Ледяная клетка

Уже к вечеру, когда Дима, Андрей, Идан и Витя уезжают прогуляться по городу, Марк валяется в своем номере, стучит зубами от холода, кутаясь в одеяло, и ждёт, пока Назар вернётся. Тот отошёл поговорить с кем-то по телефону, попросил дать буквально минут десять, но запропастился куда-то и не спешит теперь явиться. Будто оттягивает момент, что несомненно глупо, ведь Марк больше не намерен отступать. Для себя он твёрдо решил, что сегодня поставит точку в этом взаимном молчании, и пусть хоть небо упадет ему на голову, он добьется этого. Любой ценой. С этой мыслью он скидывает с себя одеяло, встаёт с кровати и идёт к двери, но та раскрывается прямо перед носом, впуская внутрь Назара. От него исходит слабый запах алкоголя. — Ты чё, бухать куда-то ходил? — почти возмущённо спрашивает Марк, но не может скрыть предательскую дрожь, прошедшую по телу от вернувшегося тепла, — Пиздец. Я тебя тут… — Я всего стопку опрокинул, не начинай, — перебивает его Назар, захлопывая дверь, — Надень худак, тут сквозняк дикий. И проходит мимо, садится на край кровати, прижимает колени к груди, словно пытаясь защититься, кладет на них голову. Со смешанными эмоциями Марк идёт к нему, опускается рядом, игнорируя просьбу одеться, и осторожно касается его плеча своим. В воздухе повисает напряжение. — Я начну или ты? — тихо уточняет Назар, а затем вдруг вздрагивает крупно и решает, — Хотя давай лучше я. Я сам пообещал тебе рассказать, поэтому будет справедливо, если тебе не придётся быть первым. Ща, только с мыслями соберусь. Он вздыхает, поднимает голову, трёт лицо, после отнимает от него ладони и, вперившись взглядом в пустоту, просит. — Если тебе не будет сложно, пожалуйста, не перебивай. Ну я скорее всего буду сбиваться постоянно, потому что до конца не понимаю, как все объяснить, но очень постараюсь излагаться максимально доступно. Стопари, если че-то не так. — Хорошо, — кивает Марк, от волнения у него сохнет во рту, — Я слушаю тебя. — Все наши беды идут из детства, — как-то невесело усмехается Назар, — Ну или почти все. Я рос без отца, технически он у меня есть, но в глаза я его не видел ни разу. Он был истинным моей мамы, к сожалению, этого не хватило, чтобы построить крепкую семью. Меня это не коробит, типа, бля, половина России так живёт, но это сильно волновало моих маму и бабушку. Они переживали, что без мужского воспитания я стану каким-то не таким, поэтому с детства записывали меня в спортивные секции. Сколько я себя помню, я всегда чем-то занимался, но в девять лет меня отдали на теннис, и он стал моей точкой невозврата. Два года просто ходил в кружок, но мой первый тренер, Алексей Романович, был убежден, что у меня талант, поэтому в пятом классе мама перевела меня в школу олимпийского резерва. И в одиннадцать лет мне пришлось столкнуться с профессиональным спортом во всей его красе. Он прерывается, делает ещё один вдох, пока Марк пытается въехать в суть сказанного, но информации ещё недостаточно, чтобы сделать какие-либо выводы. К счастью, с паузой Назар не затягивает, вскоре вновь подает голос. — Профессиональный уровень сильно отличается от любительского, — он задумывается, будто решая, как правильно объяснить все, а затем говорит, — Он более… Жёсткий. Это логично, потому что спорт в таком случае перестает быть увлечением и становится чем-то важным. В свои одиннадцать я ещё этого не понимал, но как только попал к своему новому тренеру, Сан Санычу, быстро прохавал все. У нас была команда одной возрастной категории, считай, все пиздюки, но нас гоняли до седьмого пота, пока мы уже не падали прямо на корте. Никто не жалел, никто не смотрел на то, что ты мелкий, из нас делали будущих чемпионов. И вроде все правильно, только, ну… Как сказать то. Меня загнали в жёсткие эмоциональные барьеры. И переступить за них я смог только спустя десять с лишним лет. Назар снова берет передышку, встаёт с кровати, поднимает с пола свой рюкзак и достает из него бутылку воды. Открывает, делает пару больших глотков, снова садится на кровать, опустив ноги на пол, и возвращается к своему явно длинному рассказу. — Мне было запрещено проявлять любые эмоции на корте, — заявляет он, — Абсолютно. Весь тренерский состав считал, что они сильно сбивают настрой, поэтому доверительных отношений между педагогами и детьми как таковых не было. Первые отдавали команды, вторые их выполняли. И попробуй только рот открыть, что ты устал, что тебе надоело или, не дай Боже, что тебе морально плохо, тебя так загоняют, что имя свое не вспомнишь. Я не был исключением, скорее я как раз был одним из тех, кого особенно сильно вгоняли в рамки. Не скажу, что у меня был какой-то охуенный талант, но я был упертый, с неплохими данными, к тому же дисциплинирован. Во мне видели будущую спортивную звезду, ты прикинь. И вроде все круто, меня перло, я все делал, но чем больше проходило времени, тем больше я закрывался. Федя называет это эмоциональной депривацией. — Эмоциональной депривацией? — переспрашивает Марк, — Это же вроде когда человек не может получить достаточно эмоций, разве нет? — Именно, — кивает Назар, — Поэтому я не совсем согласен с Федей. Я испытывал эмоции, много эмоций, но я разучился их показывать. А если быть совсем откровенным, то я научился их скрывать. Не потому что я такой ебанутый, а потому что того требовала моя среда обитания. Опишу ситуацию, чтобы было понятно. Мне было четырнадцать, маму внезапно забрали на скорой с сильной болью в животе прямо с работы, я со школы полетел к ней в больницу. А там врач запугал нас, что, возможно, это язвенный колит, что надо будет оперировать и проходить реабилитацию, что это опасно. Я стрессанул дико, на тренировку уехал в довольно подвешенном состоянии, ясен пень, хуево себя чувствовал, пропустил все мячи. Саныч подозвал к себе, стал расспрашивать, в чем дело, я вывалил ему все, а он послушал, пожелал маме здоровья, а потом сказал мне, чтобы я сейчас же намотал сопли на кулак, в противном случае он меня с такой результативностью попрет к чертям из команды. Что сюда я прихожу работать, а че там за кортом, я даже вспоминать не должен. Было логично ему въебать за такие слова, но к тому моменту я уже три года у него был, поэтому просто извинился и пошел отыгрывать сет. Можешь не верить, но после этого я до конца тренировки ни разу не промахнулся. То есть как тумблер — мне дали команду, я щёлкнул им и сделал, как надо. С годами все становилось только хуже, потому что событий становилось больше, эмоций тоже, а я уже на автомате, без команд выстраивал стену у себя в голове. — Позволь обобщить, — неуверенно тянет Марк, — Тебя научили быть эмоционально отстраненным? Типа запирать все в себе. Какое-то время Назар молчит, затем медленно кивает и продолжает. — Да, я стал очень… Закрытым, — соглашается он, — Поначалу было так, что на тренировках я держал себя в узде, а вне корта был собой. Ну позволял себе быть беспечным, ныть иногда, испытывать банальные детские радости. Но чем больше я отдавал себя теннису, тем сильнее становился таким, каким меня делал спорт. Он буквально сформировал мою личность, задал вектор моего развития, поэтому я перестал разграничивать. Думаю, это произошло, потому что я был идеалистом до мозга костей. Впрочем, сейчас мало что изменилось, но тогда из-за своего максимализма я небольшое ограничение возвёл в абсолют. Мне просто нужно было быть собранным и дисциплинированным, но вместо этого я стал отстраненным. Сейчас я легко говорю об этом, но в тот период мне даже думать было тошно о том, в кого я превращаюсь. Я чувствовал много всего, потому что и происходило в моей жизни всякое, преимущественно с друзьями и девчонками, но я не мог дать выход своим эмоциям. Сам же наложил табу, сам же от этого страдал. Это как… Бля, не знаю, с чем сравнить. Ну вот закинь в тачку свору щенят и посмотри, чё будет. Снаружи она останется такой же, а в салоне будет пиздец. Разодранные кресла, коврики, все в грязи и шерсти. Так было и со мной, наверное. Снаружи я был максимально спокоен, даже когда внутри у меня был армагеддон. Я научился скрывать все, даже реально сильную боль и страх. Когда расстался с Дианой, взял два дня перерыва, чтобы поговорить с ней, обломался конкретно, а вернулся на корт, и будто ничего не случилось. Причем делал это неосознанно, по привычке. Даже с семьёй и друзьями был холодным, у меня появились проблемы с коммуникацией. Когда я это понял, нашел выход, как не потерять близких и не перестраивать себя. Просто стал показывать свои чувства не через слова, а через действия. Лере, например, вместо признания в симпатии я притащил пахучий веник размером с нее саму. И это работало, окружение мое свыклось, что я вот такой, и все было нормально. До поры до времени. — У меня есть вопрос, — объявляет Марк, он помнит прекрасно, что не должен перебивать, но все же не может не спросить, считая важным один момент, — Ты начал делать музло, потому что это помогало тебе справиться? Ну типа вывалить в него свои эмоции, раз ты не мог показать их иначе. Я правильно понял? — Подловил, — Назар улыбается непрочно, зачесывает волосы назад, — Музыка стала моей отдушиной. По логике вещей я мог относиться к ней несерьёзно, просто вкладывать в нее все то, что было внутри. Но ты же помнишь, я был идеалистом, поэтому даже в творчестве был скрупулёзен. Если писать, то зачётный текст, если сводить, то только у такого звукаря, как Федя. Но меня это не грузило, напротив, мне очень нравилось возиться с треками, это приносило облегчение. Как возможность скинуть панцирь. Ты не подумай, что я был неискренний или фальшивый, нет. Я просто был замкнутый, но никогда не пиздел и не пытался делать вид, что я другой. Только вот моя эмоциональная баррикада привела к тому, что я стал совсем плохо понимать окружающих меня людей. Как я уже сказал, появились сложности в коммуникации, потому что они могли показать все, что чувствовали, а я нет. Я свои то эмоции перестал адекватно идентифицировать, а с чужими было совсем хуево. При всем при этом я был твёрдо убежден, что так и надо, что моя броня сделает меня неуязвимым, что так я добьюсь успеха. Но после универа я переехал в Питер, и уже там все круто изменилось. Назар снова замолкает, снова пьет, снова думает о чем-то, давая Марку время переварить услышанное. А он… Ему нечего сказать в ответ. Кое-что становится на свои места, теперь более менее понятно, откуда растут ноги у такой закрытости. Назар ведь буквально научил себя скрывать эмоции и чувства, класть на них болт, чтобы они не навредили результату, из него сделали биоробота, который выложится на максимум, несмотря ни на что. И он сам взрастил в себе то зерно, что в него заложил спорт, потому что считал это правильным. Но как-то же он вылез из этого, верно? Марк не отрицает, что Назар все ещё бывает холодным во всех смыслах, но не настолько, как говорит он сам. Следовательно, что-то изменилось, что-то пошло не так или, напротив, так, как нужно, ведь жить, ограничивая себя в эмоциях, поистине страшно. А если копнуть глубже, то и вовсе жестоко, ведь быть человеком, это значит не только добиваться успеха и строить карьеру, но и чувствовать. Радость, любовь, страх, боль. Все, что только делает людей людьми, а не бездушными телами. И Назар пришел к этому. Но что его подтолкнуло? — Я переехал в Питер, и там случился переломный для меня момент, — нарушает тишину он, будто читая мысли Марка, объясняет, — На самом деле их было несколько, но вот первый, который по сути и заложил для меня путь к адекватному существованию, произошёл почти сразу после переезда. Умерла подруга. Ну я говорил про нее, она скончалась от пневмонии в Иркутске. И я не знаю, почему, но меня конкретно переебало. Нет, понятно, что смерть — это всегда страшно, тем более когда уходят близкие, но я как-то… Остро воспринял эту новость. Очень остро. Приехал на похороны и впервые, блять, за лет восемь расплакался на глазах у всех. Вот вроде глупо же, человек близкий умер, можно и дать волю эмоциям, какая уж тут сдержанность, а для меня это стало каким-то открытием. Я сам охуел с того, что вообще позволил себе это. Висел на Феде, смотрел на ее могилу и плакал, как девчонка. И мне прямо полегчало что ли. Моя броня дала первую трещину, а дальше уже пошло по накатанной. В Питер я вернулся в состоянии амёбы, но долго страдать было нельзя, на носу были крупные соревнования. Всеросс по сквошу, у меня были все шансы взять мастера спорта, и самый прикол, что я его взял. Вообще без напряга, хоть у меня и травма старая разыгралась, повторный перелом ступни прямо во время старта, но я хорошо отыграл свой сет. На парных выступлениях ещё и ахиллово сухожилие разорвалось, боль была адская, я вколол анальгетик, намотал эластичный бинт и вышел на корт. Как итог в двух номинациях залетел на пьедестал, мне присвоили несгораемый разряд. И я думал, что вот это станет для меня важным достижением, что теперь я буду ебашить в два раза больше, а нихуя. Я перегорел. Конкретно перегорел, и даже не могу сказать, почему. Просто ушел на реабилитацию после травмы, и пока гонял к спортивному врачу, все чаще думал о том, что не хочу больше. Что спорт выжал из меня все соки, что я не в состоянии отдать ещё, хотя только тогда у меня появились охуенные перспективы. Моя система ценностей полетела в пизду, все, чем я жил последние четырнадцать лет, перестало меня так сильно штырить. То есть ты прикинь, да. То, чему я собирался целиком себя посвятить, не привлекало больше. И из-за этого я чуть не ебнулся, но Федя вовремя засёк изменения, пригнал ко мне на пару дней, напоил и вытянул все. Я, как смог, объяснил, в чем дело, а он намекнул мне, что пора менять что-то. Что раз к теннису и сквошу у меня душа больше не лежит, то надо выбирать другой путь. Сказал, что музыка для меня лучший вариант из возможных, попросил подумать об этом хотя бы. И я принял решение. — Какое? — любопытствует Марк, он подозревает, что уже знает ответ, потому предполагает вслух, — Ты ушел из сборной? — Именно так, — подтверждает Назар и улыбается почему-то лучисто, ярко, — Ты бы знал, как тяжело мне было это сделать. Я ведь отдал себя всего спорту, а тут взял и сам все бросил. Всем я говорил, что это из-за музыки, что она оказалась мне ближе, но на самом деле я просто… Сбежал? Не знаю, но Федя постоянно говорит, что меня она спасла от гордого звания эмоционального инвалида. На тот момент, когда я только ушел из сборной, я все ещё был сухарем, но появился некоторый прогресс. Меня будто с резьбы начало срывать, все ограничения, которые нес спорт, исчезли, и я понял, что жил извращённо. Что я сам же отказывал себе в огромном количестве вещей, в первую очередь в проявлении эмоций. Но осознания было недостаточно, чтобы сразу же стать нормальным человеком, перестройка шла медленно. На самом деле она все ещё идёт, но процесс был запущен пару лет назад. И ещё одним важным лично для меня этапом стала моя последняя серьезная влюбленность. — Расскажешь? — Марк вопросительно изгибает бровь, ему пока сложно что-то сказать, потому что мысли валятся в кучу, и он об них буквально спотыкается. — Ну если это не будет слишком для тебя. — Не будет, уже отболело, — вздыхает Назар, улыбка с его лица не исчезает, но становится более сдержанной, — Ее звали Лина. Познакомились случайно, она куда-то торопилась, под ноги не смотрела и пролила на меня кофе. Извинялась долго, предлагала возместить ущерб за испорченную футболку. А я на отходах был после ухода из сборной, хотел развеяться и позвал ее на свидание. Не думал даже, что что-то выгорит, но все закрутилось само по себе. Ничего серьезного у нас не было, потому что Лина не искала отношений, она была долго и безответно влюблена в своего истинного, а он ее отшивал. Говорил, что не нужна ему связь, что не собирается становиться зависимым от нее, а она на него даже не обижалась, но ее боль не заметил бы только слепой. Я не хотел становиться для нее резервом или тревожной кнопкой, но почему-то прикипел к ней. Справедливости ради Лина никогда и ничего мне не обещала, на берегу предупредила, что это будет просто приятным времяпровождением, и я согласился на все. Мы делили койку, гоняли на выходных в Хельсинки, гуляли, занимались всякой хренью, которой обычно занимаются люди в отношениях, и меня все устраивало. Лина не ебала мне мозги, она вообще была пиздецки ласковой девчонкой, и вот из-за этого я стал раскрываться как-то. Мне все ещё было сложно перестраиваться, но я учился тому, что все умели уже давно. Типа не просто цветы подарить, чтобы выразить симпатию, а словами через рот сказать что-то. Лина без какого-либо давления, без истерик вытаскивала меня из-под панциря. Она даже не понимала, наверное, что делает, но я то чувствовал изменения. Я доставал все те эмоции, которые долгое время прятал и копил, отдавал ей их, а она принимала, потому что нуждалась в них. Ей тепла хотелось, но не только физиологического, а душевного какого-то, потому что сама она была светлой, наивной, может, но чуткой что ли. Я, как мог, утолял эту ее потребность одновременно со своей, и всех все устраивало, а потом меня опять бросили, но в этот раз я уже не чувствовал себя обманутым или кинутым. Потому что я приобрёл намного больше, чем потерял. Неосознанно и, быть может, невольно Марк едва заметно морщится. Его не задевает, с каким теплом Назар говорит об этой Лине, потому что это нормально — рассказывать о прошлой влюбленности без обиды и грязи. Это черта взрослых людей — относиться с уважением если не к человеку, то к тому времени, что было проведено вместе. Марка царапает другое, тот факт, что Назара снова скинули за борт. Ему будто по жизни не везло в отношениях, будто не было у него того, кто безоговорочно выбрал бы его, а не кого-то или что-то другое. С таким опытом понятно, почему он так загонялся. Почему думал, что у Марка кто-то есть, ведь не мог не думать. Назар относился осторожно не только из-за того, что не видел интереса к себе, а ещё и из-за того, что не хотел рисковать своим сердцем. Защитный механизм, банальный инстинкт самосохранения, и Марку действительно жаль, что так вышло именно с ним. Будь он чуточку смелее и чуточку здоровее, получилось бы избежать этого напряжения длительностью в два месяца. Сейчас, конечно, уже не переиграть, но можно хотя бы постараться сделать все нормально. Как нормальные люди. Хотя, как оказалось, они оба имеют такое количество заморочек, что им не хватит этого вечера, дабы расставить все по полкам. — Лина ушла от меня, потому что её истинный, наконец-то, одумался, — вновь подаёт голос Назар, параллельно ковыряя этикетку на бутылке, — Он написал ей, что был дебилом, что никогда не искупит свою вину перед ней, что его загоны причинили ей большую боль, но он очень хочет попытаться исправить все. Она сразу мне все рассказала, у нас был унылый прощальный секс, а потом Лина уехала и больше ни разу мне не звонила. Недавно видел фотку в Инсте, она вышла замуж за того парня. Надеюсь, что она счастлива, потому что и правда заслужила этого. Во всяком случае уходила от меня она крайне воодушевленной, а я… Расставание было для меня немного болезненным, я все же успел на нее запасть, но мне это очень помогло. Я будто очнулся что ли. Осознал, что как раньше жить уже не смогу, не смогу закрываться от всех и игнорировать свои эмоции, и как ребенок начал учиться понимать их. Не только свои причем, но и тех, кто меня окружает. Только вот это оказалось не так-то просто, когда много лет, с самого детства ограничиваешь себя, перестраиваться тяжело. Я честно стараюсь, потому что не хочу больше быть таким, как раньше, но у меня не всегда получается. И вся эта прелюдия была для того, чтобы объяснить, почему я так реагировал на все твои признания. Бля, секунду. Он открывает многострадальную бутылку, отпивает воды, закрывает обратно и устало трёт глаза. Похоже, ему действительно было непросто вывалить все это, и пусть история не такая страшная, но действительно сложная. Марк пока не совсем понимает, как к этому относиться, но в одном уверен точно — он ни в чем не винит Назара. Ни в закрытости, ни в эмоциональной отстранённости, вообще ни в чем, потому что не видит причин обижаться. — Короче, дебил я, — усмехается Назар, — Ну что не мог нормально тебя поддержать. Я видел, как тебе тяжело говорить про наркоту и семью, что ты себя буквально наизнанку выворачиваешь, и я искренне хотел показать тебе, что мне жаль, что я сопереживаю тебе, но не смог. Тупо не переключился. Через себя то пропустил, а сказать не сказал. Ляпнул че-то про то, что ты в моих глазах не упал, лишь бы не молчать, а потом каждый день думал, какой же я идиот. И при этом продолжал давить на тебя, пытался до сути докопаться, но даже мысли не допускал, что могу тебя этим задеть. Не потому что мне все равно на тебя и твои чувства, а потому что вот такой у меня скверный характер. Я эгоистично хотел сначала узнать все о тебе, но не задумывался, что в ответ то тоже давать надо че-то. Сам, блять, пиздел, что фидбека ждал, и сам нихуя не делал взамен. То есть нет, я делал, но не говорил. Мне все ещё проще раскрываться через действия, а не слова, но я понимаю, что оно так не работает. Поэтому в Уфе после разговора с Федей и догнал, что надо что-то менять, если я не хочу проебать все на берегу. И поэтому сказал тебе тогда, что все объясню. Собственно вот. Прости, что я так долго молчал. Был неправ. Марка охватывает тревога. Не из-за огромного пласта поступившей информации, которую ещё только предстоит переварить, а из-за того, что, кажется, настала его очередь. Он наивно полагал, пока ехал в Омск, что будет не так уж и сложно, но ошибся в своем предположении. Назар был честен максимально, рассказал все от и до, дал пищу для размышлений, но его история оказалась не столько признанием вины, сколько объяснением своего поведения. Он открылся, возможно, не до конца, но достаточно, чтобы понять многие вещи. И Марку следует поступить точно так же, только вот он знает, что его повесть будет куда страшнее. Что она может ранить Назара, когда он поймет, что изначально его использовали лишь как источник тепла. И от этого становится настолько хреново, что Марк не находит в себе сил пуститься в откровения и решает ещё немного оттянуть время. Надышаться перед казнью что ли. — Можно задать ещё пару вопросов? — спрашивает он, а получив кивок, выпаливает, — Ты рассказал Феде обо всем? В смысле о моих признаниях тоже? — Не, не, ты чего, — удивляется Назар, — Я ему просто сказал, что ты начал раскрываться передо мной, но я ничего не дал тебе взамен пока. Ну и что мы вроде как че-то мутим теперь, он то о моей симпатии к тебе давно ещё знает. Федя меня назвал конченым гондоном, мол я только то и делаю, что вытягиваю из тебя, а сам отмалчиваюсь. Объяснил, что я перегибаю палку, что надо с тобой поговорить откровенно, рассказать о своих загонах, но перед этим пообещать больше не давить. Он вообще часто даёт мне советы, и они бывают полезны. Я к нему прислушался, поэтому в Уфе и попросил дать мне немного времени. Ну чтобы уложить все в голове. — Понял, — Марк кивает, шумно втягивает воздух и делает следующий выпад, — А перед пацанами мы почему шифруемся? Не хотел лишнего внимания от них? — И поэтому тоже, — просто отвечает Назар, — Я не был уверен до конца, захочешь ли ты продолжать че-то с эмоциональным инвалидом, когда узнаешь, насколько все запущено. Я ещё не всё рассказал, есть пару вопросов, которые тоже лучше обкашлять сейчас. Но скрывать я предложил из-за тебя и из-за себя. Мне хотелось, чтобы ты мог спокойно, без давления друзей сделать для себя выводы и взвесить, надо оно тебе вообще, или нет. Ну после того, как ты узнаешь, что я за человек вообще. А мне это надо было, потому что, ебать, у меня немного кризис типа. Отношения до этого у меня были только с девушками, и так быстро принять то, что теперь у меня встаёт на мужика, не очень-то просто. Я не загоняюсь особо по этому поводу, потому что меня другое парит, но все же чутка в напряге. Хотя это вторичное на самом деле. Меня больше тревожило все это время, что у нас нихуя не выгорит, и впускать в таком случае ещё и свидетелей мне показалось лишним. Хотелось как-то отгородить хотя бы ненадолго нас от чужого внимания, я думал, что так будет лучше, но ща уже хуй знает. Благими намерениями… — Вымощена дорога в ад, — заканчивает вместо него Марк, — Я не думал об этом в таком ключе вообще. Ну что у тебя может произойти кризис ориентации. Почему-то думал, что ты по дефолту все принял. Хотя, наверное, это из-за того, что мои моральные устои нормально так пошатнулись в Лондоне, и я почему-то теперь считаю, что так у всех. Сори, если где-то перегибал. Но это мы обсудим позже, если ты не против. У тебя вроде было ещё чё сказать. Назар мнется, жует нижнюю губу и выглядит настолько растерянным, что даже страшно становится, что он там ещё припас. Но вскоре он скидывает с себя нерешительность и поднимает ещё одну непростую тему. — Про торчков, — объявляет он, — Ну почему я отношусь к ним плохо. Как любой человек, я не питаю к ним симпатии, потому что на мой взгляд это пропащие люди. Я спокойно отношусь к тем, кто ушел в завязку, такие меня даже восхищают в какой-то степени, но к тем, кто продолжает употреблять, у меня много вопросов. А ещё я таких реально опасаюсь. Я знаю, что ты уже в курсе ситуации Феди и Андрея, они мне рассказали. Ну Федя рассказал ещё до тура. Я посвящен в их историю был ещё пару лет назад, и по мне это шарахнуло нехило. Сейчас не буду пиздеть об этом, все же чужая жизнь, но был один момент, который вывел меня из равновесия. Это был первый расход пацанов, причины ща не скажу, но помню, что в тот день я поехал к Феде, а он позвонил мне и попросил срочно пригнать на один адрес. Я на полпути развернулся, примчался за минут десять, близко было, поднялся на этаж и увидел, что Андрей на полу лежит. Он был синий и почти не дышал. Федя в истерике, его всего трясло, он даже скорую не вызвал, настолько его колбасило. Я тоже выпал конкретно, но в себя пришел быстро, вызвал бригаду, загуглил, чё делать при передозе, и отправил Федю в аптеку за Кордиамином. Сам начал сердечно-легочную реанимацию, меня учили в спортивной школе, впервые пригодилось. Ещё до того, как вернулся Федя, приехала скорая, и Андрея забрали в больницу. Его откачали тогда. И вот вроде нормально же все закончилось, все живы, а я так пересрался, что ещё неделю отходил. Феде по понятным причинам было хуже моего, он не особо хотел говорить о произошедшем, просто дал понять, что пока останется с Андреем. Я понимал, почему, вопросов лишних не задавал, но… Меня не отпускала мысль, что Феде со временем станет ещё хуже. Что Андрей привяжет его к себе всеми своими зависимостями, заставит быть рядом. А Федя и не уйдет, потому что побоится довести дело до непоправимого. И я не верил, что на такой хуйне они построят что-то адекватное, меня их дуэт только с творческой стороны привлекает, во всех остальных сферах это была утопия. Но все как-то само стабилизировалось. Не в том смысле, что все стало хорошо, нет, просто явная угроза пропала. А потом Андрей пообещал завязать с дерьмом, вроде даже сдержал свое слово, у них там все подуспокоилось, насколько это было возможно, только вот меня не попустило. Я на Андрея смотрел, когда мы втроём где-то пересекались, и видел в нем труп. Как наваждение тупое, вот он вроде стоит, ржет над чем-то, патлы свои поправляет, а у меня в голове он лежит синий на полу и не дышит толком. Уже позже я отделался от этого образа, мы даже научились с Андреем бесконфликтно взаимодействовать ради Феди. Большими друзьями не стали, просто сохраняем перемирие, но у меня возник ещё один пункт: никаких наркоманов в моем окружении. Никого, кто употребляет, потому что я не хочу потом хоронить человека, зная, что его смерти можно было бы избежать, не будь он торчком. И что я ничем не смог помочь при этом. Было много вещей, в которых я себя винил, прибавлять новые казалось неразумным. Поэтому у меня такая жёсткая позиция. Он замолкает, а Марку кажется, что стало только хуже. Что его стремление оттянуть немного момент собственного признания обернулось против него самого, и как только он все вывалит, Назар просто уйдет. И будет иметь на это право, все честно, только вот Марк так не хочет. Он все ещё испытывает вину за то, что пользовался теплом, за то, что носил маски и выстраивал стены, но все это он делал почти невольно. Ему банально хотелось жить, нет же ничего плохого в этом желании. Да, способы он выбрал не самые правильные, только вот выбор был не слишком большой. Либо так, либо захлопнувшаяся крышка гроба. Третьего не дано. Или, может, все же был ещё один вариант, но он его проигнорировал из-за собственных загонов, а больше из-за того, что замахнулся на что-то большее, чем просто связь. Можно ведь было все рассказать Назару на берегу, но Марк поступил иначе. Ведь понимал: он получит помощь, однако бо́льшего не посмеет требовать. Потому и не рисковал. Чтобы не потерять то, чего у него ещё не было. — Я поэтому так странно отреагировал на твои слова про то, что ты торчал, — возвращается к своему рассказу Назар, он подтягивает одну ногу к груди, второй шаркает по полу, — Перемкнуло меня в моменте, вспомнил про тот случай с Андреем, и все, ступор, блять. Первое, что почувствовал, это испуг. Типа вдруг ты все ещё иногда употребляешь, вдруг не отказался от этого дерьма полностью, а как тогда тебя вытаскивать, чё мне делать вообще. Потом, когда ты уже сказал про пятилетнюю завязку, меня отпустило, но не сразу. И мне надо было че-то дать в ответ, банально поддержать тебя, приободрить что ли, а я не смог. Не перестроился, все ещё где-то в своей башке затерялся, вот и ляпнул первое, чё мне показалось не таким стремным. А потом начал конкретно тебя доебывать, потому что считал себя обязанным узнать, зачем ты начал. Даже не зачем, а почему, чтобы взвесить, насколько высока вероятность того, что ты сорвешься, и смогу ли я помочь тебе пережить кризис. Но я сделал криво, пошел в наступление, хотя надо было попиздеть с тобой нормально. И за это тоже прошу прощения, правда, я не хотел, чтобы со стороны казалось, будто мне похуй. Потому что мне не похуй. Я тебе благодарен вообще-то, что ты сказал, ну типа честность на берегу, и все такое. Это важно. — Это важно, — эхом отзывается Марк. От тревоги у него зудит под кожей, он, не выдержав, встаёт, делает пару шагов вперёд и назад, чувствуя на себе недоуменный и внимательный взгляд Назара, а затем принимается тараторить, — Я тебя услышал. Ну позиция насчёт торчков мне ясна, опять же инстинкт самосохранения, вполне разумный подход. Что насчёт твоих реакций на все мои признания, то я не воспринял их негативно. Мне тоже не было похуй, как ты все это примешь и примешь ли вовсе, но я слишком ссыковал, что ты меня тупо пошлёшь, и поэтому для меня было облегчением, что ты остался спокоен. Камень с души упал прямо, потому что меня парило все это нехило. Про твои эмоциональные барьеры я понял не все, но общую суть уловил. Меня беспокоит это, ты и сам понимаешь, что такая модель поведения для тебя деструктивна. Но я не вижу причин, чтобы обвинять тебя в чем-то или злиться на тебя. Сам, бля, не лучше, ты хоть под угрозу жизнь свою не ставил. Не, я не обесцениваю твой опыт, просто… — Погоди, — перебивает его Назар, поднимаясь на ноги, смотрит чуть ошарашенно. — Вот реально, стой. Ты чего так боишься то? Расслабься, все в порядке. Все же в порядке? Нет, кричит внутренний голос, нихуя не в порядке, у них снова неравносильный обмен, снова все проебы на счету Марка, потому что вот такой он козел отпущения. Согрешив однажды, платит теперь двойную цену, при условии, что у него нет возможностей, нет ни гроша. И от Назара не исходит сейчас и капли давления, он открыт, честен и, возможно, даже уязвим. В такой обстановке признаться за радость, только вот Марк действительно боится. Боится ударить по слабому месту своими словами. — Что произошло? — спрашивает Назар, он делает ещё шаг навстречу, ловит его лицо в свои ладони и смотрит в упор, смотрит с вопросом, — Я че-то не то спизданул? Бля, сори, если я перегнул, я не хотел. Сука, вот знал же, что не готов ещё нормально все… — Я употреблял паленые стимуляторы, — выпаливает Марк, не давая себе и шанса сбежать или передумать, добавляет, — В тот же период, что и наркоту, пачками ел колеса. После рехаба слез, принимал только пару раз те таблетки, которые давал Мирон, безопасные, проверенные. Но не удовольствия ради. У меня синдром отмены стимуляторов, перетекший в омертвление тканей организма. Я типа… Болен. Немного. Тишина оглушает. Назар больше в глаза не смотрит, отступает назад, но вместо шока на его лице читается растерянность и что-то отдаленно напоминающее настороженность. Он только не морщится, но весь его вид кричит о том, что новостям он, мягко говоря, не рад, и Марк невесело усмехается себе под нос, спрятав в карманах пижамных штанов дрожащие руки. Вот и все, хули он думал, скажет правду, и его за это похвалят? Да не бывает так, что твои косяки принимают, как данность, и не отталкивают за прошлые ошибки. Потому что они показатель — ты ненадёжен. Ты уже однажды согрешил, и ничего тебе стоить не будет поступить так ещё раз. Истины в этих выводах нет на самом деле, но кто Марк такой, чтобы провозглашать? Мальчишка, у которого развалилась семья и на которого собственный отец положил болт? Пацан, который встретил ту, что была вместо солнца, но потерял ее? Парень, который избавился от всех зависимостей и вышел чистым из грязной истории? Кто он такой, чтобы его мнение вдруг стало важнее мнения огромного количества людей? Разве что тот, кто на своей шкуре все испытал, протащил, отстрадал, сука, а после выскоблил из себя и выкинул, словно опухоль. Только незадача — остались метастазы, которые дали осложнения. Они повлекли за собой страх, неуверенность, сотню масок, сменяющих друг друга из года в год, они принесли с собой отрицание самого себя. Что Марк не достоин быть услышанным, что его история — всего лишь пример, как не надо. И, быть может, так и есть, но ещё она несёт за собой простую, сука, истину. Он смог. Сотни тысяч, миллионы не смогли, а он смог. Блять, да он же буквально вывернул себя наизнанку, вынес все те ломки, когда суставы выкручивало невыносимо, всю ту боль, что физическую, что моральную, все те страхи, образы и голоса в голове, твердящие ему, что он не сможет. Не без помощи близких, разумеется, но Марк выгрыз себе зубами путь к существованию. Да, ему пришлось сделать это, потому что он сам до этого все довел, но, сука, а кто идеален то? Никто. И он тоже таковым не был, но он проделал долгий, пыльный путь, чтобы иметь шанс встретить новый день. И пусть любой, кто считает его слабым и недостаточно вынесшим, кинет в него чертовым камнем. Марк словит его. От этого внезапного, пришедшего как-то уж больно неожиданно осознания у него начинает кружиться голова, но он стоит прямо, сглатывает шумно и с напоминает себе дышать. Ебать, это что было только что? Он что, увидел в себе прошлом что-то большее, чем мерзость? Дал шанс себе будущему на что-то светлое и правильное? Он… Почти оправдал себя настоящего? — Я знал, — вполголоса говорит Назар. — Я не удивлён, — устало кивает Марк, его действительно почему-то не поражает этот факт сейчас, хотя, казалось бы, он долго хранил эту тайну и из-за нее порой поступал неразумно. Сил на лишние вопросы не остаётся, потому Марк проходит мимо, падает обратно на кровать и уже оттуда уточняет, — Из-за пятен понял? Вместо ответа Назар достает из своего рюкзака какую-то бумажку, сложенную пополам, расправляет ее и протягивает Марку. Тот принимает лист, пробегается по нему глазами и фыркает себе под нос. Заключение от врача из Екатеринбурга, в графе хронических заболеваний стоит код синдрома. Глупо вышло. — F15 по МКБ-10, — сообщает Назар, опускаясь рядом, — Мне даже гуглить не пришлось, чё это. Тот фельдшер, который Лию у корта забирал, в ее истории болезни написал точно такой же код. — Понятно. — Прости, что не сказал. Ну что я в курсах. — Да ладно тебе. В воздухе повисает напряжение, и Марк больше не знает, как строить диалог дальше. Он должен все объяснить? Рассказать? Задать ещё пару вопросов? Что ему сделать, чтобы это беспокойство, червем засевшее в груди, исчезло? Возможно, вывалить все карты на стол, а, может, пуститься в рассуждения, либо же начать убеждать Назара, что он не такое уж хуйло. Только и этого делать не хочется. Без подноготной, без подоплёки Марк не станет больше ничего доказывать. Потому что глупо, имея всего один фрагмент, делать выводы и искать виноватых. Неразумно. Марк вздыхает, выкидывает заключение на кровать. И решает идти ва-банк. — Девчонка у меня была, эмигрантка русская, — погружаясь в свои спрятанные под сотню замков воспоминания, начинает Марк, — Мы с ней одногодками были, в шестнадцать лет познакомились, и меня на ней переклинило. Первая любовь, можно сказать, самые сильные эмоции, ещё и гормоны на фоне, дикая смесь короче. Но меня тянуло к ней, ещё потому что она была для меня оплотом стабильности. Такая девочка-солнце. Не курила, редко пила, когда материлась, краснела, но любила внимание к себе очень. Я на нее смотрел, когда мы ещё не начали встречаться, и думал, что ей место где-нибудь на Майорке, а не в сыром Лондоне. Ну где тепло, голубое небо и спокойное море. А потом, когда уже у нас начались отношения, я постоянно ловил себя на мысли, что не достоин ее. Потому что она была такая… Чистая что ли. Яркая, как звёздочка, непорочная. А попала в мои руки. Я, конечно, не был совсем уж хуевым, но в сравнении с ней мне было уготовано место в аду где-нибудь на десятом круге по Данте, а ей в поднебесном городе с нимбом над головой. И я хватался за ее вот эту чистоту, как за шанс не потерять себя, не прогнуться под гнилое окружение. Она была для меня как непреложная истина, как ебаный маяк. Рядом с ней я становился в разы лучше, потому что мне хотелось быть для нее лучшим. Мы олицетворяли стереотип, что противоположности притягиваются, и об этом говорили все знакомые. Но я был с ней действительно счастлив, пока нам не стукнуло по восемнадцать. Марк прерывается, судорожно вздыхает. Его фея из сахарной ваты действительно была чем-то эфемерным, будто случайно обретшей кровь и плоть. И при этом в ней было так много земного, обычного и банального, что странно даже, как она все это в себе совмещала. Она не была красавицей мирового уровня, не имела каких-то невероятных талантов, пела из рук вон плохо, порой капризничала, как дитя, или закатывала скандалы, как самая настоящая стерва. Но при всем при этом Марк видел в ней то, что не видел никто. Ему, юному, глупому и потерянному в чужой стране ее улыбка открывала истину. Ее руки, сжимающие его в объятиях, были панацеей, ее губы, касающиеся его лба — противоядием от грязи окружающего мира, который он бы кинул к ее ногам, не раздумывая. Он был готов попасть в ад лишь для того, чтобы поставить там трон. Чтобы усадить на него ее. Это было как помешательство, как ярое безумие, но никогда более Марк не был настолько чист и искренен. Он, возможно, зависел от нее, но зависимость эта делала его лучшей версией себя. Пытаясь коснуться ее света, он наполнялся им сам. И все пороки, что были ему свойственны, отходили, теряли хватку в его сознании. Ровно до момента, пока его мир не рухнул к ногам. — Мне исполнилось восемнадцать, — поправляется он, — Она чуть младше меня была. Я рассказывал давно ещё, как мы у Порчи бухали, когда меня накрыло. До утра дотерпел кое-как, полетел к ней, а нихуя. Я холодный, она пока ещё теплая, но до дня рождения, а дальше — пиздец. Поначалу мы оба на это забили. Ну нет, так нет, чё теперь, вешаться что ли? Потом и она потеряла тепло, но ненадолго, очень быстро нашла его в лице одного парня из ее универа. Истинный ее оказался. Мы пытались играть в ту же игру, что Федя, Андрей и Ника. Я был в роли последней, а потом меня выгнали из спектакля, уволили из театра и выставили за дверь. Она бросила меня, сказала, что сделала выбор в пользу связи, попросила отпустить ее. Я до последнего не верил, до последнего ходил за ней, в трубку ей скулил, умолял поговорить, вернуть все, доебывал ее друзей и сестру, но меня все игнорировали. Тогда я забухал. Стал проебывать универ, баловаться опять с травой, какие-то дела мутные пошли, деструктив полный короче. А потом в начале ноября, спустя полгода почти после расставания, встретился с ней. Случайно пересеклись, оба бухие, оба холодные. И она была… Погасшей. Я вообще с трудом ее узнал, мне даже показалось сначала, что это не она. Разговор как-то на вязался, но меня переебало от того, что мы встретились спустя столько времени, я сказал… Не договорив, Марк прикрывает глаза и шумно сглатывает. Вот опять под веками та картинка: старый, дешёвый бар на Стартфорде, импровизированная курилка под карнизом у черного входа, они стоят вдвоем там. Она осунувшаяся, померкшая, тусклая смотрит куда-то сквозь, но он долго и упорно ловит ее взгляд, а когда у него получается, падает. Прямо на дно ее радужки, где плещутся боль, хроническая усталость и сожаление. И смесь эта настолько концентрированная, как самый чистый яд, что Марк захлёбывается. Он чувствует, как сердце в груди болезненно сжимается, и первое, что срывается с его губ, это… — Я все ещё люблю тебя, — произносит он почти беззвучно, с силой отгоняет от себя наваждение, поднимает веки. Отель, Назар, начало конца. Ее здесь нет и быть не может, потому он прокашливается и объясняет, — Ну я сказал ей, что у меня нихуя не отгорело. И охуел знатно, когда она призналась, что у нее тоже ко мне чувства остались. Как выяснилось, она бросила меня из-за того, что её истинный надавил на нее. Он не собирался делиться ею с кем-либо, потому что она несла тепло для него, и поэтому он выставил условия. Что либо она с ним, либо он наложит на себя руки. Втирал ей про законы природы и про то, что она ему судьбой предназначена, поэтому он не видит смысла жить без нее. А она ж добрая была до ужаса, не наивная, но очень сердобольная. Поначалу пыталась ему объяснить, что они могут дружить и она будет его греть, но он пошел на манипуляцию. Убедил ее, что для всех будет лучше, если мы с ней расстанемся, что она не моя априори, ведь у нас нет связи. Потом опять на жалость надавил, поклялся убить себя, и она сдалась. Испугалась, что из-за нее он совершит самоубийство, бросила меня со словами, что у нее пропали чувства, и ушла. И вот возле бара спустя ебаных полгода она мне все это рассказала. Мне казалось, что я готов убить уебка, когда она начала плакать и извиняться. Но я не успел. — А можно один момент уточнить? — подаёт голос Назар. Получив кивок, он присаживается рядом, касаясь своим бедром бедра Марка, и тихо спрашивает, — Почему она тебе сразу не рассказала? Ну что тот чувак угрожал самоубийством. Она ведь могла просто поделиться с тобой, и вы бы вместе решили, как быть дальше. Разве это было не лучше, чем врать и делать больно вам обоим? — Конечно, было бы, — горько усмехается Марк, — Но мудачину этого было уже не остановить. Он ей звонил по ночам, умолял приехать, потому что наглотался таблеток, или другую хуйню выкидывал, и она постоянно была на нервах. Она не была глупой, в глубине души понимала, что все это шоу, но эмоции побеждали, ее чуткость сыграла с ней злую шутку. И ей не хватило смелости сказать мне об этом, она подумала, что я натворю делов, если узнаю обо всем. Справедливости ради она была права, я бы реально сорвался и отпиздил этого мудака за такое. Не за себя в смысле, что меня бросили из-за его выкидонов, а за то, что он посмел загнать ее в угол. Поэтому до ноября я страдал по ней, не понимал, почему все так вышло, бухал по-черному и пытался выйти с ней на связь. И вот возле бара, когда я все узнал, я предложил ей попробовать ещё раз. Отправить этого дебила к психологу или просто послать его нахуй, а самим просто жить, будто не было ничего. Но она мне отказала. Сказала, что после всего, что сделала со мной, ей совесть не позволит вернуть все. Мол это она все испортила, но исправить ничего не может, да и дурак этот реально себе навредит же. Она напоследок сказала, что всегда будет любить меня, а потом сбежала. Это была наша с ней последняя встреча, потому что через пару дней ее не стало. На последней фразе голос срывается, Марк судорожно вздыхает, закусывает щеку до крови. Только расплакаться, блять, не хватало, ебаный стыд. Хотя с другой стороны, он так долго избегал любых воспоминаний о ней и об их истории, что сейчас эмоции зашкаливают, им стоит дать выход. В противном случае они взбунтуются и сделают хуже уже потом, а этого лучше избежать. Будто уловив его состояние, Назар неуверенно кладет руку ему на плечо, затем вторую, притягивает его к себе и заключает в объятия. Не говорит ничего, не задаёт вопросов и вроде даже не ждёт дальнейших объяснений, потому Марк позволяет себе минутную слабость и жмется к нему всем телом. Он, блять, вывернул себя наизнанку, все кишки на стол, ему хреново, но эта боль уже фантомная, отголосок прошлого. Когда-то она его чуть не погубила, но сейчас он уже смирился с нею, смог отпустить. Не забыть, нет, потому что это огромная часть его жизни, важная глава в его книге, и ее нельзя выкинуть, невозможно просто. Но у него получилось отстрадать, вместе с последними днями в рехабе ушло и отчаяние. Ему больше не так страшно, как было раньше. Шмыгнув носом, Марк отстраняется, втягивает воздух и усиленно возвращает себе самоконтроль. Дело осталось за малым, финальный аккорд, и песенка будет спета. Закулисье так и манит. — Она не справилась с управлением и въехала в столб, — говорит он дрожащим голосом, — Отцовская тачка всмятку, умерла мгновенно, наверное, даже не поняла ничего. Я узнал об этом спустя час, если не меньше, мне Мирон позвонил и сообщил. Он тогда в Лондон приехал ненадолго и по каким-то обстоятельствам оказался недалеко от места ДТП. Я не помню досконально, что было дальше, только то, как я разъебал свой телефон, на эмоциях дал пизды Диме и уехал бухать. После шнапса мне в руки попало пару грамм кокса, а потом мне ещё стимуляторы толкнули. Я объебался, чтобы забыться хоть как-то, Дима утром нашел и повел домой. На похороны я не пошел, даже думать об этом не мог, зато начал торчать. Один раз под экстази совсем ебу дал, откопал через знакомых адрес ее истинного, выцепил его и отпиздил. Крыша поехала, я вообще уже не соображал, ладно хоть Идан вовремя за мной приехал и забрал к себе, иначе я бы по этапу уехал за тяжкие телесные. Дальше ты знаешь, чё было, меня спрятали в рехаб, я оттуда вышел чистый и больше к дерьму не прикасался. Ни к наркоте, ни к стимуляторам. Но после переезда в Питер выяснилось, что ничего не проходит бесследно, и у меня обнаружили синдром отмены. В августе я попал к термотерапевту, мне поставили диагноз и дали срок в полгода. Как-то так. — Мне жаль, что так вышло. Это все, что говорит Назар. Он не отодвигается, не уходит, не сыплет обвинениями и вопросами, лишь выглядит подавленным, растерянным каким-то, опустошенным. Наверное, они оба чутка переборщили с честностью и искренностью, потому что и Марк тоже чувствует себя странно. От воспоминаний, что ворвались в сознание в мгновение ока, от смеси эмоций, начиная с тревоги и заканчивая горечью. Ему даже легче не стало от признания, напротив, в груди тяжело, а в голове раздрай. Ведь он не знает, что будет дальше, но у него есть подозрение, что, возможно, он теперь уже переживет любой пиздец. Опыт показал, что Марк неубиваем, а с поддержкой друзей ему и ядерная зима не страшна. От боли, конечно, он так быстро не избавится, но когда-то и она утихнет. Все пройдет. Все проходит, в конце концов. — Теперь я понимаю, почему ты не хотел рассказывать, — нарушает тишину Назар, заглядывает Марку в глаза и улыбается слабо, вымученно будто, — Я б тоже молчал. Тем более с моим то фидбеком. Но я рад, что у тебя получилось пережить этот пиздец. Не только смерть девушки, но и зависимость тоже. Я не обесцениваю твою боль от потери, просто на мой взгляд она сыграла роль спускового крючка. Были предпосылки для срыва, а потом тебя выбило из равновесия, и ты ушел во все тяжкие. Мне кажется, что из такого трудно выбраться. Когда эмоциональная боль связывается с наркотиками или стимуляторами. Ты… Очень сильный в этом плане. Что не сорвался повторно после новостей о диагнозе. Лично мне это о многом говорит. — Мне б не дали сорваться, — пожимает плечами Марк, он не в силах избавиться от странного чувства, что сейчас должно что-то произойти, — Мирон с Димой, Порчи, Даник тот же, пацаны из Грин Парка. Они ж меня все вместе в рехаб спрятали, а после переезда вообще глаз с меня не спускали. Это кстати поэтому я ключи от хаты им и раздал. Ну не раздал, они сами себе дубликаты сделали, потому что присматривали за мной в первое время, как бы не случилось чего. Потом уже, когда диагноз поставили, они таскались ко мне, когда я на связь не выходил. И вот Маша пришла тогда, чтобы проверить, как я вообще. Поэтому друзья ко мне наведываются частенько. Правда после того, как у меня появился источник тепла, они немного успокоились. Назар вздрагивает крупно, всем телом, будто от удара током, по лицу его ползёт тень сомнения, но он быстро возвращает себе самообладание и, задумчиво глядя все так же на Марка, кивает. — В моем лице, — вздыхает он, — И у тебя появился шанс на ремиссию. А почему ты мне сразу не сказал про синдром? Тебе же нужно было мое присутствие, чтобы вылечиться. Зачем молчал? — Потому что я ничего не понимал, — севшим от волнения голоса объясняет Марк, — В первую встречу ты был теплый, позвал на фиток, и я согласился, но почему, сам не знаю. У меня все в одну кучу смешалось, я чуть не отъехал на той тусе. Дима с Иданом вообще у дверей караулили, чтобы моего истинного найти, но мы все нажрались и проебали момент. А потом мы с тобой пересеклись на студии, ты оказался холодным, в то время как мне было тепло. Все было так странно, что я загнался дико, пацаны мне повторяли, что надо просто поставить тебя в известность, но я… Мне не хотелось так делать. Во мне говорила гордость, что типа подачки и жалость мне не нужны, что я сам как-нибудь настрою с тобой коннект, а дальше будет видно. Но время шло, у нас тобой были какие-то американские горки, и вот после того, как мы сели за альбом, я понял, что наебываю тебя. Что это такой пиздеж, который ты мне не простишь, но я ссыковал говорить правду. Мне казалось, что ты меня после такого пошлёшь, а с учётом твоей позиции касательно связи, вообще слушать не станешь. Вот поэтому и молчал. Но давалось мне это непросто. — Не знал, что я настолько изверг в твоих глазах, — хмыкает Назар с мрачным весельем, — Мне б совесть не позволила тебя послать, даже несмотря на то, что ты меня наебывал. Потому что я б себя не простил, если бы ты умер, а я мог тебе помочь. Но я понимаю, почему ты считал иначе, я вел себя не очень дружелюбно, хоть и сам на фит позвал. Хуй знает, я притереться к тебе пытался, коннект настроить, но получалось плохо. Потом вроде все подуспокоилось, но мне не давало покоя, что ты меня избегаешь. А если честно, то все это просто ради тепла, да? Ну чтобы вылечиться. Тебе же это нужно было всегда? Если бы последние слова его звучали хотя бы обиженно или возмущённо, Марку было бы значительно проще, но в них сквозит лишь усталостью и горечью, и от этого становится хуже. Потому что есть в них доля правды, это хуево, это катастрофа, но ничего не изменить. Осталось только закончить начатое. Марк сбрасывает последние карты на стол. — Изначально — да, — признается он, стараясь не смотреть на Назара, — Но потом уже тепло отошло на второй план. Оно было мне нужно для ремиссии, я не мог от него отказаться, только вот помимо этого я стал присматриваться уже к тебе самому. И ты мне правда начал нравиться, меня даже не ебало уже почти, что ты холодный. Это была крайне масштабная перестройка моих ценностей, даже болезненная чутка. Потому что понимание пришло, а вот враньё мое никуда не делось. Но я продолжать молчать, потому что боялся потерять тебя. Не связь, которая с моей стороны подтвердилась, а тебя. Мне приходила в голову мысль, что после выхода в ремиссию я могу просто скрыть тот факт, что я болел, и все у нас будет заебись. Если эти самые мы появимся к тому моменту. Но совесть твердила, что так нельзя, и я просто ждал удачного момента. Их было много, но я не был готов, боялся сильно, жрал себя за это. Ну а в Челябинске ты уже просто поймал меня с поличным, поэтому я решил, что все, баста. Расскажу лучше, чем продолжу так. И пусть ты меня нахуй пошлёшь, хотя бы груз с себя скину. — То есть до того, как мы сели за альбом, ты меня использовал? — подытоживает Назар, сам же отвечает на свой вопрос, — Ну да, так и получается. Тебе не фит был нужен, а тепло. Заебись. Просто, блять… Он вскакивает с кровати, в нем клокочет ни то гнев, ни то уязвленная гордость, Марк наблюдает пристально и понимает — финита. Проебался, предположение, что все будет ровно после признаний, себя не оправдало. Назара задело, что его пусть не так долго, но использовали в своих целях, что его наебывали по сей день. И не имеет смысла рассчитывать на то, что они смогут прийти к перемирию. Исключено. Назар делает пару вдохов, внезапно присаживается перед Марком на корточки, берет его руки в свои и спрашивает. — Ты уверен, что у тебя ко мне есть хоть что-то? — он даже не скрывает надежды в голосе, и это удивляет, — Помнишь, я говорил тебе про подмену понятий? В твоём положении очень просто спутать чувства и зависимость из-за болезни, вдруг ты не разобрал, чего добиваешься. Ответь честно. Тебе реально я нужен или просто связь? — Ты, — без раздумий отвечает Марк, он старается сдерживать разочарование и злость в голосе, но выходит не очень хорошо, потому что предположение Назара действительно задевает, — Связь только для ремиссии, в остальном на нее мне уже похуй, на тебя — нет. У меня нет проблем с распознаванием своих чувств к людям, синдром мой радар не испортил. Ты мне нравишься, нравишься не из-за тепла, а просто потому что. Да, изначально я преследовал менее благородные цели, но сейчас все изменилось. Можешь мне не верить, я понимаю, как все это смотрится со стороны. Но я правда не веду двойную игру. Договорив, он выдергивает свои ладони из крепкой хватки не в силах подавить этот глупый, демонстративный жест. Проеб с его стороны очевиден, но ему крайне неприятно осознавать, что Назар все ещё не въехал в суть вещей. Марк ведь столько раз при нем отрекся от своих установок, столько раз дал понять, что изменился, а этого оказалось недостаточно. Что ещё ему, блять, нужно сделать то, чтобы убедить, что он другой теперь? Что он переступил через себя, взглянул на устройство мира иначе. Неужели это недоверие так и останется из-за недопонимания, что успело возникнуть в самом начале? — Не обижайся на меня, но я правда в ступоре, — Назар не двигается с места, пытается поймать взгляд Марка, но тот лишь фыркает себе под нос, — Блять, да харош строить из себя хуй пойми что. Как я должен по-твоему реагировать? Ты мне пиздел откровенно, синдром свой скрывал, использовал какое-то время, ещё и избегал. Чё мне думать то? Я не могу просто взять и поверить тебе безоговорочно, потому что у меня тоже есть сомнения. Вот ты боялся, что я не смогу спокойно принять твою болезнь, думал, что я тебя нахуй пошлю. На деле я бы тебя ни за что не кинул, но ты такой мысли че-то не допустил. Даже после того, как я рассказал тебе про Диану и свое отношение к ее ситуации. У нас тогда уже было нормальное общение, только ты все равно не признался. — Да что ты говоришь, блять, — цедит сквозь зубы Марк, он ощущает, что медленно закипает, но пока ещё пытается держать все под контролем, — А ниче, что ты мне в сентябре сказал, что даже шанса истинному не дашь, потому что тебе твоя свобода дороже? Я как после этого должен был тебе во всем признаться то? Я понимаю, что накосячил, я этого не отрицаю, но с моей стороны было достаточно подтверждений тому, что ты мне нужен не ради тепла. Ладно, тепло мне тоже нужно, но только потому что я без него сдохну, а это в мои планы не входит. Неужели ты мне настолько не доверяешь, что не допускаешь вероятности моей симпатии? Нахуй тогда все это было то тогда? Они оба все же не железные, потому Назар тоже выходит из себя, вскакивает на ноги и, нависнув сверху грозовой тучей, всплескивает руками в воздухе. — Мы взаимными обвинениями кидаться будем, или че? — на грани возмущения и усталости уточняет он, — Ну давай, хули. Ты сам признался, что изначально тебе только тепло и было нужно. Я тебя знать не знал, увидел вживую в первый раз, на фит позвал без дураков, потому что музло твое нравится, а ты мне начал затирать про связь с таким намеком, будто я должен себя тебе предоставить. Как ты там сказал? Мне рядом с тобой тепло, может, объяснишь, почему. Да хуй тебе! Потому что, прикинь, мне ебаная связь в жизни нихуя хорошего не принесла. Отца она в семье не удержала, девчонки, которых я реально любил, меня кидали из-за нее. Не все, конечно, но в основном да. Мой лучший друг, блять, ввязался в непонятные мутки с торчком и алкоголиком из-за связи. Ни одного, сука, положительного примера, а тут ты. И вот честно, если бы ты признался, что так и так, у тебя синдром, то я бы с радостью тебе помог. Я бы тебя не послал, потому что у меня есть башка на плечах. Понимаю, что из-за моей закрытости ты не допускал такой вероятности. Ну что я адекватно среагирую. Но ты не попытался даже. Более того, чем дальше все заходило, тем больше у меня становилось сомнений. Вроде наладилось все, вроде уже ясно было, что тебе я интересен, очевидно было, что ты мне интересен, и снова стена. Потому что ты бегал, блять, че-то хуевертил, и я догнать не мог, где подвох то. А он был, я жопой чуял. Предположил, что ты со мной трешься из-за тепла, но потом передумал, ты показал, что тебе похуй на него. Потом думал, что кто-то есть на стороне, потому что мне нужно было иметь причину. И вот выясняется, что на личном никого, а синдром то есть! Что я должен думать? Блять, да… Он спотыкается на словах, стонет бессильно, сгибается пополам, накрывая лицо ладонями, затем выпрямляется и куда спокойнее продолжает. — Господи, да я просто хотел, чтобы ты меня увидел, — говорит он, и будто обращается не к Марку, а ведёт диалог с пустотой, — Не истинного, не центр терморегуляции на ножках, а меня самого. Потому что я видел тебя, а не что-либо еще. Меня ты привлекал, твое музло, твоя тупая привычка опаздывать и просыпать, твои истории зашкварные, твоя яичница подгоревшая, блять. И твоя болезнь не отменяет того, что мне все это нравится. И что у тебя со мной связь тоже. Но я не могу отделаться от ощущения, что с твоей стороны по-другому. Я верю тебе, но… Я устал быть тем, от кого в итоге отказываются, и я хочу быть уверен, что с тобой так не будет. Понимаешь? И Марк действительно понимает. Боже, у Назара же вагон и маленькая тележка своих загонов, ещё и проблемы с проявлением и идентификацией эмоций, конечно, он сомневался, что он будет нужен без тепла. С учётом того, что Марк ему в сентябре наговорил, чудо, что он сразу нахуй не послал. Да, он не знал подноготной, не знал причин чужого стремления найти связь, но и в этом нет его вины. Ведь ему никто и не сказал, что Марк загибается от синдрома отмены. При этом он ещё и попытался рестартнуть их общение, протянул руку, сам того не ведая. А Марк морозился. Тоже весь в своих заморчках был, не хотел рисковать, не хотел потерять. И Назар думал, наверное, что им играют, что его держат на коротком поводке, дабы получить тепло, но не дать ничего большего. Он мог считать, что Марк избегает его именнно из-за этого. Потому что опровержений этой теории не было. Кроме одной. Марк ему не один раз сказал уже, что связь — это не главное. Но этого оказалось недостаточно. Потому что не было гарантий, что он говорит правду, а не врёт ради собственной выгоды. А с учётом того, что он только сейчас признался, что болен, вполне логично, что у Назара возникли сомнения, а не было ли все это фарсом ради исцеления. Было ли все всерьез. — Я увидел тебя, — на грани слышимости шепчет Марк, опуская взгляд в пол, — Сам не заметил, как моя установка похерилась, но это и правда случилось. Ты очень сильно повлиял на мое мнение, факт. Перестройка для меня была болезненной, но она была необходима, и, в конце концов, мне нужен был ты. Просто ты, похуй ваще на остальное. Но я не рисковал катить к тебе шары, потому что ты отрицал связь и избегал ее, а тут я от тебя зависим оказался. Мое положение было уязвимым, но не только потому что я мог сдохнуть без твоего присутствия, а потому что я мог все проебать. Я мог проебать тебя, но очень не хотел этого, потому что ты мне реально нравишься. Морозился как раз из-за этого. Не вдуплял, чё происходит, рисковать ссал, думал, что вот в тур уедем и порешаем все. Ну что я наберусь смелости и подкачу к тебе без реверансов. Так и вышло, но… Услышь меня тоже. Во мне не было уверенности, что ты не свалишь в закат после того, как поможешь мне. Поначалу во мне не было уверенности даже в том, что ты согласишься помочь, потому что людям доверять страшно. И твоя отстранённость тоже сыграла свою роль. Но я себя переломал всего, и прежним уже не буду точно. Больше мне нечего тебе сказать. Назар стоит, так и замерев на своем месте, стоит и смотрит, затем в нем будто щелкает что-то, он меняется в лице, по выражению которого не понять, то ли осознал что-то впервые, то ли переосмыслил, но эта растерянность быстро исчезает, на ее место приходит слабая, но безумно теплая улыбка. Марк замечает ее краем глаза, сводит брови на переносице, не въезжая, чё происходит, спрашивает одним взглядом, и Назар снова опускается на корточки возле него и кладет свои руки на его колени. — Ты хоть понимаешь, насколько мы с тобой оба оказались дебилами? — любопытствует он таким тоном, будто они совсем недавно не вешали друг на друга все грехи мира, — Бля, я себя настолько убедил отрицать связь, что тебя шуганул этим. А когда сошло, ты уже побоялся приблизиться. Я ж тоже не просто так все эти месяцы грузился, тоже кое-че переосмысливал. Моя вот эта позиция насчёт всей этой мути с теплом, ну она тоже не самая правильная. Я ещё когда с Линой был, думал об этом, что истинный ее гондон последний, раз больно ей делает из-за того, что не хочет зависимым быть из-за нее. Потом ты на мою голову свалился, и ты, ну… Да, сначала тепло ради тепла хотел, но чем больше я тебя узнавал, тем больше понимал, что отшивать тебя как-то тупо из-за этого. Что ты можешь поменять свое мнение. А в итоге я свое поменял. И когда я говорил в Волгограде, что вся эта тема — брехня, я уже так не считал. Это было проявлением моей мнимости. Я хотел проверить, в чем дело. У меня крутилась мысль в башке, что ты со мной из-за тепла, а на деле у тебя кто-то есть. Но все теории вроде полетели в пизду, а ты так и не поддался. Зато ща я понимаю, почему ты морозился. Урок усвоен. Прости, что добавил тебе нервотрёпки. Но вот такой я хуевый человек. — А я вот кое-что так и не понял, — вздыхает Марк, его раздражение сошло на нет, однако вопросы остались, и их очень хочется задать, — Хули ты то холодный? — Да все ты понял, — хмыкает Назар, — На колесах я. Они были моей страховкой все это время. Хуевой, фальшивой, неискренней страховкой, от которой я не мог отказаться, пока не буду уверен, что нужен я, а не тепло. Сейчас уверен. Но ты вполне можешь послать меня нахуй после этого, потому что получается, что я пиздел в два раза больше. Оглушенный, Марк хлопает глазами в неверии и замирает, не в силах пошевелиться. Он ведь знал. Он догадывался, подозревал, но не копнул чуть глубже, чтобы найти подтверждение. Зря. — Зачем? — все, что он может спросить. — Чтобы ты меня увидел, — просто отвечает Назар, — Мне надоело быть резервом, временным увлечением, тревожной кнопкой, жилеткой и Бог знает кем, но только не тем, кого выберут безоговорочно. Потому что я это я. И мне эгоистично хотелось, чтобы меня не использовали. Но метод я выбрал для этого не самый удачный. — Самый хреновый, — поправляет его Марк, — Я думал, что я бракованный какой-то, а все куда проще оказалось. Что ж ты после Саратова то не сказал, что ты мой истинный? Все ещё сомневался? В Назаре, наверное, что-то ломается. Он выпрямляется молча, стряхивает несуществующую пыль с шорт, внешне вроде остаётся невозмутимым, но на дне его глаз плещется хроническая заебанность и безграничное сожаление. — Я живой человек, — напоминает он зачем-то, — У меня есть проблемы с эмоциональным аспектом моей личности, но это не значит, что я нихуя не чувствую. Я чувствую ровно столько же, сколько ты. И мне тоже было страшно, что я все проебу, когда ты узнаешь правду. Пусть я этого не показывал, но это так. Поэтому я молчал, пока не понял, что дальше уже не вывезу. Сейчас я пуст, все, нихуя не осталось. У меня больше нет ходов отступления, я все вывалил, что было. Марку хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться, сделать хоть что-то, потому что для него это слишком много. Он искал правды, и вот к чему она привела. В нем тоже больше нихуя не осталось. По ощущениям даже его самого. Все, что было между ними, строилось на обмане. От и до. И со стороны Марка, и со стороны Назара. Самое паршивое, что они таким образом просто пытались сберечь самих себя. От неминуемой смерти и роли того, кто нужен лишь ради тепла. Им не хватило ни то ума, ни то смелости поступить иначе, но сейчас глупо жалеть об упущенных возможностях и совершенных ошибках. Теперь только пожинать плоды. Вот она, плата. И Марк вновь оказался прав — цена слишком высока для него. Как и всегда. Он без слов встаёт с кровати, подбирает с тумбочки телефон и пачку сигарет, на автомате, должно быть, сгребает с кровати брошенный туда худак и идёт к выходу. Ему нужно… Обдумать, в противном случае он сойдёт с ума. Голос Назара нагоняет его уже у двери. — Если хочешь, то можешь махнуться с кем-нибудь из пацанов местами, — безэмоционально сообщает он, — Мне не принципиально, если тебе так будет проще. Марк сомневается всего минуту, подавляет желание развернуться и продолжить разговор, но пересиливает себя и выходит из номера, оставляя Назара пялиться пустым взглядом на захлопнувшуюся дверь.