Ледяная клетка

— Даник, прогуляйтесь до магазина по-братски, — прерывая обсуждение какой-то очередной ерунды, просит Дима. — Зачем? — удивляется Идан, — Мы ж приехали недавно только. Димон, в городе столько магазинов было, а ты меня ща на улицу гонишь? Дима кидает на него предупреждающий взгляд, таким, наверное, можно даже убить, и Марк наблюдает за происходящим, прекрасно понимая, что к чему. Но он не собирается предпринимать ничего, потому что не видит в этом смысла. Или просто не хочет, черт его знает. — Сигареты закончились, — чеканит по слогам Дима, — Прогуляйтесь с Андрюхой, все равно без дела сидите. — Ну так возьми мои, — все ещё не въезжая в суть происходящего, предлагает Идан, — Завтра купишь себе. Че за срочность? — Мы сходим, — встревает Андрей. Марк не может видеть выражение его лица из-за того, что лежит слишком далеко от него, но слышит в его голосе понимающие нотки. Возможно, просто кажется, — Даник, поднимайся, мне как раз провод от зарядника нужен. Мой почти разъебался, лучше возьму новый. Идану даже слова сказать не дают, начинается возня, парни быстро одеваются, подбирают свои рюкзаки и за какие-то пять минут оказываются в коридоре. Как только за ними закрывается дверь, Дима садится на кровать к Марку, дергает его за плечо и начинает допрос. — Выкладывай, — требует он не терпящим возражений тоном, — И даже не думай мне пиздеть, я все равно узнаю. Давай. — Нечего выкладывать, — отрезает Марк, отвернувшись к стене, — Не трогай меня, пожалуйста. Я просто хочу подумать. — Вместе думать будем, — заявляет Дима и снова тянет его за плечо, — Марк, я не позволю тебе сидеть и грузиться. Твоя кислая рожа меня пугает, я хочу помочь. Просто объясни, что у вас случилось, и мы с тобой че-нибудь придумаем. Давай, блять, не держи в себе. Если даже мои советы тебе не нужны, то хотя бы легче станет, когда расскажешь. До боли закусив губу, Марк скидывает с себя чужую руку и игнорирует предложение. Ему сейчас в хуй не упёрлись задушевные разговоры, он не хочет ничего обсуждать. Единственное желание — просто побыть с собой, а не пытаться обрисовать то, что он сам не до конца уложил в голове. Но Диму это, судя по всему, не устраивает. — Я твой лучший друг, — напоминает он, — Ты знаешь, что я не лезу в твои дела, если ты не просишь о помощи, но я считаю себя должным вмешиваться иногда. Ты весь вечер от Назара бегаешь, нихуя не объяснил, что у вас произошло, теперь вообще отказался идти к себе. И меня это беспокоит, потому что я начинаю думать, что у вас какой-то пиздец творится. Я понимаю, что ты, возможно, не хочешь говорить об этом, но я не вижу смысла держать все в себе. Пожалуйста, услышь меня. Я не хочу оставлять тебя одного с этой хуйней. Я просто не могу так. Я тоже так не могу, думается Марку, потому он сдается и разворачивается к Диме. На лице у того плохо скрытое переживание, в глазах плещется волнение. Действительно беспокоится же, вон как смотрит. Словно боится чего-то, но не знает, что делать. Марк вздыхает. Ладно, вряд ли станет хуже от того, если он во всем признается. В конце концов, ему могут дать действительно ценный совет. — Я рассказал Назару про наркоту и синдром, — выпаливает он, — Про девочку свою, рехаб. Вообще про все. Даже про отца, только чуть раньше. Короче признался ему во всем. — А он что? — осторожно уточняет Дима, — Плохо среагировал? — Если бы, — усмехается Марк, — Нормально он среагировал. Его задело, что я молчал, но дело не в этом. Он тоже проявил честность на максималках. Поделился личным и сказал, что он на колесах. Понимаешь, да? Он холодный, потому что юзает колеса. С самого начала скрывает связь. — А в чем проблема тогда? Марк пялится на Диму, как на идиота, тот смотрит в ответ, не отводя взгляда, вопросительно изгибает бровь. Он реально не врубается, или че? Проблема, блять, очевидна же. Во всяком случае Марку. — Назар мне пиздел, — терпеливо поясняет он, — Все это время, даже когда у нас уже начало че-то мутиться. Все строилось на обмане. — На взаимном обмане, — отмечает Дима, ничуть не впечатленный словами друга, — Ты ему тоже не бежал рассказывать про синдром, так что вы квиты. — У меня были на то причины. — Разве у Назара их не было? Были, подсказывает Марку подсознание, но это никого из них не оправдывает. Враньё остаётся враньём, даже если оно не было безосновательным. И неважно, чья ложь была масштабнее, важен итог. И Марк почему-то не видит хорошего. — Ты взрослый парень, — вздыхает Дима, — И ты должен понимать, что у Назара были свои причины, по которым он молчал. Я не оправдываю его, но и не могу ни в чем обвинять, потому что не знаю всей подноготной. Но в чем я точно уверен, так это в том, что он не стал бы врать тебе просто так. Назар создаёт впечатление разумного человека, более того, он очень о тебе печется. К врачу вон тебя потащил, концерты отменять собирался, постоянно рядом с тобой трётся. Ему на тебя не плевать, это видно. И тебе на него тоже не все равно. Даже если вы стартанули не очень удачно, почему это должно стать причиной конца? Ты как никто знаешь, что людям свойственно ошибаться. Но это же не делает их плохими. — Назар не стал хуевым в моих глазах, — качает головой Марк, — И я вроде в его глазах тоже, только вот… Дим, я запутался конкретно. Уже не понимаю, что правильно, а что нет. Пытаюсь смотреть на ситуацию трезво, и мозгами осознаю, что не виноват он ни в чем. Он связь скрывал, потому что боялся, что я его буду только как истинного воспринимать и использовать. И знаешь, что реально хуево? Что так оно поначалу же и было. Я реально хотел от него только тепла, это уже потом проникся симпатией. Но при этом мне немного все же обидно, что он врал. Все слишком…. Сложно что ли. Как и всегда. — Себя, значит, защитить пытался, — задумчиво тянет Дима, потирая подбородок, — Его можно понять. Но я с тобой не согласен. Слушай, тебя сейчас гложет чувство вины за то, что ты молчал, но не возводи его в абсолют. Откуда в тебе такая уверенность, что ты Назара только ради тепла хотел с самого начала? Допустим, в первую встречу тебе реально была нужна только связь, но тут сыграл свою роль синдром. Давай мыслить разумно. Если бы тебе нужна была только ремиссия, ты бы подошёл к нему и без дураков рассказал про диагноз. Или придумал бы, как сделать так, чтобы он рядом был. А ты чё сделал? Смолчал. Никогда не думал, почему? Беззвучно фыркнув себе под нос, Марк снова качает головой. Да ясно же, как день, почему он смолчал. Потому что не был уверен, что его не пошлют нахуй, жить хотел банально. Но при этом ведь все равно добивался не только выздоровления. Оно несомненно было необходимо, только вот несмотря на всю свою важность, играло фоновую роль. Главной целью же все это время был сам Назар. Марк добивался его расположения в первую очередь, а ремиссия шла как хороший бонус. Только вопрос, когда именно все изменилось. Уж точно не сразу. — А я тебе скажу, почему, — продолжает Дима, не дождавшись ответа, — Потому что ты хотел от Назара чего-то ещё. Вряд ли это была любовь с первого взгляда и все такое, но он же тебе сразу приглянулся. Марк, ты согласился с ним на фит, хотя знать его не знал. Неужели тебе это ни о чем не говорит? — Я уже на той тусе подозревал, что он мой истинный, — признается Марк, — Поэтому и согласился. Проверить захотел, наверное. Не сдержавшись, Дима отвешивает ему шутливую оплеуху, уворачивается от ответной и, успев ещё и цапнуть его за ухо, говорит. — Вариантов было дохуя, ты не мог быть уверен, что это Назар. Даже если допустить, что ты хотел подтвердить догадку, что это меняет то? По сути то своей нихуя. — Дим, ну не неси ты пургу, а, — устало просит Марк, бросив все попытки навалять другу, — В смысле, блять, не меняет? До определенного момента мне от Назара нужно было одно, и это глупо отрицать. Разумеется, сейчас все изменилось, но пока мы писали «Последний билет», я хотел просто выйти в ремиссию. Вот и все. — Ты непробиваемый дебил, — бессильно стонет Дима, — Почему ты так однобоко смотришь на ситуацию? Опять же, если бы ты хотел с самого начала только вылечиться, стал бы ты так упорно молчать? Если я тебя хоть немного знаю, то могу утверждать, что ты любые методы используешь, если тебе что-то нужно. Прешь, как паровоз, хуй тебя остановишь. А тут ты скрывал правду и не потому что думал, что тебя пошлют. Назар выглядит как ответственный чувак, он бы не кинул тебя, если бы узнал, что у тебя синдром. Но ты не рассказал ему. Напомни, чё у тебя по математике было? — Четверка. К чему это вообще? — Неуд тебе, а не четверка, — фыркает Дима, — Ты один и один сложить не можешь. Все же просто, как день. Ты хотел добиться Назара с самого начала. Коннекта какого-то, общения, сотрудничества, может. Уже потом запал на него, и цель изменилась. Но она никогда не была только в тепле. Сечешь? — Хуйню же не… — Подумай об этом. Вот прямо сейчас взвесь все. С долей оправданного скепсиса Марк прокручивает в голове слова Димы, пытаясь отыскать в них истину, но каждый раз находит лишь больше противоречий. До того случая, когда он заявился к Назару с откатом, в нем не столько преобладало желание выжить или получить взаимность, сколько играла гордость. Никаких подачек, никакого общения из-за сочувствия. Он был уязвим, чего душой кривить, он и сейчас уязвим, потому не хотел, чтобы ему об этом напоминали. Это и было ещё одной причиной молчать — пусть Назар не контактирует с ним, лишь бы жалость не проявлял. Уже потом появилось много переменных, события развивались стремительно, набирали обороты с дикой скоростью. И все пришло к тому, что они оба вляпались в друг друга. И оба при этом лгали. — Я врал из-за того, что не хотел благосклонности Назара на такой почве, — говорит Марк, — Не хотел, чтобы это было из-за жалости. Гордость не позволяла просить его о чем-то. В этом причина, а не в том, что я к нему клинья подбивал. Ну в начале ещё. Потом то да, я пытался шары подкатывать. Докатил, блять. — Почему некоторые вещи ты схватываешь на лету, а некоторые тупо не понимаешь? — обречённо спрашивает Дима, — Марк, ну какая гордость в твоём то положении? Я не отрицаю, что ты можешь вздернуть нос, как придурок, но это был не тот случай. Я видел, что с тобой происходило своими глазами. Ты не от жалости бежал, а от страха быть отшитым. Вспомни, как ты накидался в Космонавте после того, как поговорил с Назаром. Разве тобой тогда двигала гордость? Нихуя же подобного. Не знаю, чё он там тебе сказал, но я более, чем уверен, что ты просто испугался. Не сдохнуть от синдрома, а остаться за бортом. Слушай, я очень долго делал вид, что нихуя не замечаю, но мне уже надоело притворяться. Когда у вас с Назаром осенью были напряги, я несколько раз хотел ему написать и все рассказать, потому что боялся, что станет поздно и ты сильно сдашь. Но я этого не сделал. Ради тебя самого. — В каком смысле? — хмурится Марк. С минуту Дима молчит, глядя куда-то себе под ноги, очерчивает пальцем обручальное кольцо, сжимает кулак и все же подаёт голос. — Во-первых, ты бы мне этого не простил, — он заглядывает Марку в глаза, поджимает губы, — Мне бы было похуй, если честно, потому что твою обиду я бы пережил, а вот твою смерть — нет. Но тем не менее я не рискнул действовать у тебя за спиной, потому что надеялся, что все сложится нормально. Причем не только с ремиссией. Вторая причина, по которой я не рассказал все Назару, заключается в том, что я не хотел лишать тебя возможности самому с ним все порешать. Было заметно, что тебя волнует не только тепло. Не отрицай, блять, я серьезно. Потому что Маша тоже так думала. И мы с ней не лезли, потому что надеялись, что из этого что-то получится. Твои отношения с Юлей завязались по ее инициативе, я всегда ставил под сомнение, действительно ли ты хочешь быть с ней. С Назаром с самого начала было по-другому. И для меня было важно не мешать тебе, чтобы ничего не испортить. Опять же, будь дело только в тепле, я бы был первым, кто растрепал бы все ему, лишь бы вытащить тебя из этого дерьма. Но из-за того, что вопрос был не только в связи-хуязи, я не полез. Если ты сейчас мне опять скажешь, что гнался с самого начала только за ремиссией, я не буду тебя переубеждать, но моё мнение не изменится. — Даже если допустить, что я не пользовался Назаром, это все равно не отменяет того, что я врал, — Марк вздыхает, трёт переносицу, — И что он мне тоже пиздел. Дим, ну тут как не глянь, хуйня же выходит. Как у Мирона — все переплетено, но как-то через жопу. Дима усмехается, растягивая губы в улыбке, заползает на кровать с ногами и, припав головой к стене, пожимает плечами. — Я не вижу проблемы, — на скептический взгляд Марка он лишь вздыхает, — Ладно, я не знаю всей сути, и поэтому не вижу проблемы. Но даже если взять во внимание все эти тонкости по типу сокрытия правды о синдроме и связи при помощи каких-то там колес, в сухом остатке мы имеем двух дураков, которые не понимают очевидного. Назар тебе признался, его слова тебя задели. Но разве он перестал тебе нравиться после этого? — Хуйню несёшь, — отмахивается Марк, — Конечно, не перестал. Я, блять, три месяца ходил, как девчонка, которая запала на самого популярного парня в школе. У меня не отгорит, просто потому что правда оказалась для меня неудобной и неприятной. Сам же знаешь, что это не так работает. — Знаю, — важно кивает Дима, — И поэтому не въезжаю, хули ты так грузишься. Меня очень радует твое состояние в последнее время, ты начал меняться. Начал говорить, а не придумывать отговорки, взрослеть что ли. Но ты до сих пор не понимаешь простую истину — не надо делать себя во всём виноватым. Ты молчал, потому что так ты защищал себя. Ты торчал, потому что не знал, как справиться с горем. Ты заработал синдром, потому что бежал от боли. Я не оправдываю тебя и не делаю святым, потому что и косяков у тебя хватает. Но если смотреть глубже, то получается так, что всему есть причина. Более того ты сам же за все свои ошибки и отвечаешь. Разве этого недостаточно, чтобы перестать так наказывать себя? Мне кажется, что ты уже заплатил сполна за свои грехи. Я же правильно понял, что Назар не обижен на тебя? — Не совсем, — отвечает Марк, с трудом переваривая все услышанное, — Он не подал виду, но его задело, что я врал. И что я использовал его тоже. Но он не сказал ничего про то, что это конец. Мы как будто не договорили что ли. Я просто ушел, тупо не вывез. — Допустим, ему было неприятно, — рассуждает вслух Дима, — Ну что ты сразу не рассказал про синдром. Это могло создать у него впечатление, что дело было только в тепле. Но и тебе же было неприятно узнать, что он скрывал связь. И получается так, что вы одновременно оба налажали и оба остались правы. На такой почве реально построить что-то адекватное. Потому что вряд ли Назар собирается ставить точку, он прямолинейный парень. Сразу бы тебе сказал, что все, финиш. А раз не сказал, рассчитывает на продолжение. Так что вставай и иди к нему. Вам надо ещё раз нормально все обсудить и замять эту хуйню, а не тянуть кота за яйца. Задумавшись, Марк накрывает лицо ладонями и трёт его с нажимом. Он не понимает ничего, Господи, он совсем затерялся во всех этих хитросплетениях чувств и эмоций, своих и чужих. Использовал ли он Назара на самом деле? Может, Дима прав, и Марк просто заставил себя поверить в то, что был мудаком, потому что привык все грехи скидывать на себя. Он не знает, честно не знает. В одном он уверен точно — он не готов идти к Назару снова. Ему пока ещё не хватает чего-то, какого-то толчка, катализатора что ли. Банально смелости, наверное. — Я не пойду прямо сейчас, — решает он, — Я хочу… Ещё раз все взвесить. Хочу обойтись без мозгоебства и дать нам обоим времени подумать. Хотя бы немного. — Рефлексия — это здорово, но не переборщи, — советует Дима, — Начнёшь копаться во всем, а закопаешь только себя. Я вообще за то, чтобы сразу все решить, куй железо, пока горячо, но я не буду тебя заставлять. Но и смотреть, как ты себя жрешь, я тоже не стану. Считай меня бестактной скотиной, но если в ближайшее время ты не обсудишь все с Назаром ещё раз, я запру вас где-нибудь и не выпущу, пока вы не придёте к чему-то. Намек ясен? — Ясен, — кивает Марк, — Спасибо, брат. Мне правда стало полегче. В порыве чувств Дима треплет его по волосам, потом тянет за ухо и тыкает под ребра, Марк смеётся, пихает его в ответ. Начинается какая-то суматоха, они возятся, как дети, пытаются побороть друг друга, но вскоре успокаиваются и снова спокойно усаживаются на кровати. Именно в этот момент дверь открывается, впуская внутрь Андрея с Иданом. Последний не прекращает ворчать. — Я преодолел триста сугробов ради твоих вонючих сигарет, — он подходит ближе, стряхивая с куртки снег, и кидает в Диму пачкой, — Подавись своим Парламентом, паскуда. — Спасибо, бро, выручил, — Дима, увернувшись, ухмыляется самодовольно, поднимается на ноги, — Только вот я уже второй месяц курю Лаки Страйк. Так что твоя жертва была напрасна. Идан смотрит на него, как на призрака, но быстро отмирает, накидывается с кулаками, причитая на тему того, что его отправили на улицу в метель и не оценили его стараний, Дима отбивается, смеясь, и Марк наблюдает за ними с непрочной улыбкой. Внутри у него все ещё тяжело, но он знает одно точно — что бы не ждало его дальше, он однозначно вывезет. С такими друзьями ему просто нельзя сдавать.

***

Проснувшись в третий раз за ночь, Марк понимает — не уснет больше. В голову лезут мысли и тревоги, от них не избавиться никак, потому он тихо выскальзывает из кровати, напоследок кинув на спящего на соседней койке Назара взгляд, подбирает с пола худак, телефон и пачку сигарет и выходит из номера. Ему все ещё необходимо как-то разгрузить голову, уложить все в ней по полкам, взвесить все за и против, банально выдохнуть, потому выход у него один — стакан. Конечно, есть вариант завалиться к Диме, растормошить его и снова поделиться сомнениями, либо же позвонить Мирону и все ему рассказать, но это как-то невежливо, учитывая глубокую ночь. Да и самому лишним не будет во всем разобраться, без влияния мнения пусть даже самых близких людей. Сделать этого вечером не вышло. После того, как Марк поговорил с Димой, он выкурил сигарет пять, стоя на общей лоджии, бесцельно пролистал список контактов в поисках того, с кем ещё можно все обсудить, но понял вдруг, что не может ни с кем сейчас контактировать. Ещё час он прошароебился по отелю, перекусил в номере у пацанов, хотя вкуса еды тупо не почувствовал, а потом вернулся к себе и сразу лег спать, не обращая внимания на Назара. Уснуть правда не смог, потому и идет теперь искать выхода своим эмоциям. Движимый этой целью Марк спускается вниз, заходит в круглосуточный ресторан при отеле и просит бармена налить виски, оплачивает и хочет было выйти на общую лоджию, чтобы перекурить, но замечает одиноко сидящего в стороне Витю. Тот тоже его видит, салютует своим стаканом, потому Марк подходит к его столику, опускается напротив и вопросительно изгибает бровь. — Все в порядке? — спрашивает он, делая первый глоток, — Время три часа ночи, а вы не спите. — Сон не идёт, — пожимает плечами Витя, — С женой вот поговорил, решил немного пригубить. А ты чего не отдыхаешь? — Уснуть не могу, — просто отвечает Марк, — Наверное, слишком долго спал днём. Витя понимающе угукает, после чего повисает молчание, тишину нарушает лишь негромкая музыка в зале. Мотивчик кажется Марку знакомым, но он не пытается понять, что это за песня, ведь все, абсолютно все его мысли крутятся вокруг разговора с Назаром и череды взаимных признаний. Как же они запутались в этих своих попытках поступить правильно. И самое хреновое, что ни к чему же не пришли, не подвели какой-то итог. Вроде не разругались, а все равно осадок есть. И Марк ведь не настоял расставить все точки над i окончательно, не попросил заключения, потому что не был уверен, что готов к этому. Он за один вечер потратил всего себя на эмоции, получил от Назара примерно столько же, но не остался доволен, нет. Скорее остался пустым, и что теперь с этим делать — неясно. И, видимо, не ему одному. Наверное, весь тяжёлый мыслительный процесс отражается как-то на его лице, потому что Витя смотрит на него в упор, внимательно и задумчиво, а затем вдруг задает вопрос. — У тебя что случилось то? — он улыбается по-доброму, одними уголками губ, и взгляд его как-то теплеет, — Ты сам не свой как будто. Что покоя не даёт? — Сам не знаю, — поднося стакан к губам, вздыхает Марк, — Понять не могу ничего. Ищу правых и виноватых, но не нахожу. — А ты скажи одной фразой, и все яснее станет, — предлагает Витя, — Как есть скажи. Истина же в простоте заключается, а не в умных словах. Люди думают, что вот красиво скажут, и в этом правда будет. А правда, она же не такая уж и красивая, на деле и вовсе страшная. Но коли ты ее как есть примешь, легче станет. Себе хоть врать не будешь. Пищевод обжигает алкоголем, Марк морщится, ставит стакан на стол. Да тут одной фразой ничего не скажешь, уйдет час минимум, чтобы описать сложившуюся ситуацию. А если уж поднимать все причинно-следственные связи, то проговорить можно до утра, пока язык не отсохнет. Но если постараться, если сделать выжимку, то все это будет звучать как… — Я лгал во благо и мне лгали во благо, — говорит он, — И все это с одним человеком. — Себе во благо или ближнему? — уточняет Витя. — Себе, — признается Марк, — И человек этот тоже действовал себе во благо. Мы оба как-то… Запутались. И вот вроде во всем признались, все обговорили, но я как-то… — Ни себя простить не смог, ни человека, — заканчивает вместо него Витя, и слова его так близки к правде, что хочется взвыть, — А я не зря говорил, что ближнему лгать нельзя. Порочит это душу, даже если из благих намерений правду искажал. Больно сделал ему? Ну человеку своему. Марк задумывается, у него нет однозначного ответа. С одной стороны, Назара действительно задел пиздеж, задел тот факт, что его вроде как использовали поначалу, как центр терморегуляции на ножках, возможно, этот факт причинил ему боль, но он этого не показал в силу своей эмоциональной закрытости. Но с другой, Марку как бы тоже не было сильно приятно узнать, что его истинный настолько загнал себя в отрицание, что даже на колеса подсел и убедил, будто нет никакой связи, когда она была и есть до сих пор. Они одновременно сделали выстрел, попали прямо по мишеням, по болевым точкам. Назар ударил в уязвимое место, ведь не принял, как есть, не принял Марка со связью сразу, тот тоже надавил на триггер, возведя ее в абсолют. И вот вроде ничья же вышла, потому что оба в итоге сломали свои убеждения, но какой ценой… У Марка нет однозначного ответа, но есть парочку предположений. — Думаю, да, — подтверждает он, а затем добавляет, — Но для него это стало уроком, он кое-что переосмыслил. Мне тоже отчасти больно, только вот и я тоже для себя понял некоторые вещи. Взглянул на них через другую призму что ли. Не знаю, как объяснить, но нам обоим пришлось поменять свое мнение. — Вот как, — тянет Витя, он вертит в руках свой почти пустой стакан, склоняет голову вбок, — А чего тогда коришь себя? Если все так, как ты говоришь, то ложь твоя не только тебе во благо пошла, но и человеку тоже. Я обман не оправдываю, грех это, но в жизни случается всякое. Бывает же и так, что врешь, чтобы себя сберечь или ближнего своего. Одновременно и ломаешь душу, и сохранить ее пытаешься, от того и мучаешься. Вот вроде в одном месте трещину заклеил, а она в другом уже появилась. Так ложь и работает. Вроде во благо, а все равно к худу приводит. — Это точно, — невесело усмехается Марк, — Вы правы на все сто. Я вроде себя сберечь пытался, но выбрал для этого ложь, как инструмент, хотя мог попробовать иначе. И человек тоже поступил так. Вроде хотели как лучше, а получилось через жо… Как всегда. Витя тихо посмеивается, почесывая свою короткую бородку, и качает головой. — Обман всегда наказуем, таков закон божий, — важно изрекает он, — Но коли покаешься и прощения попросишь, то душу сохранишь свою. Только без хитрости делать надо, понимаешь? Как юлить начинаешь, пиши пропало. Во всем искренность важна. Даже не честность, а именно искренность. Разницу чувствовать надо. — Что имеется в виду под «без хитрости»? — любопытствует Марк, — Я разницу между честностью и искренностью понимаю, но не понимаю, причем тут это. — Да тут все просто, — отвечает Витя, придвигается чуть ближе, нависнув над столом, — Ты когда прощения просишь, должен его не для проформы просить. Не головой думать, не выгоду искать от благосклонности чужой, а от души просить. Не только у ближнего, но и у самого себя. Видишь ли какая забота: человек думает, что перед другим вину загладит, и дело с концом. А оно не так работает. Себя простить надо прежде всего. Пока груз за собой тащишь, пока сам свой грех не отпускаешь, так и мучаешься. И наоборот тоже так же. Прощая человека, искренне надо делать это, без юродства. Иначе снова обманом занимаешься и снова себя казнишь за это. Договорив, он отодвигается обратно, отпивает из своего стакана. Со смешанными эмоциями Марк наблюдает за ним, следует его примеру, делает ещё пару глотков. Чтобы стало легче, ему необходимо простить… Себя? Но как это сделать, когда пиздеж приобрел такой масштаб и каким-то чудесным образом не превратил все происходящее в мерзость? Было же много чего: сокрытие болезни, использование Назара в своих целях, что как раз сделало ему как минимум неприятно, долгое, изнурительное молчание. И вроде у Марка же даже оправдание есть, он не хотел умереть, хотел чего-то серьезного, чистого и цельного, а получилась в итоге одна солянка из бед. Потому что и ему пиздели, и снова с целью защитить себя и свои чувства. Тупая ситуация, в которую они попали по собственной воле, и, сука, вроде даже выход из нее есть, но отчего-то все равно тяжело внутри. Будто признаний и разбора полетов оказалось недостаточно, чтобы все наладилось. Будто чего-то во всей этой картине, сложившейся в ходе откровений, не хватает. Одного мазка кисточки, чтобы с удовлетворением взглянуть на свою работу, а не искать несовершенства. Нужна маленькая деталь. Быть может, Витя прав, и она представляет собой прощение? Не только то, что будет дано Назаром, но и то, что будет преподнесено самому себе. Марк корит себя за многие вещи на самом деле. За то, что так легко отпустил свою первую любовь и не попытался вернуть ее, когда ещё была возможность; за то, что сорвался на вещества и стимуляторы и друзьям пришлось прятать его в рехабе, лишь бы спасти от неминуемой смерти; за то, что заработал себе диагноз по своей же дурости и так умело делал вид, будто его это не колышет, что на какое-то время сам в это поверил; за то, что не переступил через свою гордость и не рассказал Назару ещё давно о том, что болеет; за то, что не сделал этого, когда уже все риски были исключены, а враньё перешло все границы морали. За то, что так долго и упорно прятал себя настоящего, что чуть не потерялся среди созданных им самим масок и ролей. На последней мысли Марк замирает, выпадает из реальности будто. Вот оно что. Он винит себя не только во лжи, он винит себя в ее причине. И как раз она заключается в том, что он бежал, но не из Лондона, от Назара или до тихой гавани. Марк бежал все это время от самого себя. От того самого, которого никак не мог принять, потому что поверил — такой он не нужен. Хотя все говорило об обратном, абсолютно все. Друзья, что никогда не оставляли одного, аудитория, которая видела в его музыке что-то искреннее и настоящее и любила его за это, как исполнителя, да даже, блять, Назар в какой-то степени. Потому что он не ушел после всех признаний. Вспылил, быть может, удивился, расстроился даже, но не ушел. Он не поставил точку и не сказал, что это конец. Но, возможно, подумал, что Марк решил именно так. Что Марк дал деру, хотя он на самом деле не хочет этого совсем. — Понял ты все, — мягко усмехается Витя, выводя своим голосом из размышлений, кивает чему-то своему, — На лице написано, что понял. Ну и хорошо, может, исправить хоть все сможешь. На худой конец камень с души скинешь. Тоже неплохо будет. — Понял, — на автомате отзывается Марк. Смаргивает, допивает виски, вытирает рот и улыбается, Господи, почти безумно, — Только сейчас и понял. Спасибо большое, правда. Мне это очень нужно было. — Да чего уж там. Марк готов спорить — много чего. Но ему не хочется снова терять время, потому он извиняется, желает доброй ночи, ещё раз благодарит и, уже уходя от стола, слышит, как Витя тихо бормочет себе под нос. — Дело молодое.

***

Уже стоя у дверей, Марк внезапно вспоминает, что время все ещё позднее и совсем неудачное для того, чтобы воскресить разговор, потому принимает решение дотерпеть до утра. Он тихо, насколько это возможно, заходит в номер, по пути стягивает с себя худак и, совсем хреново ориентируясь в темноте, идёт к кровати. Его останавливает сонный голос Назара. — Все в порядке? — Да, — взволнованно отзывается Марк. Ему хочется сказать ещё много всего, Господи, настолько сильно, что аж в кончиках пальцев покалывает, но он себя останавливает. Делает глубокий вдох, приглядывается, так ничего и не видит из-за выключенного света и все же задаёт встречный вопрос. — А у тебя? — Ага, — как-то не слишком убедительно отвечает Назар, — Услышал просто, что ты вернулся. Ты спать или уходишь? Марк молчит. Ему становится неконтролируемо хорошо от одной мысли, что, нет, никуда он не уходит больше. Никуда он не бежит. Хватит с него. Он интуитивно, нежели используя зрение и слух, движется к кровати и падает рядом с Назаром. Тот удивлённо вздрагивает. — Ты чего? — Ничего, — вздыхает Марк, дёргает одеяло на себя и повторяет, — Ничего, давай спать. Я устал. Наверное, Назар, мягко говоря, в недоумении, но он не берётся спорить, делится одеялом и, повернувшись спиной, укладывается поудобнее. Марк мнется с минуту, затем все же кладет свою ладонь ему на живот и притягивает его к себе, зарываясь носом в темные волосы на макушке. Он прикрывает глаза с идиотской улыбкой, когда Назар накрывает его руку своей, и тихо вздыхает. Больше он никуда не бежит.

***

Наверное, за много лет у Димы выработалась какая-то проницательность, либо он настолько хорошо узнал своего лучшего друга, что теперь читает его безо всяких проблем, но в чем бы не была причина, после завтрака он, не задавая вопросов и не раздавая советов, утаскивает Идана и Андрея на какую-то выставку, оставляя Марка и Назара в отеле одних как и прошлым вечером, и предоставляет возможность снова поговорить без лишних ушей, кинув напоследок взгляд, намекающий действовать. Это приходится кстати. Едва закрыв за собой дверь, Марк достает из своей сумки колеса Мирона в зиплоке, ампулы с обезболом и шприцы, которые забрал у Димы с утра, копию последнего заключения от термотерапевта и отдает все это застывшему в нерешительности Назару. Тот на автомате принимает в свои руки странный набор, вскидывает вопросительный взгляд и изгибает бровь. — Чё это такое? — Честность на максималках, — объявляет Марк, — Таблетки — это клинически проверенный стимулятор, мне его подогнал Мирон на случай, если случится откат из-за синдрома. На языке медицины это звучит как резкое угнетение кардиореспираторной системы. Я перестаю дышать и в себя прийти могу только при помощи тепла. Ну ты видел, как это было с Лией. Сейчас у меня откатов не бывает, потому что по прогнозу скоро я выйду в ремиссию, но я считаю нужным, чтобы ты знал об этом. В ампулах обезбол, его ты мне колол в Челябинске. Он купирует резкие приступы боли, они бывают нечасто, врач сказал, что для заключительного этапа восстановления это нормально. И копия заключение от него же. Там написано все по динамике моего состояния. Последний прием был до тура. — Спасибо за честность на максималках, но я не очень понимаю, чего ты добиваешься, — тянет Назар. Он убирает все добро на полку возле кровати, выпрямляется и разводит руками. — Тебе нужна моя помощь? Если да, то без проблем, уколы я делать умею. Правда в ногу их лучше не колоть. — Мне не помощь твоя нужна, — Марк отрицательно качает головой, — Вчера мы ни к чему не пришли, а меня заебала уже эта неопределенность. Я ночью сходил стакан пропустить, чтобы как-то все уложить в голове, в итоге решил для себя, что прощаю твой пиздеж. Что ты юзал колеса и скрывал связь. Меня это задевает, базару ноль, но я не настолько идиот, чтобы не понимать, почему ты так поступил. И свою вину я тоже не отрицаю, но я устал себя казнить за это, потому что точно так же, как и ты, я действовал во благо себе. Как у любого человека, у меня есть инстинкт самосохранения, и он мне диктовал защищать свою жизнь. Но помимо него у меня есть рациональное мышление, и, опираясь уже на него, я молчал, чтобы не проебать то, что есть между нами. С одной стороны, это было неправильно и нечестно, но с другой, я просто человек. Люди ошибаются. Поэтому я вижу два варианта: либо мы забиваем на все это хер и строим что-то адекватное, либо расходимся после тура и делаем вид, что ничего не было. Лавировать я не собираюсь. Назар смиряет его нечитаемым взглядом, хмыкает себе под, запуская ладонь в свои волосы, затем взмахивает ею в воздухе над головой, будто не зная, что сказать, и все же говорит. — Окей, — он вздыхает, молчит пару секунд, и продолжает, — Я тебя услышал. Все мы не святые, все ошибаемся. Я тоже проебался, но тоже, как ты говоришь, защищал себя. Если тебе нужна индульгенция, то, пожалуйста, забирай. Мне кажется глупым делать тебя во всем виноватым, потому что это не так. Мы оба хороши. И извини ещё раз. Я не хотел как-то ранить тебя, но я не мог по-другому. У меня свои демоны в башке, с ними не так уж и просто бороться. — Все это здорово, конечно, но я не услышал четкий ответ, — не сдается Марк, — За яйца кота не тяни, пожалуйста, скажи нормально. Я тебе вот такой нужен или нет? Если нет, то я отъебусь. — А разве не очевидно? — удивляется Назар, — Я вчера тебе все вывалил не для того, чтобы бортануть потом. Конечно, я не учел, что прилетит в ответ, но меня это не так сильно парит, как кажется. Тут скорее вопрос, нужен ли я тебе. Марк выдыхает с облегчением, его отпускает, наконец, и потому ноги внезапно слабеют, он падает на край кровати и кивает больше самому себе, чем Назару. — Нужен, — подтверждает он, — И не ради тепла. Назар растягивает губы в слабой улыбке. — Тогда я тебе сразу обрисую один момент, чтобы не возникло вопросов, — объявляет он, присаживаясь рядом, хватает Марка за запястье. Рука его оказывается холодной, — До середины декабря я продолжу юзать колеса. Не потому что это моя прихоть, а потому что так нужно. Резкую отмену препарата делать нельзя, в противном случае меня разъебет. Мне поэтому и нужно в Москву. Там есть врач, который скажет, как мне правильно слезать. Мы договорились на четырнадцатое число с ним. — Расскажешь, как ты вообще додумался до такого? — без какой-либо претензии спрашивает Марк, — Ты знал об этих препаратах ещё до нашей первой встречи, или че? — Знал, — Назар убирает свою руку, отводит взгляд, — Я же говорю, я неплохо шарю в фармакологии, поэтому про препараты для термотерапии знаю достаточно. После той тусы, где мы познакомились, я сорвался в Москву. Догадался, что ты скорее всего мой истинный, потому что других кандидатов тупо не было, и погнал к врачу. Он мой давний знакомый, не термотерапевт, конечно, но у него очень много связей. У меня с ним хорошие отношения, поэтому он согласился найти мне колеса. Я изучил все побочки, но ничего критичного не нашел, поэтому решил принимать их. Мне показалось, что будет лучше, если ты будешь думать, что у нас нет связи. Это было гарантией, что ты не будешь воспринимать меня только за истинного. Но в процессе вскрылась одна любопытная хуйня. — Какая? — При постоянном влиянии естественного источника тепла вырабатывается резистентность к термопонижающим препаратам, — объясняет Назар как-то виновато, — Они могли перестать действовать в какой-то момент, и все, я становился теплым. Помнишь, как я сбежал со студии в первый раз? Когда ещё мы «Последний билет» заканчивали. Марку приходится поднапрячь мозги, чтобы вспомнить, о чём идёт речь, но нужды в этом нет, сцена сама воскрешается в его голове. Разговор на грани ссоры с послевкусием сожаления, курилка, Федя. И Назар, сорвавшийся по каким-то делам. — Помню. Препарат перестал действовать? — Да, причем я этого не ожидал. Резко стало тепло, я от жизни аж охуел, — отвечает Назар, — Поехал к доку, он мне объяснил, почему так. Я кое-как уговорил его дать мне другие колеса, сразу два варианта на всякий случай, он через каких-то знакомых нашел. Аналог проработал чуть дольше, около месяца, но когда мы сразу после съемок моего клипа поехали на студию, снова перестал иметь эффект. Мы ж с Федей меситься начали, он почувствовал, что я теплый, и сказал мне об этом. Я и сам понял, поэтому сбежал. В итоге достал из запасов ещё один вариант таблеток, третий, получается. Док предупреждал, что вот с них уже слезать нужно будет осторожно, поэтому я записался на прием к нему в декабре. Ну чтобы он проследил за моим состоянием. Собственно, как-то так. — Получается, Федя знал все с самого начала? — уточняет Марк, — Ты убедил его ничего не говорить мне, да? Назар тяжело вздыхает, все же смотрит в глаза и кивает. — Федя мой лучший друг, конечно, он все знал с самого начала, — он закусывает губы, хмурится, но вскоре выражение его лица становится нейтральным, он продолжает, — Ему не нравилась идея врать тебе, но у нас негласное правило поддерживать друг друга в любой хуйне. Федя долго капал мне на мозги, говорил, что я ебанутый, что так не делается. В итоге забил, просто напоминал время от времени, что мне придется потом отвечать за все последствия. И один раз мы чуть не спалились из-за Андрея. Вернее, я чуть не спалился. Федя тут вообще не при чем. Он замолкает, и Марк тоже не спешит что-то сказать, обдумывая услышанное. Как Андрей мог все спалить то? Вряд ли его ввели в курс дела, только если он сам не догадался. Можно предположить, что Федя ему все рассказал, но это маловероятно. Стал бы он трепаться о том, что Назар юзает колеса с целью скрыть связь? Точно нет. Друзья так не поступают, и хоть Марк плохо знает Федю, уверен, тот бы не стал так подставлять лучшего друга. Но тогда что произошло? — Я случайно забыл у Феди старые колеса, — подаёт голос Назар, — Не помню, как так вышло, но факт остаётся фактом. Андрей нашел пачку, решил загуглить, чё это такое, и все понял. Он, конечно, с приветом, но мозгами шевелить умеет. Сопоставил все. Что я холодный, что ты теплый был на концерте в Космонавте. Он собирался все рассказать тебе. Не знаю, когда вы успели так закорешиться, но Андрей прямо взбесился, на Федю орать начал, обещал мне лицо разбить. Я сразу, как узнал, дёрнул туда, надо было успокоить его. Вот как раз поэтому я и ушел с репетиции в тот день, когда ты меня на Ваську подкинул. — Вот оно что, — вздыхает Марк. Его на самом деле тоже удивляет стремление Андрея раскрыть ему глаза на все, но он старается этого не показывать. Хотя пометку себе ставит, — Это многое объясняет. А Федя тебе про мой откат рассказал в итоге? Когда ещё Мирон приехал меня откачивать. — Какой откат? — переспрашивает Назар, — И почему мне Федя должен был рассказать про него? Запоздало Марк понимает, что сказал лишнего, но так как пути назад уже нет, все же поясняет. — Когда после съемок мы поехали на студию, у меня случился откат, — как можно спокойнее говорит он, — Ты съебался, мы с Федей пиздели о чем-то, и меня накрыло. Я успел попросить его позвонить Мирону, он приехал и накачал меня колесами. Мы попросили Федю молчать, он вроде согласился. Взамен на то, что я молчу про его связь с Андреем. Назар смотрит на него как-то странно. Без удивления, кое, наверное, должно было возникнуть, но с сожалением, какой-то грустью. На дне его глаз плещется вина. — Прости, — извиняется он, — Я не хотел, чтобы тебе было плохо. Если бы знал, что есть риск ухудшения твоего состояния, в жизни бы не уехал. Мы ж с тобой до этого часа два провели на площадке, вот я и… Он осекается на полуслове, вздрагивает, а затем пренебрежительно машет рукой, но Марк успевает заметить заминку. — Ты что? — Я опять подвергся влиянию тепла, и из-за этого препарат перестал работать, — заканчивает Назар, — Резистентность, все дела. Я постоянно был на грани, потому что в любой момент колеса могли перестать давать эффект. Это было… Сложно. — Но ты сам так решил, — подмечает Марк, догадавшись, что его слова опять возвращают из к вчерашнему разговору, сменяют тему, — А что по поводу того фельдшера? Ты мне так и не объяснил, о чем вы говорили. В этот раз пауза затягивается на пару минут, во время которых Назар кусает щеку изнутри, неловко как-то ерзает на своем месте, а затем все же сдается. — Во-первых, я реально попросил отвезти Лию в хорошую больницу, — напоминает он, — Чтобы ее отвезли к термотерапевту нормальному. Фельдшер упирался сначала, но потом я набрал своего врача, и уже он договорился. А ещё я объяснил, почему Лия теплая. Сказал, что я дал ей клинически безопасный стимулятор, и попросил в протоколе вызова написать, что за это действие я беру ответственность на себя. Ничего криминального короче. — Если я правильно понимаю, то ты отмыть пытался меня, — предполагает Марк, — Зачем? Я же правда дал ей нормальные колеса, а не паленое дерьмо. Она бы не умерла от них. — Ты не знаешь, как работает система здравоохранения в России, — усмехается Назар, — Видишь ли, какая хуйня. Ты то дал ей нормальные колеса, а она все равно могла умереть, потому что с ее стадией риски были высоки. И если бы она скончалась в карете, то с фельдшеров обязательно бы спросили, что и как. А им, мягко говоря, невыгодно, чтобы смерть пациента была на их совести. Даже если взять во внимание тот факт, что Лия была в стадии обострения, бригаду бы все равно трясли до последнего, если бы ее не стало. И в таком случае им проще было скинуть всю вину на тебя. Якобы ты дал ей стимулятор, а он причинил ей вред, и из-за этого она не выжила. У меня уже на тот момент были подозрения, что ты либо че-то юзаешь, либо юзал раньше, и поэтому я решил, что будет проще взять все на себя. Я хоть со связями в медицине, легко бы отделался. Насчёт тебя у меня такой уверенности не было, поэтому я подумал, что лучше не ставить тебя под удар. Но, как видишь, все обошлось. Это просто… Формальность. Подобного рода открытие вгоняет Марка в ступор, он непонимающе пялится на собеседника, и вроде смысл услышанных слов вполне прост и достигает сознания, а все равно возникает уйма вопросов. Его могли осудить за оказание экстренной помощи? Что за бред, блять. Он дал клинически безопасный препарат, тот никак не мог навредить Лие. Разве что дозировки бы не хватило, и скорая бы не успела, но все же обошлось. Или риск действительно был? Неужели фельдшеры повесили бы всю вину на Марка, лишь бы скинуть с себя ответственность? Мало верится, но и вероятность исключать не стоит. Но самое главное — зачем Назар его прикрыл? Они тогда уже неплохо коннектили, однако не настолько, чтобы впариваться друг за друга вот так. У Марка все это вызывает недоумение, но он решает, что, в принципе, ему достаточно полученной информации, потому кивает, давая понять, что дальше эту тему развивать не собирается. — Окей, я понял, — он закусывает щеку изнутри, добавляет, — Спасибо. Я ничего не юзал, но если бы с Лией что-то случилось, а потом бы выяснилось, что у меня тоже синдром, могли бы возникнуть некоторые сложности. — Да не за что, — Назар пожимает плечами, улыбается одними уголками губ, — В любом случае, все обошлось, так что это была всего лишь перестраховка. Забыли короче. Некоторое время они так и сидят в тишине, Марк усиленно вспоминает все детали вчерашнего вечера, у него впечатление такое, будто он забыл что-то важное, что ещё следует обговорить сейчас, и внезапно его осеняет. — Слушай, насчёт парней, — начинает он, заметив, что Назар напрягся, куда осторожнее продолжает, — Если тебе проще будет, то мы можем и дальше им ничего не рассказывать. Я просто сейчас только вспомнил, что ты вчера говорил про кризис ориентации. Ну что тебя это тоже парит, поэтому… — Поэтому что? — уточняет Назар, не дождавшись развития мысли, ухмыляется беззлобно, качает головой, — Мне в глобальном смысле насрать, будут они знать или нет, потому что у меня было время свыкнуться с тем, что я оказался не совсем натурал. Пиздеть не буду, я все ещё на стадии перестройки, но самого себя я не наебываю. Ты мне нравишься, это факт, а все остальное — похуй. Мне ещё Федя говорил, что человек либо цепляет, либо нет, а пол, вера, национальность не имеют значения. Так что если хочешь, можешь сказать парням, но при них не лезь, иначе получишь по рукам. Я не люблю выставлять на всеобщее обозрение личное, и от тебя прошу того же. Хотя бы первое время. — Я бы хотел помочь тебе адаптироваться как-то, — Марк ловит на себя вопросительный взгляд, объясняет, — Я не знаю, насколько ты паришься по этому поводу, но я чувствую необходимость своего участия в твоём процессе перестройки. Потому что он так или иначе будет отражаться и на мне, и на всем, что происходит между нами. И если ты будешь на нервах, то я тоже будут грузиться. Потому куда логичнее разбираться вдвоем, а не скидывать все на тебя. Разве нет? На лице Назара четко читается растерянность, но по какой-то причине он снова отгоняет ее, напускает на себя спокойный вид, и голос его звучит более, чем убедительно. — У меня одна просьба — не лезть на людях, — повторяет он, — Все остальное я переварю. Спасибо, конечно, за беспокойство, но я умею привыкать к новым условиям. Твоей помощи конкретно в данном вопросе мне не нужно, только твое непосредственное присутствие. Так что не бери в голову, все нормально. Правда. — Как скажешь, — это не соглашение, но Марк решает, что, пожалуй, пока ему лучше действительно просто присмотреться к ситуации, а потом уже делать выводы, — Тогда, я думаю, все? У тебя не осталось вопросов ко мне? — Один все же есть, — заявляет Назар с серьезной рожей, — У Димы реально фурункул на жопе вылез, или вы мне напиздели? Марк не выдерживает, все же смеётся. Черт, а он ведь почти забыл про эту легенду, столько всего навалилось в последние дни. Диму он, конечно, подставил знатно, но вовсе не из-за желания поиздеваться, а банально из-за стремления скрыть факт приступа. Только вот теперь смысла во всем этом нет, так что можно и сказать правду. — Нет у него фурункула, — успокоившись, признается он, — И у меня не было никогда. Мы в ванной укол мне ставили, вот я и спизданул первое, что пришло в голову. А Димон просто подыграл, но перестарался немного. Хотя это в его духе, хочет как лучше, а получается через жопу. — Ну это я заметил, когда он тебе в Челябинске собирался сделать укол, — усмехается Назар, — Как ты ему вообще доверился то? У него ж руки тряслись, как при Паркинсоне. — Да некому было больше доверяться, — вздыхает Марк, — Либо Дима, либо Идан, а они оба нихуя не умеют, выбор не велик. При таком раскладе мне было проще разрешить Диме, он хоть учится быстро всему. Да и реагирует мгновенно, на опыте, считай. Хотя как раз в Челябинске он у меня спросил, можно ли будет скинуть на тебя эту задачу. Ему не очень понравилось играть в медсестру, и халат он тоже отказался покупать. — Я б посмотрел на Диму в халате, — ржёт Назар, почесывая левый глаз, — Ему бы пошло. Но если он настолько криворукий, то я могу сам делать тебе уколы. Только в ногу я тебе их колоть не собираюсь, ягодицы не просто так выбрали для внутримышечных инъекций. Придется тебе потерпеть немного. — Я понял, ты просто хочешь полапать меня за задницу. Отняв руку от лица, Назар окидывает его внимательным взглядом с ног до головы, наклоняется чуть ближе и растягивает губы в снисходительной улыбке. — А ты сильно против? — любопытствует он, укладывая ладонь на коленке Марка, слегка сжимает ее. — Свидание жду. Игра в гляделки быстро сходит на нет, Назар снова заходится смехом, качает головой и, облизнув пересохшие губы, кивает. — Собирайся тогда, — командует он, вставая с кровати, — Поедем развлекать фанатку. — Назар, — зовёт его Марк, он не может объяснить себе, почему, но ему необходимо четкое заключение, озвученное вслух, — У нас все в порядке? — То есть? — Тебе ведь больше нечего мне рассказать? Отчего-то Назар вздрагивает, но будто не столько от испуга, а сколько от внезапности, он смотрит на Марка, и в глазах его нет ни страха, ни удивления, только холодное спокойствие. Вместо ответа он наклоняется, нависает сверху и целует в уголок губ. Марк прикрывает глаза, и, Господи, ком в груди, наконец, распускается, даёт возможность дышать свободно. Становится ясно — с недомолвками покончено. — Все, пошли, — отстраняясь, говорит Назар, — Подышим свежим воздухом, тебе полезно будет. Ну и обмозгуем, чё с твоими букетами делать. Марк решает не спорить. Букеты ему, конечно, не нужны, но вот в продолжении вечеринки он очевидно заинтересован.

***

Вечером, собравшись в номере у Димы, они все как-то резко вспоминают, что Идан вообще-то тоже пишет свое музло и у них с Марком, оказывается, есть аж два фита, которые можно исполнить со сцены. Об этом говорит Андрей, пересматривая что-то из нарезок видео, роняет как-то невпопад, между делом. — А почему вы с Иданом не читаете совместные треки? — спрашивает он, — Мне пиздец зашёл «Wo wo wo», четкий тречок. Флоу прикольный, в лайве наверняка будет круто звучать. — Бля, — Марк переглядывается с Димой, протягивающим ему стакан с вермутом, зависает ненадолго, — Че-то я не подумал об этом даже. Может, реально включим в сет? — Нахуя? — хмурится Идан, — Не, я не против выступить, просто у вас уже есть отработанная программа, нет смысла ее менять. Да и народ приходит послушать вас с Назаром, а не безызвестного Даника Сифо. Зачем ща че-то переделывать? — Хотя бы за тем, чтобы безызвестный Даник Сифо стал более популярным, — включается в разговор Назар, — Да и просто кайфа ради. Ты разве сам не хочешь? Идан пожимает плечами, отпивая вермута, давая понять, что ему все равно. — Я пока не настолько закрепил свои позиции, чтобы читать треки со сцены, — без доли грусти или сожаления говорит он, — Но если вы настаиваете… — Тогда я утром проверю минуса, — решает Дима, — Первый тост за безызвестного рэпера Идана Сифо! Звук бьющихся друг о друга стаканов становится началом внезапно организовавшейся тусовки. На самом то деле они не планировали собираться, но после того, как под вечер встретились все вместе у входа в отель, решили, что надо бы как-то отметить выздоровление Марка и хоть немного зависнуть все вместе. Сам он с Назаром возвращался с импровизированного свидания, благо, что без пахучего веника, Идан, Андрей и Дима приехали с какой-то выставки. Последний предложил посидеть у них в номере и, пока остальные высказывали бодрое и не очень согласие, подошел к Марку и тихо уточнил, все ли в порядке. Тот заверил, что да, все на мази, объясню позже, Диму ответ устроил, потому они все в приподнятом духе отправились в очередной раз нарезаться под бессвязный трёп. Назар поначалу бубнил, что они все с таким образом жизни скоро ебнутся, но потом сдался и присоединился к веселью. Бросать команду пусть и в таком безответственном мероприятии он не захотел. — Да, Илюх, мне уже написали. Спасибо, что помог утрясти, — Дима отправляет голосовое сообщение, блокирует мобилу и обращается к Назару с Марком, — Возрадуйтесь, ироды, мы забронировали вам Аврору. Организаторы очень не хотели ебаться с вами в декабре, но получилось с ними договориться. Если хоть один из вас ещё раз хоть заикнется о переносе — я вас обоих прихлопну. Все ясно? — Да, сэр, — усмехается Марк, уворачиваясь от тычка под ребра, смеётся, — Ты, блять, не нервничай так, а делом занимайся. Я тебя просил проходку сделать, ты помнишь? — Да сделал я уже все, — отмахивается Дима, бросая попытки достать друга, — И отель с самолётом намутил, так что не пизди мне тут. — Ты когда успел то? — удивляется Назар. — Вчера ещё. Назар понимающе кивает, переключает свое внимание на телефон. Он кому-то настукивает сообщение, Марк отворачивается в сторону, чтобы не подглядывать, и задумчиво рассматривает парней. Просто бухать слишком скучно, нужен интертеймент, чтобы не нарезаться так уныло. Идей особо нет, но если пораскинуть мозгами, можно что-то придумать. Сюда бы Федю с его страстью к психологическим играм, он бы уж точно смог внести разнообразие в их тусовку. Интересно, кстати, как он там вообще? Из-за слишком плотного графика Марк все забывал написать ему или хотя б Андрею, чтобы узнать, чё у них происходит, и отчасти не хотел этого делать, чтобы не лезть в чужую жизнь. Ему было любопытно, спору нет, но не настолько, чтобы совать свой нос не в свои дела. Впрочем, он может спросить и у Назара, тот всяко осведомлен куда лучше. Но позже, сейчас не до этого. — Пацаны, — начинает было Марк, но Идан его перебивает. — Я хочу в фанты! — объявляет он, вскакивая со своего места, — Дима, сразу предупреждаю, ныть и отказываться нельзя. Ща я ручку надыбаю, и будем играть. Все вместе. — Совсем уже ебу дал, — бросает Дима ему в спину. Ответом ему служит вытянутый средний палец. Идан не придуривается, находит блокнот с ручкой, кепку даже, чтобы туда класть бумажки с заданиями и предметы участников, объясняет правила, хоть и нужды в этом нет, а затем раздает всем по листочку и принимается собирать личные вещи. Андрей отдает кулон в виде бумеранга, Дима с видом мученика снимает кольцо, благо, не обручальное, Марк предоставляет часы и с любопытством смотрит на Назара. Тот, почувствовав на себе взгляд, ухмыляется, отстегивает серёжку и кладет ее в кепку. Как только все личные вещи собраны, Идан призывает написать каждого по два-три задания, так как их слишком мало, и, как негласный ведущий, сообщает, что именно он будет всем руководить. Дима называет его ужаленным в жопу, за что чуть не получает по башке, но смиренно выводит что-то на своей бумажке с издевательской улыбкой. Марк наблюдает за ним с долей беспокойства и очень надеется, что задание от Димы ему не перепадет. Сам он решает остановиться на нейтральных действиях, достаточно забавных, но не слишком жёстких. Выпив ещё по одной, они начинают игру. — Итак, нашим дебютантом сегодня станет, — Идан вслепую достает из кепки первый предмет и не сдерживает улыбки, — Дмитрий, какая честь! — Пиздец, — вздыхает Дима, глядя на свое кольцо в чужих руках, — Ну давай, жги. Чё мне надо сделать? Пройтись голым по этажу? — Какое непристойное предположение, — подначивает его Идан, разворачивая сложенную на несколько частей бумажку, читает, — Рассказать случай из жизни, за который все ещё стыдно. Бля, не по адресу, Марку этот фант лучше подходит. — Иди ты, — беззлобно огрызается Марк, разливая всем по стаканам вермут, качает головой, — Я с вами и так постоянно позорюсь, хоть сегодня моя репутация не пострадает. — Пусть сегодня будет момент моего позора, — усмехается Дима, усаживаясь поудобнее на своем стуле, и пускается в воспоминания, — Значится, год был вроде десятый, точно не вспомню, но на дворе стоял июнь месяц. Собственно, позвали нас мои приятели из колледжа потусить у одного чувака, мы с Марком собрались, как нехуй делать, купили водки, как настоящие русские в эмиграции, и поперлись нарезаться в малознакомой компании. Набрались мы там нормально, но мое благоразумие диктовало, что оставаться нельзя, и мы посреди ночи решили уйти домой. За нами увязалась одна девчонка по имени Иса, нам всем было в одну сторону, вот мы и съебались втроём. Идём, значит, пиздим о чем-то, и тут видим патрульную машину. И ситуация, как в самом хуевом анекдоте, потому что у меня в кармане травка, которую я на передержку взял, а Иса с Марком несовершеннолетние. Я, как самый взрослый и трезвый, понимал, что надо как-то выруливать, и при этом у меня не было даже сомнений, что нас обязательно стопанут. Поэтому я принял за всех решение, и мы и сели в кустах, чтобы подождать втихую, пока патруль не уедет. — Дим, может, не надо, — едва сдерживая смех, просит Марк. Он прекрасно помнит эту историю, считает ее одной из самых всратых и угарных и даже не стыдится ее, но все равно как-то не хочет, чтобы она была озвучена, — Ну его нахуй, расскажи лучше, как ты в китайском квартале попиздился за декоративную ёлку. — Я хочу продолжения, — встревает Назар. Он кидает на Марка беглый взгляд, полный любопытства, добавляет, — Мы все хотим. — Я уже начал, поэтому закончу, — говорит Дима, поддавшись недолгим уговорам, ему, видать, доставляет удовольствие трепаться о весёлых лондонских временах, — Сидим мы в кустах, палим на мужичков в форме, а там совсем зелёные пацаны, они никуда не торопятся, стоят и пиздят. На улице июнь, но, сука, ночь, холодно, домой хочется, ждать до утра тоже не вариант, и мне в голову приходит гениальная мысль отдать Марку траву и отвлечь на себя копов, чтобы он с Исой быстренько свалили. Ну сказано, сделано, я отполз подальше, прилег в кусты и притих. Иса с Марком осторожно так стали пробираться ближе к улице, и тут я чувствую, что меня кто-то тащит за ногу. Я пересрался, давай орать во всю глотку, патруль, ясен хуй, побежал ко мне, фонариками светят. Оказалось, что меня какой-то бомж заметил, подумал, что я бухой вырубился, и захотел обчистить. Ну доблестная полиция Великобритании отбила меня, давай документы спрашивать, а я, блять, отдал их Марку вместе с травой. И все могло закончиться очень хуево, потому что меня вместе с этим представителем маргиналов хотели увезти в участок, но Иса с Марком решили прийти мне на помощь. Они камнем по тачке захуярили, сработала сигналка, пока копы отвлеклись, я давай бежать. Не ебу, куда, просто вперёд, мне в спину орут, что откроют огонь на поражение, я лечу, нахуй, как космический корабль, Марк с Исой меня подцепили, и мы через какие-то дворы дали по съебам. Квартала четыре пробежали в противоположном направлении от дома, и только тогда я заметил, что у меня нет одного кроссовка. Вот вы прикиньте? Настолько адреналин хуярил, что я, блять, не понял, как с меня успели снять обувь! Парни пускаются ржать, Марк не выдерживает и тоже начинает смеяться, вспоминая, как Дима стоял возле какой-то мусорки и смотрел охуевше на свой дырявый носок. Господи, какие же они тогда дебилы были, раз встревали во всякую хуйню, из которой выбираться было чаще всего весело, но запарно. Молодость, разумеется, все прощает, сейчас эти истории кажутся чем-то далёким, но безумно теплым, согревающим душу что ли. В те времена Марк жил не лучшей жизнью, однако в ней было столько эмоций и событий, что каждый предыдущий день был насыщеннее прежнего. Правда и негатива хватало — постоянные американские горки, вчерашняя веселая ебаназия превращалась в реальные проблемы, и этот порочный круг разорвать было действительно сложно. Пусть опыт был полезный, но он был ещё и болезненный, потому Марк не жалеет, что все осталось позади. Он все ещё скучает, но не настолько, чтобы вернуться. Потому что уходил, нет, сбегал он сам, зная прекрасно, что иначе себя не сбережет. И правильно сделал на самом-то деле. — Сука, — стонет Андрей, потирая лицо, — Я каждый раз вас слушаю и думаю, что, блять, зашкварнее не будет, но вы каждый раз меня переубеждаете. Бомж стащил обувь, это ж надо было так вляпаться! Чем закончилось в итоге? — Тем, что мы теми же дворами крались домой, дошли, к счастью, живые, и ещё полчаса потом объясняли Маше, почему мы заявились в таком виде, — завершает свою историю Дима, — После того раза я никогда больше не брал на передержку травку и не валялся в кустах. — Как жаль, что я не был с вами тогда знаком, — качает головой Идан, — Так бы, возможно, стал свидетелем этой прекрасной сцены. Ладно, Дим, фант засчитан. И следующий будет… В его руке оказывается кулон Андрея, задание же звучит как «повторять за одним из игроков на протяжении пяти минут». — Я даже знаю, кто это мог придумать, — фыркает Марк, исподлобья глядя на Диму, делающего вид, что он тут не причем, — Так неожиданно, конечно. — Скукота, — Идан снова лезет в кепку, — Так, вот и дошла очередь до тебя, Марик. Ну давай посмотрим, что тут у нас. Ага. Расскажи, как тебя проще всего соблазнить. Ебаный в рот, вот это уже интересно. Ну чё, подробности будут? Мысленно Марк проклинает того, кто вообще написал эту хуйню, чертыхается беззвучно и хочет провалиться под землю, но упрямство не даёт ему соскочить. Он откладывает на тумбочку, заменяющую им столик, свой стакан, ерзает на своем месте. Сидящие напротив Андрей и Идан смотрят на него с лихорадочным блеском в глазах от выпитого, но их взгляды не смущают, потому что есть другой, что прожигает дырку в затылке. Прокашлявшись, Марк все же подаёт голос. — Много ума не надо, чтобы затащить меня в койку, — отшучивается он, вызывая у всех улыбки, — Проще всего, конечно, бухого. Ну знаете, когда в тебе полбутылки коньяка, ты легко идёшь на зов плоти. — Вопрос был как, а не какого, — напоминает Дима, снисходительно усмехаясь, — Только не говори, что с тобой сработает даже самый топорный флирт. Вот если я ща скажу, что у тебя красивые глаза, и предложу перепихнуться, ты согласишься что ли? — Если ты предложишь ему перепихнуться, то я от жизни охуею, — сдавленно ржёт Идан, — И Маша тоже. — Дим, без обид, будь ты хоть последним человеком на планете, у меня бы на тебя не встал, — Марк морщится, парни снова смеются, он вздыхает тяжело и все же продолжает, — Я за инициативу с обеих сторон. Мне не западло самому подкатить шары, но без фидбека не вкатывает совсем. Меня на самом деле откровенно почти никогда не соблазняли, потому что я всегда был быстрее, но раз уж на то пошло… Я почти уверен, что выпрыгну из штанов, если будет напор в мою сторону. Не агрессия в смысле, а именно внимание, целиком направленное на мою скромную персону. Без намеков, а с прямым посылом, чтобы не гадать, показалось или нет. Ну и флирт. Не топорный, ясен хуй. Чтобы было понятно, чего от меня хотят и как. Бля… В пизду ваши фанты, я трахаюсь только с работой. Прерывается он вовсе не из-за того, что не может нормально сформулировать мысль, нихуя не из-за этого, а потому что Назар, сука такая, незаметно для парней поправляет задравшуюся на спине футболку и проводит холодными пальцами по оголенной полоске кожи на пояснице. Это касание выбивает из равновесия, Марк чувствует, что у него горит лицо, но ничего поделать с собой не может. Казалось бы, что тут такого, и все же… Только бы не завестись с такой хуйни. — Понятно, словами через рот ты хорош только в треках, — заключает Идан, поправляя очки на носу. Андрей повторяет за ним это движение, — А, ты решил выбрать меня. Заебись. Тогда продолжаем, хули. Он достает серёжку Назара и зачитывает вслух его задание. — Понюхать всех и сказать, кто чем пахнет. Блять, кто это написал? — Я не удивлюсь, если это был ты, — отзывается Назар, поднимаясь на ноги, наклоняется к Андрею, — Вермут, табак и… Бля, порошок? — Кондиционер, — отвечает Андрей, — Сука, чем мы занимаемся. — Страдаем из-за слабоумия Идана, — подсказывает Дима, за что его чуть не спихивают со стула, — Так, без рукоприкладств! Пока идёт возня, Назар делает шаг к Идану, а Марк всеми силами старается не следить за каждый его движением, ощущая вдруг, как внутри зреет что-то отдаленно напоминающее ревность. Блять, здесь собрались его друзья, те, кого он называет братишками, и нет ни одной причины для недовольства, но оно все равно возникает на пустом месте. Похоже, это уже крыша едет на фоне алкоголя, иначе не объяснить даже самому себе свои эмоции от происходящего. Пиздец какой-то. Назар тем временем принюхивается к Идану. — Лакоста белый, вермут и гель для душа, — он поворачивается к Диме, шумно втягивает воздух и говорит, — Сигареты, спирт и гель для бритья. Бля, да мы все уже пропахли бухлом, тут ниче нельзя учуять. — А ты Марка понюхай, он обычно приятно пахнет, — предлагает Дима, растягивая губы в широкой улыбке, — Реально говорю, он у нас тот ещё парфюмерный маньяк. — Правда? — наигранно удивляется Назар, — Ну ща проверим. Он не возвращается на свое место, просто становится напротив Марка, наклоняется почти вплотную и, коснувшись носом виска, замирает. Марк шумно сглатывает, считает до пяти и сбивается на трёх, когда Назар снова подаёт голос, опаляя своим дыханием волосы на виске. — Гель для душа, мятная жвачка и Лайт Блю, кажется, — он облизывает пересохшие губы, хмурится и добавляет, — Или Дарк Лорд от Киллиан. Хотя я все равно только вермут и чувствую. Закончив с этим маленьким шоу, Назар садится, наконец, на кровать и как ни в чем не бывало хватается за свой стакан. Парни предпочитают сделать вид, что нихуя не произошло, ведь это в самом деле так, и возвращаются к игре, пока Марк пытается успокоить учащенное сердцебиение. И правда, ничего ж такого не случилось, но какого хрена он вдруг встрепенулся? Точно пора бросать пить, так и до тахикардии недалеко. К его огромному счастью, Дима после ещё одного круга игру сворачивает и гонит всех спать, причитая, что завтра им после концерта уезжать в Тюмень, потому сегодня надо отдохнуть. Нехотя, но его все же поддерживают, Андрей берется убрать стаканы и ликвидировать мусор, Марк малодушно решает не помогать с этим благим делом, хватает свои часы и на ватных ногах плетётся к себе. Его будто отбрасывает на некоторое время назад, словно он снова в Уфе, потому что в темном номере они с Назаром опять замирают в коридоре на расстоянии пары шагов друг от друга и не двигаются. Во рту становится сухо, но вовсе не из-за жажды, а из-за смутного понимания, какой именно сценарий проиграется сейчас. — Значит, любишь инициативных? — с беззлобной усмешкой уточняет Назар, сокращая дистанцию между ними. — Как и любой человек, — отвечает Марк, он все пытается разглядеть в темноте хоть что-то, но выходит так себе, — Заебывает все брать в свои руки, знаешь ли. — Как я тебя понимаю. Их бессодержательный разговор подходит к концу, когда Назар буквально впечатывается в губы Марка поцелуем и толкает его вглубь номера. Они вслепую, не отлипая друг от друга, бредут до кровати, падают на нее, так и не включая свет, и вместе с тем падают в ебаное безумие, ведь совсем неясно, кого из них срывает с резьбы быстрее, но оба отчего-то теряют вдруг терпение. Назар нависает сверху, снимает с Марка футболку и, не особо церемонясь, ещё и штаны, затем стягивает с себя худак, после чего возвращает внимание к его губам. Все происходит в какой-то спешке, будто вот-вот кто-то ворвется к ним, поймает с поличным, разведет по разным углам, и Марку это не нравится. Напор не означает суматоху, ему это ясно, как день, потому он отстраняется, ловит распахнутым ртом воздух и, опережая Назара, говорит первый. — Я не это имел в виду, когда выполнял фант, — он для верности кладет руку на чужую грудь и без доли стеснения объясняет, — Мне вот так не надо, а то ощущение, что мы просто хотим с этим быстрее закончить. Помедленнее, лады? — Ты меня поражаешь, — вздыхает Назар, тянется вперед, включает ночник и кидает внимательный взгляд, когда в номере, наконец, появляется свет, — Оказывается, ты умеешь словами через рот. — Кто бы, блять, говорил, — фыркает Марк, стараясь не прерывать зрительный контакт, — Из тебя в иной раз тоже слова не вытянешь. — Резонно, — соглашается Назар, — Давай тогда по-другому. Чего ты хочешь? Выпитый вермут, хоть и был не особо крепкий, немного сбивает мыслительный процесс, но Марк все же прилагает некоторые усилия, чтобы обдумать вопрос. Он хочет Назара вне сомнений во всех возможных проявлениях, но чего конкретно в данную минуту… Сложно сказать на самом деле. Нет, один конкретный запрос есть, но его пока рано делать. К нему надо будет подвести, это не одним днём решается и уж точно не в таком состоянии, потому Марк склоняется к другому варианту. Впрочем, озвучить его он не успевает, Назар будто читает его мысли и сам говорит вслух. — Отсосать? — без реверансов интересуется он, — Мне не западло, но сразу предупреждаю, опыта ноль. Тебе придется объяснять, чё делать. — Мне стоит спрашивать, точно ли ты хочешь и все такое? — Марк вопросительно изгибает бровь, ловя лицо напротив в свои ладони. Ответом ему служат закатанные глаза и тяжёлый вздох, — Заебись. Тогда иди сюда. В этот раз поцелуй выходит спокойнее, мягче, Назар не пытается сделать его слишком напористым и при этом все же не сдает позиций, хозяйничая в чужом рту своим языком. Одна его рука упирается в матрас, вторая ползет по груди, изучая каждый сантиметр тела, оглаживает ребра и живот, замирает у края трусов. Он отстраняется сам, губами сползает ниже, к шее, ловит ими пульсирующую артерию, и Марк прикрывает глаза, ощущая, что вот так — правильно. Без ебаной спешки, смакуя момент близости и не думая, что вот сейчас все оборвется без шанса на повтор. Порой замедляться просто-напросто необходимо. Назар входит во вкус, спускается ниже, прихватив зубами сосок, смотрит исподлобья, будто стараясь считать реакцию на свои действия, и Марк едва заметно кивает ему, шумно сглатывая сухое перекати поле во рту. И это вовсе не волнение, в пизду, они вроде уже перешли этот рубеж, скорее лёгкий мандраж на фоне ожидания дальнейшего. Желание, оно вполне очевидно, и все же падать с башкой в омут не хочется. Будто понимая это, Назар неторопливо целует в солнечное сплетение, в живот, отодвигается назад и окидывает Марка внимательным, но уже слегка затуманенным взглядом. А затем вдруг опускает обе ладони ему на колени, разводит их в стороны, и можно было бы подумать, что это вполне прозрачный намек, но вместо непотребств он снова просто смотрит. Марк приподнимается на локте, прослеживает за его взглядом и вздыхает. Внимание целиком направлено на пятна. — Можно? — осторожно уточняет Назар, и в этом «можно» чудится что-то более важное, чем просто просьба. Со смешанным эмоциями Марк кивает, наблюдая за тем, как Назар, словно заворожённый, проводит пальцами по остаткам доказательств ошибок прошлого. Очерчивает короткими ногтями каждое поблекшее пятно, и в его движениях читается если не сожаление, то растерянность. Он в каком-то странном порыве наклоняется к одному из таких следов на бедре и касается его губами, отчего Марка чуть не подбрасывает на постели. Когда впервые потрогала Маша, было не очень приятно из-за ее теплых рук, когда щупал док в Центре, это было просто механическое, автоматизированное движение, но сейчас… С этого касания почему-то переебывает похлеще, чем от самых грязных поцелуев, и, возможно, Марк ошибается, но ему кажется, что это подобно признанию: я принимаю тебя таким. Я не осуждаю тебя за то, что ты просто бежал от боли. Облизыванием следов Назар развлекает себя недолго, лишь сжимает в своих ладонях чужие колени, а затем как-то неловко ерзает, переносит руки к резинке трусов и тянет их вниз. Снимает, выкидывает на пол, пялится ещё с минуту, и от осознанности в его взгляде не остается ровным счётом ничего, ведь в следующую секунду он ложится на живот и смыкает свои холодные пальцы вокруг члена. Марк сипло втягивает воздух и прикрывает глаза. — Тебя инструктировать, не торопить или просто направлять время от времени? — с трудом связывая слова во что-то членораздельное, спрашивает он. — Все и сразу, — усмехается Назар, на пробу проводя сжатым кулаком по всей длине, — Комбинировать. И осторожно касается губами головки. Не неуверенно и даже не робко, скорее в попытке понять, что и как. Все так же смотрит исподлобья, изучая, подмечая для себя что-то, берет в рот совсем немного, и Марк шумно вздыхает, запуская руку ему в волосы на затылке. Будто намекая: да, правильно, смелее, это не так страшно. У него все ещё не до конца встал, но так должно быть даже проще, хотя в этом он не уверен. Назар без труда считывает сигнал, заглатывает чуть больше и втягивает щеки, и от этого жеста перемалывает повторно. Смотреть ему в глаза нет никаких сил, Марк впрочем и не пытается, он просяще двигает бедрами навстречу, раздвигая ноги чуть шире, и Назар все же приступает в делу. Он выпускает член, проводит языком по всей длине и снова берет в рот, одну руку оставляя на чужом бедре, а второй помогая себе у основания. В его движениях нет прежней прыти, но присутствует какое-то излишнее спокойствие, словно он знает, что и как делать, и просто спиздел, будто ему нужно что-то объяснять. И Марк бы обязательно задался вопросом, не оставили ли его в дураках, но в данную секунду ему до лампочки абсолютно на все догадки и теории, потому что движ снизу неплохо отвлекает от бестолковых размышлений. Потому что Назар реально принимается сосать, вытворяя своим языком что-то нереальное, но не прерывая зрительный контакт ни на секунду. Либо это фетиш такой, смотреть глаза в глаза, либо он просто для подстраховки наблюдает, чтобы вовремя уловить, если что-то не так, Марка не особо беспокоит. Он укладывает руку на его щеке, не трёт, опасаясь сделать больно, лишь слегка надавливает, чувствуя сквозь кожу головку собственного члена. Охуеть, Господи, просто охуеть. Назар же входит во вкус, берет глубже, но переоценивает себя, давится, и Марк сразу же отстраняет его себя, давая отдышаться и очухаться. Он знает, как все это ощущается физически, но смутно помнит, как оно оценивается психологически. Его первый секс с мужиком и первый отсос были под веществами, когда все лица размывались в одно пятно и хотелось лишь самозабвенно трахаться, не задумываясь о выборе партнёра. Сейчас же все иначе, сейчас происходящее более осознанное, и волнует не только собственное удовольствие, но и состояние другого человека. Потому Марк в приливе чувств гладит Назара по волосам, помогая прийти в себя, и спрашивает, все ли хорошо. — Порядок? — Да, нормально, — хрипло шепчет Назар, прокашливается ещё раз и шмыгает носом, — Че-то я осмелел резко. Ща, сек, отойду немного. — Не торопись, — советует Марк, ему безусловно хочется продолжения, но не ценой чужого комфорта, — Взять полностью все равно не сможешь, положение неудобное. Делай так, как тебе проще. Я подправлю если чё. Набрав воздуха в грудь, Назар молча кивает, снова укладывается на грудь и на удивление прислушивается к совету. Он не пытается играть в порно-актрису (или актера?) и пропихнуть чужой хуй себе в глотку, неспешно надрачивает у основания и заглатывает ровно наполовину. Марк вздрагивает, аккуратно толкается навстречу и не сдерживает тихого стона, когда головка упирается куда-то в мягкое нёбо. Слишком тесно, горячо, влажно, просто… Просто слишком. Для него так точно. Дела идут куда лучше, Назар подбирает темп, привыкает к нему, смиряется, должно быть, с тем фактом, что сосет другому мужику, и отдается целиком моменту. Постанывает тихо, запуская вибрацию, насаживается сильнее и, совсем осмелев, сгребает яйца в кулак, слегка сжимая их. Марку нельзя теперь дергаться, но он и не думает делать этого, у него колени непроизвольно разъезжаются в стороны, а из груди вырывается хриплый стон. Вот так — совсем хорошо, и, Господи, если Назар не прекратит так смотреть, разрядка случится быстрее, чем кажется. Марк озвучивает это вслух, не особо рассчитывая на какой-либо ответ, но тот все равно поступает. Не словами, рот у Назара все же занят, он вынимает чужой член и демонстративно растягивает губы вокруг раскрасневшейся головки, как последняя блядища, а затем нарочито медленно принимает его почти полностью. Марк мысленно считает секунды до сердечного приступа и откидывается на подушке, дрожащей рукой сжимая волосы Назара на затылке. Он теряется в своих ощущениях безвозвратно, и выпитый вермут теперь кажется пустым звуком, потому что в голову он даёт куда слабее, чем все происходящее. Только Марк не даёт себе совсем отъехать, чувствуя, что почти близок к краю, заблаговременно предупреждает об этом, чудом контролируя собственный голос. — Притормози, — выдавливает он из себя, делает паузу, мычит, — Блять, погоди. То ли в отместку за случай в Ижевске, то ли из-за упрямства, но Назар и не думает останавливаться. Он дышит через нос, продолжает сосать и отстраняется в последний момент, лишь потому что Марк отпихивает его от себя. Сжимает рукой свой член, зажмуривает и спускает себе в кулак с тихим стоном, теряя всякую связь с реальностью. Сердце колотиться где-то под горлом, затрудняя вдохи и выдохи, ему кажется, что он сейчас точно откинется, но Назар не даёт отключиться. Он ползёт выше, целует его в лицо, в лоб и в висок, Марк неловко тычется носом ему в шею и инстинктивно ищет губами его губы. Наверное, это должно быть противно, целовать того, кто только что тебе сосал, но как же похуй. Брезгливостью они вроде оба не особо отличаются. — Ну ты чё, как? — спрашивает Назар, отлипая, наконец, от него, проводит своей холодной ладонью по его вспотевшей груди, — Живой? — Воскрес, — Марк приподнимает отяжелевшие веки, кивает, — Все заебись. У тебя явно талант. Назар фыркает себе под нос, ложится рядом и накрывает глаза сгибом локтя, будто отгораживаясь от тусклого света ночника. По нему снова не скажешь, чё творится в его башке, но Марк сейчас не рискует туда лезть. Вместо этого он наклоняется, вытирает собственную сперму о свою футболку, а затем нависает над Назаром, раздвинув коленом его ноги, и наклоняется вплотную. Тот хочет, наверное, свести их обратно, но вместо этого обхватывает чужие бедра и, отняв руки от лица, вопросительно хмурится. — И чё ты делаешь? — Думаю не только о себе, — Марк ухмыляется, тянет вниз чужие шорты вместе с бельем и выдыхает, — Просто расслабься. Встрепенуться Назар не успевает, он вздрагивает всем телом, когда его член по-хозяйски обхватывают в кольцо из пальцев, и размыкает все ещё влажные после недавних поцелуев губы. Наблюдая за ним, Марк проводит рукой по всей длине, и в его голове мелькает безумная отчасти мысль, какой Назар внутри. Вряд ли холодный, поскольку во рту у него было как минимум горячо. Значит ли это, что в других местах температура тоже приятная для восприятия? Совсем неясно, позволят ли Марку проверить, но его сам факт иррационально заводит, и отделаться от этой идеи действительно сложно. Как сложно избавиться от вопроса, а как будет чувствоваться внутри сам Назар с учётом того, что он ебаный снеговик. Поначалу, наверное, не особо кайфово, но если втянуться, выкрутить ощущения на максимум… Марк не замечает сам, как погружается в эти размышления, теряет нить наблюдения за Назаром и выныривает лишь тогда, когда тот с нажимом давит на его ребра, будто пытаясь их сломать, и откидывает голову назад. На фоне белых простыней его смуглая кожа выглядит завораживающе, а пляшущие от неровных вздохов черные буквы под кадыком приковывают к себе взгляд. Они буквально тянут к себе, Марк сдается секундному желанию, наклоняется вперёд и ловит губами пляшущее адамово яблоко, продолжая торопливо дрочить. Из Назара поочередно вырываются вздох, затем стон, он закусывает щеку изнутри, зажмуривается и переносит обе свои ладони на плечи Марка, будто ища в них опору. — Блять. Это все, что он говорит, в следующую секунду он цепенеет, замирает, тело его натягивается струной, и он кончает, уткнувшись затылком в подушку и прогнувшись в пояснице. Марк ещё несколько раз проводит кулаком вверх-вниз, затем отстраняется, вытирает все об ту же футболку руку и обессиленно падает рядом. До душа бы доползти, шмотки собрать и на перекур сбегать, но вставать лень до безумия. Потому он утягивает Назара в объятия, хаотично обсыпает поцелуями его лицо, дрожащие веки, скулы, об которые можно порезаться, и приоткрытые губы. Назар заторможенно отвечает, обмякая полностью в чужих руках, и открывает, наконец, глаза. — Ты всегда такой тактильный после секса? — лениво тянет он, взгляд его все ещё несколько замыленный. — Почти всегда, — подтверждает Марк, — А ты? Не любишь обжиматься? — По настроению, — отвечает Назар, — Не фанат, когда меня тискают, но и просто встать и съебаться обычно не хочу. У меня пунктик раньше был, терпеть не мог, когда нарушают личное пространство. Я из-за этого долгое время ненавидел с кем-то спать, мне одному спокойнее было. Потом отлегло как-то. Его слова Марка удивляют. Нихуя себе, они ж с первого дня тура спят в одной кровати, хотя это не было вынужденными решением, а Назару, оказывается, раньше такое не вкатывало. Правда вопрос, насколько раньше. Марк решает это выяснить. — А с чего вдруг отлегло? — любопытствует он, — Просто так? — Хуй знает, — Назар зевает, укладывая голову на его плечо, трётся об него носом, — Чё-то в башке перестроилось. С тобой в принципе спать кайфово, ты ж как печка. Мне интересно пиздец, как это будет ощущаться, когда я с колес слезу. Ни разу до этого не засыпал в тепле. Ну чтобы я был теплый. — Ты никогда не пробовал стимуляторы? — спрашивает Марк, — Я помню, что ты против, просто вдруг. Назар морщится, отрицательно качает головой. — Нет, ни разу. И не собираюсь, — отрезает он, — Единственный раз после восемнадцати лет, когда мне было тепло долгое время, это на той тусе, где мы с тобой познакомились. И то я даже на своих ощущениях сконцентрироваться не мог, у меня в башке бардак был. Переебало люто. — Расскажешь? — Да нечего рассказывать, — пожимает плечами Назар, он переплетает их пальцы, взгляд его становится задумчивым, — Я с Мишей приехал, на входе меня накрыло резко. Он заметил, что что-то не так, но я от него отмахнулся. Стёпа нам штрафные сунул, я надрался, а потом Мирон подошёл с тобой. Мне на секунду показалось, что, возможно, это ты. Что ты мой истинный, потому что… Бля, не знаю, но я почему-то никого другого даже не подозревал. Мы с тобой руки пожали, и я уже был уверен, что так и есть. Охуел я конкретно, типа столько лет в холоде, никаких предпосылок не было, и тут приехали. Башкой понимал, что нельзя с тобой на коннект идти, потому что если я прав, то это связь, а за ней потянется всякая хуйня, но я очень долго следил за твоим музлом и не мог так тупо проебать шанс. Подумал, что хуй с ним, позову на фит. И даже если ты мой истинный, то как-нибудь разберемся с этим. А утром уже меня переебало во второй раз, я тебе написал и дёрнул в Москву к врачу. Считал, что так я себя защищаю, свои интересы что ли. Но ты уже в курсе, что из этого вышло. — На самом деле я даже рад, что все так получилось, — признается Марк, — Потому что для меня это стало уроком. Я же столько лет жил с тупой установкой, что тепло важнее всего, и даже когда меня Юля бросила, принял это, как что-то нормальное, хотя нихуя нормального в этом нет. Мне все ещё не кажется адекватным послать человека нахуй из-за связи, но и гнаться только за ней я больше не считаю разумным. Какое-то промежуточное мнение сформировалось что ли. Как Витя ещё говорил, главное, чтобы без пиздежа себе и другим. А истинный или нет — не особо важно. Назар выпутывается из объятий, нависает сверху, но ничего не говорит, улыбается чему-то своему и целует в губы. Словно согласие с услышанным, хотя, может, Марк это уже придумывает себе, похуй в общем-то. Он избавился от своего груза, что тянул его на дно, и теперь уверен — дальше будет только лучше. Яд собственной лжи больше его не отравит. И никому он больше не причинит боли.

***

Концерт в Омске сильно отличается от всех предыдущих по ряду причин. Команда подключает к нему Идана в качестве исполнителя, выдает ему запасные мониторы и выгоняет на сцену, чтобы провести саунд-чек. Чтобы помочь ему освоиться, Марк зачитывает с ним совместный трек, Андрей снимает все происходящее на камеру и обещает, что это будет пушка. Назар наблюдает со стороны с нечитаемым выражением лица, но недовольным не выглядит, скорее немного уставшим, однако ничего не говорит. Он проверяет звук на своем микрофоне, просит Диму что-то докрутить, а после отчаливает в гримёрку. Марк увязывается за ним следом. Пока остальные занимаются настройкой аппаратуры и подготовкой разогрева, Назар залипает в телефоне и в один момент поворачивается к Марку, читая что-то с экрана. — Салют, Обла, не знаю, увидишь ли, но я обязан хотя бы попытаться, — он выдерживает театральную паузу и продолжает, — На ваш концерт в Омске я приду со своей девушкой, и очень бы хотелось сделать ей предложение со сцены. Если это реально воплотить, то было бы очень круто. Даже если нет, спасибо за творчество. Обнял. — Нихуя себе, — смеётся Марк, заглядывая в экран чужого телефона, — И чё делать будем? Поможем? — Хули нет? — спрашивает Назар, настукивая ответ, — Не знаю, как ты, а во мне ещё не сдох романтик. Давай перед «Должен» позовём его на сцену, пусть насладится моментом. Круто же будет. — Напиши, я Диму если чё предупрежу. Предупредить правда приходится не только Диму, но ещё охрану клуба с организаторами и Андрея, чтобы тот заснял это событие. Концерт они начинают вовремя, к восьми основная масса людей подтягивается, Марк с Назаром вылетают на сцену с первыми битами «Последнего билета» и на час выпадают из реальности, целиком отдавая себя слушателям. Трек за треком, фит за фитом, с ними рядом оказывается Идан, и на удивление толпа повторяет его строчки без единой ошибки. Андрей все бегает с камерой, и рожа у него настолько воодушевленная, что даже страшно становится, что он там задумал такого. Во время перерыва Дима говорит, что вот сейчас надо звать жениха, и Назар уходит за ним, дабы выполнить просьбу фаната. Пока он где-то бродит, Марк решает сделать подводку. — Народ, дайте шуму, кто пришел сюда со своей второй половинкой, — он направляет микрофон в толпу, чтобы ее крик был лучше слышен, вздыхает удовлетворённо, — Как вас много, охуеть. Уверен, что вы все счастливы в своих отношениях, раз даже вместе на концерт к нам притащились. И мы вот че-то с Облой подумали, что можем сделать кого-то ещё счастливее, и решили помочь одному человеку. — Даже не одному, а двум, — подхватывает Назар, выходя из тени бэкстейджа в сопровождении того самого парня, — Ну сами все поймёте. Женёк, жги. Он отдает микрофон своему спутнику, хлопает его по плечу, тот, заикаясь, зовёт на сцену свою девушку Ульяну. В зале раздаются восторженные крики, и они становятся громче, когда Ульяна выходит к ним, то и дело накрывая лицо ладонями от смущения и шока. Марк с Назаром наблюдают со стороны, как Женя становится на колено, переглядываются и отбивают друг другу пять, когда звучит радостное «да», после чего машут Андрею, что перевел камеру на них, и просят фанатов поздравить ребят. Для закрепления результата исполняют «Должен», как самый лиричный трек с альбома, делают пару фотографий с виновниками переполоха и продолжают выступление. Все проигрывается в привычном формате: сборка аппаратуры, благодарность организаторам, путь до отеля, душ и примитивный ужин. Ближе к одиннадцати команда покидает Омск, и Марк ловит себя на мысли, что этот непримечательный провинциальный городок дал ему даже больше, чем все три столицы вместе взятые. Ни в Лондоне, ни в Москве, ни в Питере ему не было так хорошо, как когда Назар уже на автомате укладывает свою голову на его плече и накрывает их обоих пледом, пока броник катится в сторону Тюмени. Хоть Сибирь и пугает лютым морозом, Марку, наконец, тепло во всех смыслах этого слова.