать собой, но и ни в коем случае не превращайся в бестактную скотину. Коли уж тебя кинут в игнор, то смело шли нахуй. А если ещё и наебут, то диктуй адрес, мы с Вано и Порчи набьем рожу, Лия снимет процесс на камеру. No problems, my bro. — Ну это же будет совсем тупо спрашивать, когда состоится разговор? — поморщившись, уточняет Марк, — Типа хотелось бы знать, как долго ждать, но вот так кидать вопрос в лоб… Как-то глупо получается. — Тебе не надо говорить прямо, достаточно будет намёка. — То есть? — Исходя из ситуации. Если ты знаешь тему разговора, то просто кинь какую-нибудь затравку, это всегда эффективно, — объясняет Мирон, — Если же в душе не ебешь, о чем будет идти речь, то дай понять, что тебе можно довериться. Тут уже способ выбирай сам, смотря чё за человек, какие у него заморочки, но по своему опыту могу сказать, что самый простой выход лежит на поверхности. Убеди, что от тебя в ответ не прилетит никакой хуйни, и дело в шляпе. Людей чаще всего пугает реакция. Если они осознают, что она не будет негативной, что их не оттолкнут после признания, они раскрываются. Простая психология. Обдумывая услышанное, Марк медленно кивает, но вспомнив, что Мирон его не видит, говорит вслух. — Спасибо. И прости, что тебе приходится объяснять такие очевидные вещи, я просто немного… В подвешенном состоянии. — Хуйня вопрос, — отмахивается Мирон, — Ты ж знаешь, мне дай волю попиздеть, и у окружающих уши в трубочку свернутся от моего трепа. Не отрицаю, мне любопытно, чё у тебя там мутится, но я дождусь, пока ты созреешь. Ваня вон тоже неделю тучей ходил, потом в Красе припёрся ночью к нам с Порчи, выжрал полбутылки вискаря и признался, что запал, походу, на девчонку. Хоть и все было очевидно с самого начала, но ему пришлось пройти через отрицание и торги, чтобы дойти до истины. А от депрессии его избавила Лия, поэтому он и перешел сразу к принятию. Такие дела. — Что ж, не я один такой затупок, меня это утешает, — усмехается Марк, — Я позже обо всем расскажу, как только станет яснее, честное слово. Мне, как и Ване, нужно ещё дойти до истины. — Охотно верю. Ну я пошел тогда, а то Руслан уже торопится выезжать. На связи, лады? — Добро. Удачи вам. — Взаимно. Идут долгие гудки, Марк выкидывает мобилу на одеяло, трёт заспанное лицо. Наверное, Мирон прав — Назар тушуется и тянет с разговором, потому что не знает, какая будет реакция на его откровения, боится, что все испортит, либо же банально не понимает, как все правильно сделать. Сложно от того, что Марк банально не вдупляет, о чем конкретно они будут говорить, иначе бы он давно уже подтолкнул или подсказал. На худой конец бы намекнул, что примет все, потому что сам тоже не безгрешен. Более того, у него столько скелетов в шкафу, что ещё вопрос, кому из них стоит отмалчиваться и грузиться. Впрочем, этим он занимался и раньше, но время идёт, и признаваться тоже придется. Просто потому что с враньём пора бы уже и завязывать. Оно может испоганить абсолютно все, и это самый неблагополучный исход из возможных. Ровно в ту секунду, когда Марк принимает решение сегодня же разведать обстановку и начать действовать, в номер заходит Назар. На его куртке, ресницах и бровях снег, из чего следует закономерным вывод, что пришел он с улицы. — Ты проснулся? — уточняет он, скидывая с себя верхнюю одежду и обувь, протирает лицо рукавом толстовки, подходит ближе, — Как себя чувствуешь? — Вот теперь отлично, — вздыхает Марк, прикрывая глаза. Наверное, он уже никогда не сможет привыкнуть к холоду, в котором вообще-то жил не один год. Блядство. — Температуры нет, немного башка гудит, спал долго. А ты куда ходил? — Проветриться, — Назар пожимает плечами, садится на край кровати и, взяв с тумбочки заблаговременно подготовленные градусник, протягивает его, — На, померь на всякий. Витя говорил тебе, что у его дочери скоро день рождения? Я просто подумал, что было бы неплохо реально подогнать ей билеты на концерт в Питере, раз уж она тащится от нашего музла. Чё думаешь? Прижав градусник к телу, Марк вздрагивает от прикосновения холодного предмета к теплой коже, шумно втягивает воздух и говорит. — Я уже попросил Диму заняться, он сделает проходку и забронит отель с самолётом. Только надо данные ему скинуть. — Оперативно, — Назар улыбается, — Тогда я попрошу Витю помочь. Ты по состоянию точно в норме? Ещё не поздно сделать перенос. — Да ну, — отмахивается Марк, — В Перми и Екатеринбурге выступил, пока меня плющило, а ща вдруг перенос делать? В пизду, вывезу как-нибудь. Не слишком то удовлетворённый ответом Назар лишь кивает в знак согласия, явно заебавшись спорить, лезет руками Марку под футболку, когда градусник начинает пищать и, нахмурившись, смотрит на тусклый дисплей. — Тридцать семь и один, — объявляет он, — Не так критично. Сейчас че-нибудь пожрешь, колесами закинешься, и поедем на чек. Предпочтения, просьбы, пожелания? Вместо ответа Марк забирает градусник из его рук, откладывает обратно на тумбочку, хватает его за запястье и валит на кровать рядом с собой. Дезориентированный Назар не сразу вдупляет, что происходит, потому и не оказывает сопротивления, пока не оказывается стиснут в объятиях. Лишь тогда начинает ёрзать. — Ты чё делаешь? — Просто полежи со мной, — просит Марк, зарываясь носом в волосы на его виске, — Я уже заебался каждый раз просыпаться один и крутить на репите одну и ту же пластинку. Встал, поел, выступил, выпил. Крыша скоро поедет, ещё и простуда эта тупая. Давай просто… Полежим. — Фанатка хочет разнообразия? — насмешливо интересуется Назар, прекращая дёргаться, ненавязчиво так заползает рукой под футболку и оглаживает горячий живот, — Бля, а я же тебя наебал, получается. Сиськи ты мне показал, а вот второго свидания и букетов не было. Хуевый из меня джентльмен. — Есть мысли, как будешь исправляться? Усмехнувшись, Назар выворачивается из объятий, нависает сверху и ведёт носом от скулы до уголка губ, ладонь его во всю хозяйничает на груди, царапая короткими ногтями кожу. Он не спешит совсем, будто ловит какой-то кайф от своих убийственно медленных манипуляций, которых очевидно мало. Во всяком случае Марку, ему немалых усилий стоит не сорваться с цепи и не довести все это до разврата, но он стоически терпит и, быть может, все ещё ждет ответа. Назар, будь он неладен, сжимает между пальцев его сосок. — Ну вот как вылечишься, так и будут тебе ужин при свечах и пару пахучих веников, — шепчет он, спускаясь губами к шее Марка, прикусывает кожу на кадыке, а затем, сука, мажет по ней языком, — Только продолжение вечеринки будет уже по моим правилам, идёт? — Неустойка, — выдавливает из себя Марк, сжимая ладони на его плечах, — Ты все сроки проебал, так что правила тоже диктую я. И без возражений. — Дорого же ты мне обходишься, — уже откровенно издеваясь, ухмыляется Назар, возвращает внимание к его лицу, тычется носом в щеку, — Но ты же понимаешь, что роли распределены нихуя не просто так? Фанатка остаётся фанаткой, даже если на что-то обижена. И как только она успокоится, рулить уже не ей. — Я бы так не сказал. — Хочешь поспорить? Это уже второе предложение за день повыяснять отношения, и если то, что исходило от Мирона, вызвало долю раздражения, то Назару очень хочется поддаться. Отдаться с потрохами, согласиться на любую ебаназию, на шутливую ругань, на букеты и свидания, на роль фанатки и вообще на все, что только можно придумать. Но в Марке бунтуют остатки самоуважения и гордости, он собирается было сказать, что инициатива все ещё трахает инициатора, что он, может, и чертова принцесса, но за красивые слова не продаётся, что с ним надо повежливее, только Назар не даёт вырваться этому бесперебойному потоку и целует в губы. Мысли из головы пропадают разом, она становится лёгкой и восхитительно пустой в отличии от рта, в котором хозяйничает чужой язык. Марка переебывает, он что-то бессвязно мычит, чувствуя, что кукуха у него такими темпами скоро и впрямь отъедет, но на поцелуй отвечает голодно, жадно. Он честно не знает, почему его все ещё шарашит от близости Назара с учётом того, что между ними было гораздо больше, чем обмен флюидами, но не может противиться самому себе. Потому тянет его на себя, заставляет улечься сверху, запускает одну руку ему в волосы, вторую устраивает на его спине. Назар не вырывается, напротив, прижимается крепче и шумно втягивает воздух. Тот накаляется до предела просто, впечатление такое, что вот-вот где-то прогремит взрыв, и Марк почему-то уверен, что у него в груди. Сердце тупо не выдержит, разорвется, размажет кровавые ошмётки по рёбрам. Иллюзию разрушает стук в дверь, сначала тихий, потом более настойчивый, Назар отстраняется нехотя, перекатывается резво обратно на кровать, и ровно в эту секунду в номер заглядывает Дима. — Это я! — зачем-то предупреждает он, смотрит себе под ноги, будто не желая стать случайно свидетелем чего-то, что ему видеть не следует, — Мы собираемся пойти пожрать, вы с нами? Марк любит Диму, Марк его ценит и уважает, он им дорожит, он ему благодарен за миллион вещей, но сейчас, в данную минуту он его ненавидит всей душой и даже чуточку больше, потому уже было хочет сказать в ответ что-нибудь вроде «съебись, будь добр», но Назар его опережает. — Да, ща подгребем к вам, — кричит он, усаживаясь на постели, — Минут через десять, лады? — Ждём. Дверь закрывается, Марк с бессильным стоном топит лицо в подушке и тем самым прячется от всего на свете. В нем все ещё пожаром горит то нереализованное, что они тут с Назаром устроили, но на продолжение рассчитывать особо не приходится. Им реально надо вставать и идти на завтрак-обед, собирать вещи, ехать на чек, проигрывать эту ебаную пластинку снова. Потому что первоочередно — работа, а все остальное уже как получится. Нормальный, адекватный, разумный подход, но, сука… Марк зажмуривается от досады. Ебаный ж ты в рот. — Я надеюсь, ты не решил уебаться спать? — уточняет Назар, тормошит его за плечо, — Сейчас не очень удачный момент, нас пацаны ждут. Давай, поднимайся. — Ща, ща, пять минут. Внезапно Назар наклоняется к нему, улыбается прямо в лицо, отняв его от подушки, проводит холодной ладонью по щеке и смотрит так многообещающе, что едва восстановленное равновесие пошатывается. — Потерпи до вечера, — вкрадчиво шепчет он, надавливая на нижнюю губу Марка большим пальцем, — Ни с чем не останешься, обещаю. Марк заторможенно кивает, а затем чуть не вскрикивает, когда Назар шлёпает его по заднице и, посмеиваясь, выныривает из постели, после чего уходит в ванную. Так определенно недолго до клиники.

***

С утра причитания по поводу того, что день сурка приелся и от засевшей пластинки уже воротит, казались вполне обоснованными, но Челябинск решает подкинуть сюрприз и перетасовать все карты к чертям. Поначалу концерт идёт нормально, Назар выскакивает на сцену первый, приветствуя фанатов, Марк, опять напичканный таблетками, менее активно выходит к слушателям, и они, вдоволь насладившись вниманием к себе, берутся исполнять «Последний билет». Отдача по-прежнему мощная, в зале душно и шумно, люди восторженно кричат и вторят строчкам, и Марк думает, что в принципе вполне себе вывезет последнее выступление на Урале. И его предположение постепенно претворяется в реальность, вот только через час, когда подходит время снова читать свои два трека, его внезапно накрывает. Он в этот момент опирается о стойку, самозабвенно поет про шаг от знакомства до постели, когда вдруг тело прошибает острой болью от макушки до пят. Из-за этого Марк на секунду сбивается, пытаясь выровнять дыхание, залетает на бит не без помощи Назара, но вторая волна накатывает с такой силой, что он чуть не падает, и все, что получается сделать, это броситься к пульту, оставив слушателей в недоумении. Спасение приходит сразу с нескольких сторон: во-первых, Назар продолжает зачитывать не свой даже трек, не путая ни одного слова, Дима, быстро догнавший, что к чему, просит Идана подменить его и не пускать никого в гримёрную, после чего тащит туда Марка. Как и всегда времени на размышления или принятие решений слишком мало, потому дверь они захлопывают, но не закрывают на замок. Дима берет все в свои руки. — Какое счастье, что я взял препараты с собой, — судорожно вздыхает он, укладывая Марка на тесный диванчик, — Штаны снимай, я ща. И подрывается к своему рюкзаку, дрожащими ни то от страха, ни то от адреналина руками открывает его и достаёт все необходимое, пока Марк с огромным трудом расстёгивает ремень и стягивает джинсы до колен. Какое же блядство, ещё полчаса концерта минимум, а его так не вовремя накрыло, что Назару снова придется закончить все самому. Но и это меньшая из бед, ведь у того возникнет наверняка не один вопрос, на которые Марк не сможет дать пока ответ, но будет обязан объяснить, чё за хуйня. До сегодняшнего дня ему несказанно везло, но, похоже, фортуна устала работать на него и покатила свое колесо в другую сторону. Непостоянная барышня однако. Дима подходит ближе, сжимая между пальцев шприц с уже набранным в него обезболом, в другой руке держит спиртовую салфетку. На лице его сухая сосредоточенность. — В жопу или в ногу? — уточняется он, будто не знает сам ответ. — В ногу, — глухо отзывается Марк, морщится от новой волны боли, просит, — Димон, быстрее, иначе я ща откинусь. По коже на бедре проходится салфетка, Дима снимает колпачок, уже было собирается вонзить иглу, но блядская дверь в гримёрную открывается, впуская внутрь шум из зала, сквозняк и, Боже, только не это, Назара. — Че случилось? — не скрывая тревоги в голосе спрашивает он, подлетая ближе, смотрит только на Марка, — Ты в порядке? Ему никто ничего не успевает сказать, он переводит взгляд на Диму, замечает в руке у того шприц и округляет глаза в немом вопросе. — Вы чё, блять, делаете? — Укол, — пожимает плечами Дима, возвращаясь к своему занятию, снова натирает кожу на бедре Марка, — Ему прописали препараты для… Поддержания стабильного состояния организма. Не мешай, короче, это дохуя важно. — Ты делать то их умеешь? — со скепсисом интересуется Назар, выглядит он все ещё удивленным, — Бля, да под таким углом нельзя колоть, в сосуд же попадешь. Дай сюда. И без споров оттесняет Диму в сторону, отбирает у него шприц, после чего зажимает пальцами свободной руки кожу на бедре Марка и вонзает иглу в мышцу. Тянет поршень назад, сгоняя вверх пару пузырьков воздуха, вводит препарат почти безболезненно. Действует настолько уверенно и четко, что не остаётся сомнений — у него явно есть опыт. — Салфетку, — Назар протягивает, не глядя, руку Диме, получает желаемое, кладет салфетку поверх места инъекции и лишь после этого вытаскивает иглу, обращается к Марку, — Зажми рукой, чтобы синяк не выскочил. Что я тебе ввел? — Это… Он снова не успевает вымолвить и слова, в гримёрную забегает Идан, спрашивает, какого хуя все съебались, что люди ничего не понимают, организаторы в панике, надо че-то делать, заканчивает свой монолог отчаянным «ну парни, блять, давайте на сцену уже!». Его спешит успокоить Дима, подходит, что-то нашёптывает на ухо, кидая взволнованные взгляды на Марка, тот сам в ступоре и не вдупляет, как ему теперь выруливать из ситуации, но Назар опять его спасает. — Я концерт сам закончу, скажу, что тебе плохо стало, — говорит он, смотрит при этом в упор, глаза в глаза, — Или ещё че-нибудь напизжу, ты пока отходи. Но потом ты объяснишь мне, какого хуя это было и чё за препарат я тебе вколол. Договорились? — Посмотрим, — на грани слышимости роняет Марк вслух, зажимая пальцами салфетку на бедре, добавляет, — Спасибо за помощь. Назар награждает его долгим, внимательным взглядом, кивает чему-то своему, после чего идёт к выходу. Он отдает использованный шприц Диме, говорит ему что-то, а затем утягивает Идана в коридор и закрывает дверь. Снова становится тихо, прямо как в Перми. — А ты почему остался? — Назар попросил присмотреть за тобой, — вздыхает Дима, приближается, падает на соседнее место на диване, — Брат, прости, что так вышло. Я не думал, что он сорвётся сюда, поэтому дверь и не закрыл на замок. Пиздец какой-то. — Да лан, забей, ниче уже не сделаешь, — пытаясь успокоить друга, бормочет Марк, ему все ещё больно, но тревога отвлекает от невзгод организма, перетягивает на себя внимание, — Надо какую-нибудь легенду Назару втюхать, а то он спросил, чё за это лекарство. Есть идеи? Дима тянет с ответом, теребит в пальцах края футболки, видать, на нервной почве, затем снова вздыхает тяжело, так, словно на его плечах судьба всего мира, и неуверенно предлагает. — Может, пора сказать правду? Ну про синдром и в целом. Наверное, хуже уже не будет. — Не могу, — Марк отрицательно качает головой, — Рано ещё, он меня нахуй после таких рассказов пошлет. Надо че-то спиздеть. — Мне кажется, что уже не пошлет, — возражает Дима, — Вы вроде порешали свои сердечные вопросы, так что… Почему бы не попробовать признаться? Ты дошел до той стадии, когда сокрытие правды приравнивается ко лжи, и пора прекращать топить себя в этом болоте. Марк, я все понимаю, тебе страшно, но поздно уже выдумывать неправдоподобные отговорки. Скажи, как есть. Это лучший вариант из всех возможных. Марку не хочется соглашаться со словами Димы, но он не может отрицать, что тот прав. Назар уже увидел все, запалил пятна, теперь вот с уколом поймал, и он сам сделает выводы, если ему все не объяснить. И ведь неясно, чё он там себе надумает, лучше уж не позволять поселяться в его голове теориям и сомнениям, иначе это может плохо кончиться. Только вот и признаваться во всем кажется таким неразумным, аж до зубного скрежета. Ну не так это должно было быть, совсем не так. Внезапно Марка осеняет, всплывают в памяти отрывки разговора с Мироном, и он задерживает дыхание, осознав вдруг, как будет правильно поступить. Окей, пусть состоится откровенный разговор, но искренность в нем будет взаимной. Назар же обещал рассказать все, объяснить там что-то, вот и будет ему повод. Конечно, не совсем честно со стороны Марка выдвигать встречные условия в таких условиях, но он имеет на это полное право. Ему его предоставили, и он им воспользуется по назначению. — Ладно, я что-нибудь придумаю, — заключает он, ерзает неловко, натягивая штаны обратно, спрашивает, — А ты какого хуя, блять, трепло то такое? Мне Мирон сегодня сказал, что ты ему докладываешь все. Бро, ну чё за хуйня? — Даже не смей возмущаться, — предупреждает его Дима, — Мы с Мироном весь сентябрь из-за тебя с ума сходили, пока ты шифровался и сидел под панцирем, да отвечал через раз. Сейчас у него очень напряжённый график, тур, блять, стадионный, девчонка в таборе с синдромом, и ему не всралось вытягивать из тебя правду и переживать. Поэтому мы с ним иногда обмениваемся новостями, держим друг друга в курсе происходящего. Не знаю, как ты, а я Мирону благодарен хотя бы за то, что ты ещё не откинулся из-за своих откатов. И я буду стараться беречь его нервы, потому что он так же берег мои в Питере. Уяснил? В очередной раз укол вины ввинчивается между ребер и жалит так, что испытываемая боль кажется пустым звуком. Вот вроде сколько раз Марк говорил, что его друзья — самое ценное, что у него только есть, а все равно позволял себе относиться к ним по-скотски. Без грубости, ругани и споров, но с таким глупым, ненужным молчанием, из-за которого его близкие люди накручивали себя и беспокоились. Какой же он был идиот, Господи, раз не понимал очевидного: его броня, его панцирь не помогут им избавиться от переживаний, а лишь прибавят новые. И какое же, блять, счастье, что он, наконец, перестал вести себя, как ублюдок. И что никогда больше не опустится до такого. — Дим, прости меня, — запоздало извиняется он, бодая друга головой в плечо, — Я таким придурком был. Обещаю, что больше вам не придется трястись из-за меня. Я уяснил урок. — Да ты не перестал быть придурком, — усмехается Дима, пихая его в ответ, — Ну разве что тебя стало можно терпеть. Назар хорошо на тебя влияет. — Это точно, — абсолютно серьезно соглашается Марк, — А сейчас помоги мне встать. Я хочу хотя бы пару треков напоследок зачитать, а то обидно как-то за людей. Мне уже лучше, честно. Кряхтя, Дима поднимается на ноги, помогает и ему принять вертикальное положение, затем ведёт чуть ли не под ручку к двери, но там застывает и вскидывает растерянный взгляд. — Слушай, раз уж такое дело, — неуверенно тянет он, топчась на одном месте, — Может, тебе уколы Назар будет делать? У него вон рука набита, обойдешься без синяков. Че думаешь? — Тебя реально сейчас волнует только это? — ржёт Марк, морщится от отголосков боли, что стала вполне терпимой, — Давай потом с этим разберемся, ладно? Ещё не факт, что он адекватно все воспримет. Так что, возможно, тебе придется продолжить свое благое дело. Заодно опыта наберёшься, в жизни пригодится. — Не хотелось бы делать тебя подопытным, — угрюмо отзывается Дима, машет рукой, — Ладно, потом решим. Пойдем, надо проверить, чё там происходит. И они выходят из гримерной, затем на сцену, толпа встречает их восторженным криком. Назар, не отвлекаясь от исполнения своего трека, кидает на Марка вопросительный взгляд, и тот кивает ему. Разговора однозначно не избежать. Ну и гори оно синим пламенем, пути назад все равно уже нет.

***

Планы меняются на ходу. После окончания концерта Дима объявляет, что выезжать они будут сегодня, потому что путь длинный, а завтра по прогнозу метель, и именно поэтому они все мчатся из клуба в отель, а оттуда сразу на трассу М-51. Все это время Назар с Марком толком то и не говорят, ведь у второго снова поднимается невысокая температура, и его снова накачивают лекарствами, кормят чертовым супом и укладывают спать, напоив чаем. В бронике тесно, но тепло, его клонит в сон, и Назар, так удобно устроившийся под боком, лишь больше успокаивает своим присутствием. Он ненавязчиво и незаметно гладит бедро Марка под пледом, одними кончиками пальцев, но этого простого движения хватает, чтобы, наконец, отпустить тревогу и отключить сознание. Именно так Марк и поступает, напоследок уперевшись головой о плечо Назара. Как ему во влажные после душа волосы запускают ладонь, он уже чувствует сквозь полудрему. Первая остановка происходит в Кургане, броник тормозит у заправки среди ночи, Витя вылезает залить бензина, пока Идан с Андреем и Димой уходят разжиться чем-то съедобным и посетить толчок. Марк просыпается, оглядывается по сторонам и натыкается на подсвеченное экраном телефона сосредоточенное лицо Назара. На нем отражается непростой мыслительный процесс. — Мы где вообще? — нарушает тишину в фургоне Марк, его больше не касаются, и это большая потеря, — Из области выехали? — В Кургане уже, — вполголоса отвечает Назар, не отвлекаясь от мобилы, все же переводит взгляд на собеседника и уточняет, — Нормально себя чувствуешь? Марка, признаться честно, уже тошнит от этого вопроса, он морщится, оценивает свое самочувствие и кивает. — Да, порядок. Ты как? — Заебался, — пожимает плечами Назар, добавляет абсолютно спокойно, — Но это нихуя не отменяет того, что в Омске мы с тобой поговорим. У нас как раз два дня до концерта, напиздимся от души. — По поводу этого, — вздыхает Марк, перекатываясь со спины на бок, — Я подумал и решил, что нам вроде как обоим есть, что сказать. Как ты смотришь на то, чтобы запереться в номере и перетереть обо всем? Ну без лишних глаз и ушей. На серьезных щах типа. Рука Назара, приближающаяся было к его лбу, замирает в воздухе. Он сам будто впадает в ступор, меняется в лице, сглатывает довольно шумно и почему-то шепчет. — Да, нормальная тема, — как-то неуверенно соглашается он, все же касается лица Марка, проверяя температуру, — У меня есть к тебе вопросы, и у тебя ко мне наверняка тоже. Будет неплохо обкашлять их, только… Неважно. Ты не голоден? — Пить хочу, — признается Марк, он плохо вдупляет, почему вдруг последовала такая реакция на его предложение, но у него почти нет сил разбираться в этом, — Ты это, не грузись так. Чё бы там ни было, мы все порешаем, как взрослые люди. В конце концов, я тоже не безгрешен, поэтому хуй знает, кто из нас больше парится. Но я заебался уже от этой недосказанности, поэтому предпочту от нее избавиться. — Понимаю, — вздыхает Назар, на автомате пропуская между пальцев его волосы, — Я тоже устал молчать. Это оказалось… Довольно сложно. Есть то, что мне хочется узнать и понять, но я знаю, что без фидбека ты мне ничего не обязан давать взамен. Поэтому я думаю, что готов прояснить пару моментов. Но все в Омске, лады? — Без проблем. Улыбнувшись, Назар ерзает на своем месте, достает откуда-то из-за спины бутылку воды и протягивает ее Марку. Тот присаживается, утоляет жажду, а затем укладывается обратно и широко зевает. Забавно, но ему больше не так уж и страшно от предстоящего разговора, потому что он успел заметить, что Назар тоже парится. Выходит, они оба не знают, как правильно построить диалог, и, возможно, это, ну… Хорошо что ли. Потому что теперь они на равных, им обоим придется проявить честность, а не одному лишь Марку скидывать с себя маски. И в этом определенно есть плюсы. В фургон, отряхнув от снега ноги, залезает Витя, вскоре возвращаются сытые, почти довольные парни. Идан садится вперёд, Дима и Андрей почти бесшумно располагаются сзади, и броник снова трогается с места, уносясь в сторону Тюменской области. За окном метёт, в салоне пахнет сигаретным дымом и горячим чаем с лимоном, который распивают Идан с Витей, Марк устало прикрывает глаза и почти сразу проваливается в сон.

***

Омск встречает зубоскалым холодом и ветром, срывающим листовки с досок объявлений. Даже при солнечном свете город кажется каким-то серым, будто блеклым, но Марк, уставший после десятичасового переезда, не тратит силы на ознакомление с обстановкой, потому вместо того, чтобы залипать в окно, собирается лениво. В отель они прибывают в девять утра. По номерам разбредаются сразу, даже не заикаясь о завтраке и планах на день. Заверив Диму, что с самочувствием все в порядке, Марк тащится в номер, волоча за собой сумки. Как только за ним закрывается дверь, он без особого стеснения раздевается, натягивает что-то из чистых шмоток и заваливается снова спать, завернувшись в одеяло. Назар ещё какое-то время бродит, раскидывает свои вещи, принимает душ и лишь затем ложится рядом, приобняв со спины. Окутанный теплом и холодом одновременно, Марк выдыхает и снова позволяет себе провалиться в приятную тьму.

***

Ему снова снится Лондон. В этот раз не девчонка и не притон, а рехаб. Он лежит в палате, рядом суетится молодая совсем медсестра, на ее бейджике красуется «ms. Lewis, nurse», она, устанавливая капельницу, задаёт бесконечные вопросы про аппетит, самочувствие, настроение, ждёт ответов или хотя бы каких-то признаков жизни. Марк сдается и выходит на диалог. — Мисс Льюиз, скажите, вы когда-нибудь испытывали боль? — безучастным тоном интересуется он, пока она все возится с катетером, — Моральную, разумеется. Такую, что вам не хотелось бы больше жить после нее. — Не думаю, — просто отвечает она, выпрямляясь. Регулирует скорость подачи препарата, крутя колёсико капельницы, смотрит внимательно на своего пациента, — А вам доводилось? — Не знаю, — почти беззвучно отзывается Марк, блуждая воспалённым взглядом по потолку. Уже пятый день он здесь, и каждый вечер, как только перестают действовать вводимые препараты, его снова трясет от ломки. Пятый день он почти не спит, и скоро, кажется, сойдёт с ума, — Наверное, да. Иногда я думаю, что если бы я не выбрал вещества, то умер бы от тех эмоций, что меня разрывали изнутри. Мисс Льюиз глядит на него теперь с сочувствием, поджав губы. У нее красивые, ярко-голубые глаза, как летнее небо или море во время штиля, темно-русые волосы, собранные в низкий пучок, и ей явно не больше двадцати двух. Она немногим старше Марка так-то, но взгляд у нее такой печальный, словно ей когда-то пришлось вынести огромное горе, и она просто солгала ему, чтобы не рассказывать об этом. — Если вы искали выход для своих чувств, почему выбрали наркотики? — спрашивает она, снимая с себя перчатки, — Разве не было больше ничего, что могло бы вам помочь справиться? — Я действовал быстро, — все так же тихо признаётся Марк, — Мне только позвонили, а уже через полчаса у меня на руках была моя первая доза. Все произошло так… Внезапно. Будто уже было предопределено, и я просто претворял все в реальность. Хотя на деле я всего лишь бежал от нее. А теперь я здесь. — И вам очень повезло, — важно кивает мисс Льюиз, — Мистер Федоров вовремя обратился в наш центр, чтобы вам оказали помощь. Знаете, на моей практике было не так много пациентов, но почти никто, кроме вас, не был столь… Спокоен. Я не знаю, в чем была причина, по которой вы начали употреблять, но я знаю, что у вас есть шанс навсегда избавиться от зависимости. Быть может, это также поможет вам утихомирить вашу боль. Марк устало прикрывает глаза. Он ей не верит. Он был спокоен, когда его забирали санитары в халатах, был спокоен, когда Мирон убеждал его, что это необходимо, был спокоен, когда ему вводили препараты, давали пресную еду и выводили на недолгие прогулки, лишь потому что не видел смысла устраивать истерики. У него не осталось на них сил, как не осталось сил на ругань и буйство. Он стал пустым, а из пустоты не вытянешь никаких эмоций, ни хороших, ни плохих. Там нет ничего. Только боль. Потому что её не заглушили ни порошки, ни стимуляторы. И ему не поможет какая-то там терапия. Разве что она выкроит для него чуть больше времени. — Я ее потерял, — шепчет он, поддавшись какому-то странному порыву, будто хочет снова вкрутить палец в эту рану, пустить кровь, истечь ею, — Намного раньше, чем начал употреблять, но ее больше не вернуть. Никогда. Не существует ничего, что могло бы вернуть ее. И я… Я не вижу смысла без нее. Совсем. — Я соболезную вашей утрате, — спустя, наверное, целую вечность говорит мисс Льюиз, — Вы любили ее? Обожал. Холил. Лелеял. Был готов носить на руках. Был готов подарить весь мир. Ревновал ко всему этому миру. Видел в ней то, чего никогда не видел в других. Не любил. Отдал ей душу. — Да, — соглашается Марк, — Любил. Но больше мне некого любить. Мисс Льюиз присаживается на край его кровати, осторожно поправляя свисающее одеяло, как-то неловко ерзает и лезет в карман своей формы, и Марк наблюдает за ней лениво, ему нет дела, что она делает. Пусть хоть нож достанет и воткнет ему в грудь, он против не будет. Возможно, даже благодарен. — Вы мне можете не верить, но ваша боль когда-то пройдет, — заверяет она его, — Ничего не длится вечно, все имеет конец. И пусть сейчас вам кажется, что вы никого больше не полюбите, это не так. Пройдет время, вы смиритесь с утратой, и в один день проснетесь и поймете, что готовы двигаться дальше. Быть может, рядом с вами даже появится новый человек, которому вы будете готовы подарить свое сердце. Я знаю, о чем говорю. Договорив, она раскрывает ладонь, на которой лежит круглый металлический медальон, а внутри него маленькая чёрно-белая фотография улыбающегося юноши с кудрявыми волосами. Марку хватает такта не спрашивать, кто это и почему она носит с собой этот снимок, он просто смотрит на ее дрожащую руку, на растянутые в печальной улыбке губы, смотрит ей в глаза и все понимает. Солгала. Что не было в ее жизни такой боли. Но все же сказала правду. Потому что взгляд ее наполнен светлой грустью, а не отчаянием. Отболело, наверное. — Вы нашли? — единственный вопрос, на который ему хватает душевных сил, — Нашли кого-то после? — К счастью, да, — подтверждает мисс Льюиз, убирая медальон обратно в карман, поднимается на ноги, — Я потеряла навсегда своего истинного, но нашла настоящую любовь. И пусть эта боль останется со мной до конца моих дней, но я точно знаю, что она никогда не будет иметь прежней силы. Я могу жить с ней, потому что она больше не основополагающая. Вы тоже сможете со временем. Просто нужно хотеть этого. Она не ждёт его ответа, идёт к двери и собирается было выйти из палаты, но Марк останавливает ее. — Спасибо, мисс Льюиз, — он сам не знает, за что благодарит ее, но все же считает нужным это сделать, — Вы потрясающе сильная. Я бы так не смог. — Сможете, — возражает она ему, держась за ручку двери, добавляет, — И зовите меня Гвен. У нас не такая уж большая разница в возрасте. — Гвен, — Марк произносит ее имя вслух, будто пробуя на вкус, вздергивает уголки рта в подобии улыбки, — Тогда можете звать меня Марк. — Договорились, Марк. Я зайду к вам позже. Она исчезает в коридоре, оставив его совершенного одного, он переводит замыленный взгляд на окно, на котором висит решетка, и опускает налитые свинцом веки. Ему осталось пробыть здесь ещё пятьдесят пять дней.

***

Марка выбрасывает в реальность резко, словно рыбу огромной волной на берег. Он садится на постели с судорожным вздохом, распахивает глаза и отчаянно блуждает взглядом по сторонам. Брызги солнечного света на бежевых стенах, мягкая кровать, шкаф с зеркалом, в котором отражается он сам. Всклокоченный, взволнованный, ошарашенный. На то, чтобы понять, что это был просто сон, уходит несколько минут, за которые Марк успевает успокоить сердцебиение и прийти в себя. Все позади. Ломки, рехаб, боль. Все прошло. Он больше не там. Под боком ворочается Назар, он перекатывается на спину, зевает широко, а затем приподнимает веки и смотрит пока ещё замыленным взглядом в потолок. Спустя пару секунд он проясняется, становится осмысленным. — Сколько времени? — хрипло спрашивает Назар, спросонья он не замечает потерянного состояния Марка. — Почти два, — отзывается тот, сверившись с часами на запястье, — Вставать пора. Ответом ему служит согласное «угу», после которого Назар встаёт с кровати, напоследок проведя по спине Марка раскрытой ладонью. Он потягивается, зажмурившись, вертит головой, разминая мышцы, вздыхает удовлетворённо и обращается к собеседнику. — Сгоняем пообедать? — спрашивает он, — Тут вроде внизу прямо был рестик, далеко ходить не надо. — Да, давай, — принимает предложение Марк, опуская ноги на пол, трёт глаза, — Только я сполоснусь сначала. Пацанов позовём? — Можно, — пожимает плечами Назар, — Я зайду к ним, спрошу. Ты… — В порядке. Мне уже лучше. Марк не хочет проявлять бестактность или грубость, но он честно устал уже от этих вопросов про самочувствие, коих в последние дни было слишком много. Да и он не врёт, с ним действительно все нормально, и он уже почти выздоровел. Ещё денёк, и будет как новенький. — Хорошо, — кивает Назар, — Тогда иди в душ, я к пацанам заскочу. Он уходит, закрыв за собой дверь, Марк так и остаётся сидеть, пока с тяжёлым вздохом не поднимается и не плетется в ванную. Хоть сегодня и не будет концерта, день предвидится сложный.