Ледяная клетка

С Машей всегда хорошо. Она умеет слушать и слышать, даёт правильные советы, ругает и журит любя, никогда не осуждает за ошибки, но и не спускает с рук очевидные проебы, направляет, освещает путь и делится своим не физиологическим, а душевным теплом абсолютно безвозмездно. С ней проще двигаться вперёд, не оглядываясь, с ней легче переживать штормы и невзгоды. На нее можно положиться. Поэтому, наверное, концерт в Тюмени идёт не просто нормально, а отлично, даже превосходно. Маша разгоняет людей на бэкстейдже, выставляет воду у пульта, помогает правильно настроить свет, контролирует чек и делает все то, чего не должна по сути, с таким знанием дела, что на секунду Марк жалеет, что все же не уговорил ее поехать с ними. Под ее руководством все складывается охуенно, не происходит никаких заминок, людей запускают вовремя, стойки выносят заранее, да даже, блять, сет проигрывается именно в том порядке, в котором надо. Только вот на все благодарности и лестные слова Маша лишь отмахивается, говоря, что ей несложно помочь, и улыбается куда-то в ворот худака. С ней определенно точно всегда хорошо. Когда они заебанные, измученные и помятые заваливаются в гримёрку, она умудряется накормить их пиццей, выдать им всем свежие футболки и уточнить детали по поводу длительности аренды. Собирается уже было самостоятельно собрать всю аппаратуру, но Дима ее тормозит, отправляет Идана с Андреем в зал и просит ее хотя бы пять минут посидеть спокойно. — Ты бегаешь уже пятый час, сиди и не двигайся, — он предупреждающе вытягивает палец, едва она открывает рот, и строго добавляет, — Сиди говорю. Сами все сделаем, отдыхай. — Да вы же устали все, давай я помогу, — предпринимает ещё одну попытку Маша, но, поймав взгляд Димы, все же сдается, — Ладно, ладно, сижу. Сложа руки. Прямо как дома. — Маш, ну реально, хватит уже, — Марк падает в кресло, открывая третью по счету бутылку с водой, качает головой, — У меня ощущение, что ты сделала больше, чем мы все вместе взятые. Это был первый концерт, который прошел идеально. Без шуток. — Вообще четко все было, — соглашается Назар, он присаживается на подлокотник, забирая у Марка воду, когда тот утоляет жажду, и говорит, — Тебе в организаторы надо идти. Талантище. — Ой, скажешь тоже, — отнекивается Маша, стремительно краснея, — Так уж, по мелочи что-то сделала, чтобы не сидеть без дела. Вы и без меня бы отлично справились. — Сильно сомневаюсь, — возражает Дима, усаживаясь рядом с ней, сгребает ее в объятия и, уткнувшись носом в ее висок, вздыхает, — Зря мы тебя с собой не увезли, ты вон как охуенно все сделала. В следующий тур едешь с нами. — Ты же не хотел, чтобы я моталась. — До Урала можно, там по весне тепло уже. А дальше мы сами. Ворча себе под нос, Маша кладет голову ему на плечо, и что-то тихо говорит, пока Дима, поглаживая ее по волосам, внимательно слушает. Чтобы не смущать их, Марк отворачивается в сторону, откидывается на спинке кресла и прикрывает глаза, чувствуя, что силы его на исходе. Да, концерт пролетел незаметно, но это уже четырнадцатый по счету, а впереди ещё девять. Дотянуть бы до конца декабря, а уже там можно будет перезагрузиться и отдохнуть, забив на все неминуемые и важные события. Только бы дотянуть. — Устал? — интересуется Назар, наклоняясь ближе. Получив в ответ кивок, он улыбается и обещает, — Потерпи, скоро поедем уже. Ниче не болит? — Башка гудит немного, — признается Марк, — В целом нормально, просто выдохся. У нас завтра концерт, да? — Послезавтра. Ща уже все, везде через день будут. После Красноярска только три дня, нам оттуда в Питер гнать, так что дома даже успеем отхватить немного отдыха. — Если доживём. — Сплюнь, блять. Тебе к врачу какого числа? — К врачу? — переспрашивает Марк, все же открывая глаза, смотрит непонимающе, — Не знаю, он не говорил, чтобы я на прием приходил. После тура заскочу, наверное. — Как дома будем, сразу запишись, — советует Назар, — Не надо на конец декабря откладывать, там перед праздниками суматохи много. Сходи, покажись лучше заранее. Не имея ни малейшего желания спорить, Марк согласно угукает и трёт лицо. Он спал мало, потому что встал в одиннадцать и сразу поперся в свой номер, пока не проснулись Идан с Андреем, хоть и не видел в этом необходимости, но все же решил избавить себя хоть на какое-то время от их шуток. Потом его ждал долгий разговор с Машей касательно его состояния, тысяча вопросов про самочувствие, быстрый завтрак-обед, сборка вещей, мини-собрание команды, чек, концерт. Все, как и всегда, и от того только хуже, потому что надоело проигрывать одну и ту же пластинку. Марк уверен, что к концу тура начнет выть, но пока ещё старается держаться и не опускаться до нытья. На все это он подписался сам, так и нечего сейчас распускать сопли и жалеть. В конце концов, он этого хотел, и теперь должен сполна насладиться реализацией своей задумки. Дёрнул черт пойти в музыку. — Давай сходим завтра куда-нибудь, — предлагает Назар, будто читая его мысли, и запускает руку в его мокрые волосы, — Без пацанов, если они не обидятся. Развеемся типа. — С радостью, — вздыхает Марк, движения чужой руки немного унимают головную боль и расслабляют нехило, — Даже если они обидятся, пусть идут нахуй. Нам иногда полезно отдыхать друг от друга. — Это вообще-то друзья твои, — смеётся Назар. — И это не отменяет того, что мы устаем друг от друга. Ничего не ответив, Назар продолжает возиться с его волосами, и Марк совсем уже растекается в кресле, ощущая, что его вот-вот вырубит. Двигаться лень, лень даже говорить, хочется уснуть прямо в гримерной, но для начала надо отвезти Машу в аэропорт, а потом уже все остальное. Им до Новосибирска ещё так долго ехать, больше половины суток, и этот факт совсем не прибавляет энтузиазма, а лишь удручает. Как хорошо было бы сейчас оказаться в теплой кровати… — Мы закончили, можно двигать. В гримёрку заходит Андрей с кучей проводов на руках, за ним плетётся Идан. Они скидывают в сумки всю аппаратуру, последний замирает в центре и хочет было что-то сказать, но замечает Назара с Марком и удивлённо вскидывает брови. Впрочем, вскоре выражение его лица становится довольным, он улыбается широко и повторно объявляет, что пора ехать. Народ лениво принимается собирать свои вещи, Марк кое-как поднимается на ноги и хватает свой рюкзак с пола. До броника Назар тащит его буквально как на буксире. Они все принимают душ в отеле, после чего сдают номера и мчатся в аэропорт. На парковке Витя тепло прощается с Машей и желает хорошей дороги, она в ответ просит присмотреть за «несносными мальчишками» и уходит внутрь. Несмотря на полное отсутствие сил, Марк плетётся за ней вместе со всеми, ждёт, пока она пройдет регистрацию, снова ждёт, пока она обнимется с Андреем, Иданом и Назаром, и лишь затем сам заключает ее в кольцо рук и прижимает к себе. Отпускать ее как-то тоскливо. — Пиши, звони, не пей много, следи за своим состоянием, — отстранившись, перечисляет она, попутно поправляя воротник его куртки, — Отдыхай побольше, питайся адекватно. — Да, мам. — Одевайся тепло, в Новосибирске ещё холоднее, — продолжает Маша, игнорируя его слова, — Диму хоть иногда слушай, он как лучше хочет. И предохраняйся. — Маш, — смеётся Марк, глядя на нее с долей возмущения, — Тебя заносит уже, прекращай. — А что я такого сказала? — удивляется она, — Между прочим за здоровьем надо следить во всех планах. Настоятельно тебе рекомендую… — Все, хватит вам уже, — прерывает ее подошедший к ним Дима, — Наговоришься ещё с блудным сыном. Дай хоть обниму. В последний раз погладив Марка по волосам, Маша отпускает его и поворачивается к мужу. Пока они прощаются, он отходит к Назару, болтающему с Андреем, приваливается к его плечу и давит широкий зевок. Теплый броник сейчас является пределом мечтаний. — Все, я ушла, — громко объявляет Маша, выпутываясь из рук Димы, — Жду вас всех в Питере. Берегите себя! Она действительно уходит в сторону зала ожидания, парни, непроизвольно выстроившись в ряд, машут ей, пока она не скрывается из виду, и лишь после этого вылезают на улицу. Закидывают свои уставшие тела в броник, где Марк сразу же скидывает обувь с курткой и ложится с краю. На автомате Назар укладывается рядом, отвоевывает у Димы плед и укрывает их обоих. Фургон трогается с места и мчится покорять Новосибирск сквозь заснеженную трассу.

***

Их встречают зверский холод и обезумевшая вьюга. Новосибирск утопает в снегу, и пробки такие длинные и долгие, что Марк уже и не надеется в ближайший час оказаться в отеле. Правда Витя совершает чудо и, не зная даже города, лишь мельком взглянув на карту, каким-то объездными путями подкидывает их до временного пристанища, ругая все службы города за несвоевременное выполнение своих обязанностей. — А вы лихач! — весело восклицает Идан, вытаскивая из броника свою сумку, — Не знай я вас, решил бы, что вы местный. Ориентируетесь шикарно. — Закалка, — пожимает плечами Витя, — Столько лет кручу баранку, опыт считай. — Скорее талант, — усмехается Дима, — Пойдемте заселяться, устали все. С ним никто и не спорит, Марк так и вовсе чуть ли вперёд не бежит, желая попасть в душ и в кровать. Большую часть пути он проспал, но броник — не то место, где можно нормально отдохнуть. Там всегда веселье, сомнительная еда, тупые шутки и дикий ржач, но никак не отдых. И это, разумеется, круто, но организму необходима передышка в этом диком режиме, пока он не решил выкинуть неприятный сюрприз. Марк впервые за долгое время действительно понимает это. Чего он не понимает, так это того, почему Диме на ресепшене выдают вместо трёх связок ключей всего две, чему он не прекращает возмущаться и спрашивать, какого черта. — У нас три номера, — повторяет он в который раз, чуть ли не стуча кулаком по стойке, — Проверьте бронь! И по лицу девушки-администратора видно: да, бронь есть, но где-то они проебались и не подготовили номер, либо же сдали его случайно кому-то ещё. — Мы можем предоставить вам номер для молодоженов, — взволнованно предлагает она, — Он очень удобный и с красивым видом на город, в обслуживание включено… — Вы меня слышите? — перебивает ее Дима, — Двухместный. Нам нужен двухместный, какой, к черту, для молодоженов? Ищите, где хотите! — Димон, завали по-братски, — вклинивается Марк. Он опирается о стойку, читает имя девушки на бейдже и обращается к ней, — Ангелина, в номере есть диван? — Есть, — с готовностью подтверждает она. — Отлично. Тащите ещё один комплект постельного белья, и дело с концом. Давайте ключи. Ангелина протягивает ему связку, ещё раз извиняется за все неудобства, Марк дарит ей обезоруживающую улыбку и тащится к лифту. Дима же не прекращает ворчать. — Вот чё ты полез, а? — спрашивает он, тыча кнопку нужного им всем этажа, — Я бы ща скидку выбил и два номера. — Блять, Дим, нахуя нам два номера? — включается в разговор Назар, — Мы в бронике готовы друг на друге спать, а тут просто на одну ночь остановились. Диван есть, и заебись, не надо персоналу мозги ебать. Не сахарные, не развалимся. — Да и диван то по сути особо не нужен, — неуверенно тянет Идан, но, поймав на себе взгляд Марка, тут же затыкается. Номер для молодоженов оказывается и правда ничего, с широкой двуспальной кроватью, на которой какого-то хуя разбросаны лепестки роз, с большой ванной и панорамными окнами. Первым делом Марк задергивает к черту все шторы, скидывает свою сумку на пол и оглядывается по сторонам. Убрать это безобразие в виде остатков цветов, и вообще шикарно будет. Диван, кстати, и правда есть, только выглядит он жутко неудобным и тесным. — А зачем ты попросил ещё один комплект постельного? — интересуется Назар, — Собираешься сбежать от меня ночью? — Чтобы не возникло вопросов у персонала и у парней, умник, — отзывается Марк, снимая с себя худи вместе с футболкой, — Сделаем вид, что кто-то из нас спал на диване, и никаких проблем. — Бля, я даже не подумал об этом. Они толком то и не говорят, заебанные долгой дорогой расходятся в разные стороны, Назар первый тащится в душ, пока Марк заваливается на кровать и блуждает взглядом по потолку. Вроде они хотели прогуляться, но путь был настолько изматывающим, что даже мысль вылезти на улицу вызывает тоску. Ещё и погода подкачала, метёт кошмарно, и неясно, когда подойдёт к концу этот снежный апокалипсис. Возможно, имеет смысл остаться в отеле, а не тащить свои бренные тела во внешний мир, что сейчас крайне недружелюбен. Существует масса развлечений в условиях четырех стен — фильмы, книги, трёп ни о чем и даже сон. Пенсионерский набор радостей, чем не альтернатива? В дверь стучат, Марк нехотя встает, натягивает футболку на себя и идёт открыть. Перед ним оказывается паренёк, один из числа персонала, он протягивает свежий комплект постельного белья и удаляется сразу же, явно уже успев услышать о том, насколько гости привередливые. Марк провожает его долгим взглядом, думая, что Дима не в себе сегодня, раз начал ругаться, хотя всегда до этого момента сохранял спокойствие. Устал, наверное, все же долго катаются. Понять его можно. Закрыв дверь и выкинув постельное белье на диван, Марк лезет в телегу. Сообщение от Маши с напоминанием отдохнуть, пару фотографий со вчерашнего концерта в беседе команды, которую они создали после случая в Уфе, и ещё одно от Лии. Короткое, лаконичное, простое. Лия: Ты как? Как у вас с Назаром? Набери, если будет возможность. 14:02 Марк проверяет время: отправлено было около сорока минут назад. В принципе, можно и позвонить, но разговор этот будет почти наверняка долгий, а сил на него ни физических, ни душевных на данную секунду нет. Поразмыслив, он все же настукивает ответ, дабы не игнорировать собеседницу. Марк: В норме. Спишемся через пару часиков, окей? Хочу отдохнуть. 14:41 Не ожидая сообщения от нее, он блокирует мобилу, трёт лицо и широко зевает. Как-то странно он себя чувствует, то ли усталость сказалась, то ли ещё что, хрен разберёшь. Да и не хочется как-то, лень до жути. Дверь ванной открывается, из нее выходит Назар, бодрый и свежий, он убирает вещи в сумку, сушит волосы полотенцем и, кинув взгляд на так и нерасправленную кровать, морщит нос. — Надо убрать эту хуйню, — он качает головой в неодобрении, фыркает, — Выглядит зашкварно. — Романтично, — поправляет его Марк, улыбаясь, ему самому вся эту ерунда с розами не вкатывает, но все же, — Осталось свечи найти, и будет у нас с тобой аll inclusive. Музыканты уже есть, считай. — Такие вечера всегда заканчиваются одинаково, — усмехается Назар, — Десертом не на тарелке, а в спальне. Так что подумай дважды прежде, чем предлагать. Я могу и не отказаться. — Испугал ежа голой задницей, — Марк закатывает глаза, наклоняясь к своим шмоткам, подхватывает их и уходит в сторону ванной, бросая напоследок, — Вызови кого-нибудь из персонала, пусть уберут. Он долго отмокает в ванной, даже не думая торопиться, трёт распаренную кожу, а после, уже слив воду, придирчиво рассматривает свое отражение в зеркале. По-прежнему хуево: мешки под глазами от вечного недосыпа, худое тело, как говорит Маша, одни кости, ещё и следы, что не сошли полностью. Они бесят особенно, словно напоминание, с чего все началось, и хочется, чтобы они поскорее исчезли. Как кошмар ночной — проснулся, увидел солнце, и от сна остался лишь отголосок. — Марк, — зовёт его Назар, — Ты там не уснул? Чертыхнувшись себе под нос, Марк наспех вытирается, натягивает шмотки и выходит из ванной, у двери которой Назар ждёт его, одетый в куртку и штаны. — Ты куда? — До магазина, и вернусь. Тебе взять че-нибудь? — Сигареты, — просит Марк, пожимает плечами на неодобрительный взгляд, — Про них в нашем договоре не было ни слова. Мы гулять не идём, я так понимаю? — Да в пизду, там дубак, — отмахивается Назар, надевая кроссы, — Заболеешь же опять. Скоро приду, не скучай. Клюнув в щеку поспешным поцелуем, он выходит в коридор и закрывает за собой, какое-то время Марк слушает его шаги и вздрагивает, когда тело окутывает холод. Ладно, это не критично, зато им не придется идти на улицу, и вечер пройдет максимально спокойно и лениво. Во всем есть свои плюсы. Вернувшись в спальню, Марк подмечает, что лепестков роз уже нет, потому, выкинув вещи в отдельный пакет, падает на кровать и заворачивается в одеяло. Сейчас он немного отдохнёт, а потом сходит поесть и наберётся сил перед завтрашним концертом. Дальше их путь лежит в Иркутск, затем в Красноярск и, наконец, в Питер. Осталось самую малость. Совсем чуть-чуть, и они будут дома. Из сна выдергивает не тепло и даже не кто-то из парней, а боль. Острая, обширная боль, из-за которой все труднее дышать. Марк с глухим стоном садится на постели, озирается и бессильно падает обратно, когда тело прошибает новой вспышкой. В глазах темнеет, и в груди так тяжело, что даже дотянуться до телефона не получается. Благо, нужды в этом нет, Назар оказывается рядом моментально, спрашивает, что случилось, и сам же озвучивает ответ. — Приступ? — уточняет он, — Потерпи, я ща. Он достает из рюкзака Марка шприц и ампулу, тот за ним особо не наблюдает, зажмуривается, контролирует вдохи и выдохи. Господи, блять, когда это уже закончится то? Мало что ли он сожрал говна этого, долго ещё так будет продолжаться? Ведь ремиссия же уже на горизонте маячит, чувствуется каждой клеточкой тела, а все равно кроет так, что хоть связки срывай от крика. Но Марк и звука не издает, даже когда его поворачивают на спину, лишь сильнее сжимает челюсть и дрожащими руками обхватывает подушку. — Будет неприятно, шприц хуевый, — предупреждает Назар, приспуская его штаны, трёт ягодицу спиртовой салфеткой, — Расслабься, пожалуйста, я не хочу сделать хуже. Усилием воли Марк выполняет просьбу, задерживает дыхание и чуть не срывается на стон, когда в жопу вонзается игла. Неприятно — это мягко сказано, и пусть болезненность укола не столь ощутима из-за общего состояния, все равно бьёт по рецепторам. Марк закусывает губу до крови, сглатывает шумно и выдыхает лишь тогда, когда Назар, введя препарат, заканчивает и прикладывает салфетку на место инъекции. — Готово. Лежи, не вставай. Сам он уходит выбросить шприц, но вскоре возвращается, запускает ладонь Марку в волосы и зачесывает их назад. Во взгляде его плещется волнение. — Очень больно? — Терпимо, — отзывается Марк, перекатываясь на бок, — Ща обезбол подействует, нормально будет. Спасибо за помощь. — Ляг на живот, — командует Назар, — Я разомну мышцы. Не имея сил на возражения, Марк укладывается в прежнее положение и чувствует, как на его плечи опускаются чужие руки. Они осторожно сжимают, затем надавливают, ослабляют хватку, и так по кругу. Под кожей разливается тепло, оно как патока, топит в себе боль и напряжение и позволяет выдохнуть. Назар переключается с плеч на спину, оглаживает ее ладонями, затем спускается к пояснице. Его действия приносят облегчение, Марк растекаться на кровати, прекращая стискивать подушку, и крупно вздрагивает, когда на его задницу опускается холодная ладонь. Так, это тоже называется «разомну мышцы», или как? — А че ты… Он не успевает договорить, Назар принимается массировать место укола, разгоняя кровь по сосудам с дикой скоростью. — Не дергайся, хуже будет, — тихо говорит он, — Синяк ещё вылезет, сидеть потом не сможешь. Марку хочется орать, хочется скинуть с себя дохуя ласковые ладони, но он лишь топит лицо в подушке и продолжает молчать. Впрочем, все прекращается быстро, Назар, вдоволь наигравшись в медсестру, натягивает на него штаны, сам убирает руки и ложится рядом. На нем все ещё уличная одежда, наверное, он пришел не так давно, даже раздеться не успел, но смущает его это, судя по всему, мало. Он обнимает Марка, прижимая к груди, разворачивает к себе лицом, тычется губами в его лоб и спрашивает. — Легче? — Почти. Проходит ещё минут пятнадцать прежде, чем Марка отпускает полностью. Боль уходит, оставляя за собой лишь отголосок, получается даже подвигаться на своем месте без потерь. Место инъекции не даёт о себе знать, как это было, когда уколы делал Дима, и это определенно плюс. Что, собственно, Марк и спешит озвучить. — Спасибо, что хоть у тебя руки не из жопы, — он вздыхает тяжело, кладет голову на чужое плечо и интересуется, — Ты сам себе тоже ставить умеешь? — Умею, — подтверждает Назар, проводя одними кончиками пальцев по его рёбрам, — Витамины сам себе часто колю, бывало даже, что в вену хуярил. В этом плане я пиздец параноик, предпочитаю, чтобы я сам мог помочь себе и окружающим при необходимости. Сердечно-легочная реанимация, уколы, перевязки, колеса. Полный набор короче. — Кстати, — Марк приподнимается на локте, вспомнив одну деталь из разговора в Омске, уточняет, — Помнишь, ты говорил про свои последние соревнования? Ну когда ещё в сборной был. Ты серьезно сломал ногу тогда? — Не ногу, а ступню, — поправляет его Назар, — Это был повторный перелом, первый произошел, когда мне было девятнадцать. Старая травма типа, распространенная хуйня у теннисистов. А че? — Нахуя ты вышел на корт, если сломал ступню? Назар награждает его снисходительным взглядом, будто ведёт диалог с ребенком, улыбается почти насмешливо и вздыхает. — Ты немного не понимаешь сути вещей, — заявляет он, — Профессиональный спорт — это то место, где ты отдаешь всего себя. Он буквально является твоей работой, которой ты посвящаешь всю свою жизнь. Я дорвался до крупного и серьезного страта, даже если бы весь мир схопнулся, я бы вышел на корт. Меня так учили, я только так и умел. Ясен хуй, что и тренер, и врач никогда бы не выпустили меня, если бы узнали о травме, потому что потом это аукнулось бы, но я сам принимал решение без их участия. И я сам решил отыграть свой сет, потому что для меня это было важно. — Это неблагоразумно, — отмечает Марк, — Причем очень, повторные переломы — всегда опасно. Я помню, ты говорил, что ещё сухожилие порвал. Тебе вообще похуй на себя было что ли? — Абсолютно похуй, — подтверждает Назар, вгоняя его в ступор, — Без шуток. Я был профессиональным спортсменом, теннис был смыслом моей жизни, и мне было плевать, в каком я состоянии. Раз уж я стою на ногах, если я не потерял сознание и перелом не открытый, то я выложусь на максимум, чего бы мне это не стоило. Пиздеть не буду, было больно. Очень больно. Но я преследовал четкую цель забрать свое, и я это сделал. Какой ценой — другой вопрос, но я легко отделался. Два месяца реабилитации, и хоть снова на корт выходи, но я уже не хотел. Мне уже не было нужно. — Не делай так больше, — внезапно даже для самого себя просит Марк, усаживаясь на кровати, — Не загоняй себя, как лошадь. Оно того не стоит. Трудолюбие и самоотдача похвальны, но не ценой здоровья же. Его потом хуй восстановишь, я знаю, о чем говорю. Блять, просто заботься о себе. Это не сложнее, чем заботиться о других. — Понимаешь теперь, да? — Назар расплывается в улыбке, смотрит снизу вверх, — Я тебя так же просил отменить концерты, а ты упёрся, что выступишь, и слушать даже не хотел ничего. Долбил тебя, чтобы ты бухал поменьше, жрать заставлял. Я сейчас не обвиняю тебя и не выставляю гондоном, но зато ты теперь вдупляешь, чё к чему. О себе всегда думаешь в последнюю очередь даже тогда, когда в этом нет необходимости. Я научился себя останавливать и мониторить свое состояние. Надеюсь, ты тоже. Досада отчего-то возникает моментально, Марк отворачивается в сторону, закусывает губу. Назар прав — о себе надо думать хотя бы иногда, включать здравый эгоизм и руководствоваться им или хотя бы благоразумием. Но это сложно, когда много лет до на себя было откровенно наплевать, а все вредные привычки до одной могли привести к могиле. Хотя взрослеть ведь надо, значит, и заботиться о себе тоже. Это правильно, понимает Марк, это необходимо. — Урок усвоен, — вздыхает он, — Впредь обещаю быть внимательнее к моему состоянию. — Вот и отлично, — заключает Назар, укладывая свою раскрытую ладонь на его спине, проводит снизу вверх, — Есть хочешь? Я б закинулся чем-нибудь горячим. Может, не сейчас, попозже немного. Пусть тебя отпустит до конца. — Да, пошли, — с готовностью кивает Марк, — Парней заодно позовём. Мне нормально уже. И он уже было слезает с этой огромной кровати, но Назар перехватывает его запястье, дёргает на себя и заставляет улечься сверху. Целует, не медля и секунды, запускает руку под футболку, и еда как-то моментально теряет всю свою привлекательность, в отличии от его губ, языка и носа, серёжка в котором царапает кожу на лице. Марк отвечает сразу же, расслабляется весь, целиком, и плавится в крепких объятиях. Если так пойдет дальше, то он очень скоро поддастся, позволит взять себя и, возможно, даже не пожалеет об этом. Потому что, ну чего греха то таить, он хочет попробовать. И снизу, и сверху, да как угодно, блять, лишь бы с Назаром. Вот только терять контроль пока еще нельзя, рано все же, потому Марк считает про себя овец, перепрыгивающих в его голове через стойло. Одна, вторая, третья, а следующая почему-то не двигается с места, зато он сам куда-то отъезжает, когда улавливает, как Назар валит его на спину и вгрызается в его шею, проводя ладонями по бокам. Широко так, жадно, стараясь коснуться каждого участка кожи, проезжается по ней ногтями и выдыхает рвано. Овцы больше не блеют в воображении, они просто молча стоят и ждут. Марк ждёт тоже. — Дверь закрыта? — спрашивает он, догадываясь, к чему все идёт. Вместо ответа Назар кивает, отстраняется и снимает с него футболку, но замирает вдруг в нерешительности, наклоняется ближе и окидывает внимательным взглядом, что уже начал затуманиваться. — Ты точно в порядке? — в голосе сплошное беспокойство, — Не болит ничего? — Все хорошо, — успокаивает его Марк, — Можем продолжить. Неясно, почему Назар в привычной манере не принимается заваливать вопросами, но он сдается как-то быстро и ловит зубами сосок Марка. Тот шипит едва слышно, пока ещё не улавливая, кто из них сегодня рулит. Если так посудить, то, наверное, все же Назар, вон как лихорадочно блестят глаза, явно уже мозгами пребывает где-то не здесь. Ну и пусть, хочет побыть ведущим, флаг ему в руки. Все равно всем будет хорошо. А Назар времени зря не теряет, оставляет в порыве чувств бледный засос на груди, проводит по нему пальцем. Особенность тела Марка — он мало того, что бледный, так ещё и расцветает быстро, хватит одного неосторожного движения. И он в общем-то не против, если обойтись без фанатизма, но Назар делает такое лицо, будто совершил страшное преступление, и смотрит совсем пришибленно. — Прости, я не должен был, — говорит он хриплым голосом, — Не думал, что останется след. — Да хоть всего разукрась, я только за, — усмехается Марк, уточняет на всякий случай, — Ты по засосам угараешь? — Можно сказать, что да, — признается Назар, — На видных местах не люблю, но где-то под одеждой… Немного прёт от этого. У тебя быстро сходят? — В душе не ебу, меня никто особо не метил. Проверим? Назар растягивает губы в оскале, облизывает их быстро и возвращается к своему занятию, обхватывая зубами кожу на нижних рёбрах с левой стороны. От него прёт желанием, каким-то совсем необузданным, даже диким, и Марк вместе с ним плывет, подобно девчонке. Раздвигает ноги, чтобы Назару было удобнее устроиться, кладет одну руку ему на затылок, второй заползает под ворот футболки и царапает спину. Хочется безумно чего-то, но никакой конкретики нет подавно, только зов плоти, на который идти слишком опрометчиво, но Марк почти осознанно давит на педаль газа, разгоняясь с нуля до сотни. И когда Назар стягивает с него штаны, а затем выбрасывает их в сторону и целует в живот, скорость на внутреннем спидометре достигает максимального значения, и Марк выпаливает. — Если хочешь, можешь трахнуть меня. От неожиданности Назар, начавшийся было снимать с себя футболку, замирает, все же срывает ее с себя, наклоняется вплотную и изучает Марка пристальным взглядом. — Хочу, — шепчет он, — Но не буду. Я не люблю спешку, а в таких вопросах не люблю вдвойне. Ты щас предложил, просто потому что я вчера сказал, что все будет на взаимных щах, а мне так не надо. Мне надо, чтобы ты реально захотел и попросил сам. Чтобы отдавал себе отчёт. Понимаешь? — Отчасти, — кивает Марк, внезапно как-то трезвея. Он не против в перспективе попробовать зайти дальше, но прямо сейчас не готов на все сто, и его предложение действительно продиктовано не столько искренним желанием, сколько мимолётной мыслью, — Тогда в другой раз, лады? Ничего не говоря, Назар целует его, и по ощущениям это как обещание о готовности подождать. Он сменяет суматоху на нерасторопность, проводит губами от скулы до груди, считая на чужом теле созвездие родинок, дышит шумно, хватаясь за резинку трусов и тянет их вниз, избавляя Марка от остатков одежды вместе с остатками благоразумия. Блять, так плыть — слишком странно, не пятнадцать лет же, когда перепало впервые, а все равно кроет нехило. Раньше подобного и не случалось вроде, разве что с ней, самой первой и желанной. Неужели и вправду Назар вызывает такие же эмоции, что и она? Марк не успевает прийти к какому-либо выводу, его член оказывается в кольце холодных пальцев, и от этого простого движения по телу бежит дрожь. До сих пор в такие моменты разница температур ощущается слишком остро, чувствительность повышена, реакция всегда следует незамедлительно. От того Марк напрягается сразу же, сглатывает, опускает тяжёлые веки. Ему, само собой, все вкатывает, просто привыкнуть к этому сложно. Не к мужику в койке, а к тактильной коммуникации такого характера. К этому вечному противостоянию льда и пламени, к войне двух стихий. К этому контакту, что может довести до скулежа запросто. Только Марк не дает себе сорваться и отлететь за край, он хочет больше взаимодействия, больше касаний, потому валит Назара на кровать рядом с собой и, успев сориентироваться, запускает руку ему в штаны. Звенит пряжка ремня, в бедро упирается холодный металл, шорох одежды и шумный вздох. Возвращается некоторая спешка, но она не кажется сейчас лишней, лишь подстёгивает сильнее. Сипло втянув воздух, Марк пододвигается ближе и обхватывает ладонью свой член и член Назара. Они синхронно вздрагивают. — Охуеть, — шумно вздыхает Назар. Он накрывает чужую ладонь своей, двигает ею на пробу. Касания слишком сухие, бок о бок идут боль и удовольствие, это одновременно заводит больше и заставляет притормозить. Назар отстраняется первый. — Бля, погоди секунду. Плавно, словно змея, он стекает на пол и идет к своему рюкзаку. Роется в нем, достает из него что-то, а затем ловко сбрасывает с себя остатки одежды и возвращается в кровать. В руках у него оказывается флакон со смазкой, Марк, заметив это, вскидывает брови. — Подготовился? — почти язвительно интересуется он, глядя на то, как Назар с щелчком открывает крышку, — Плюнуть в ладонь уже не канает? — Предпочитаю комфорт, — усмехается Назар, никак не реагируя на подкол, — Сюда иди. Он выдавливает на ладонь смазку, выкидывает флакон на постель и бесцеремонно тянет Марка за бедро к себе, после чего снова обхватывает его и свой член. Скользит от основания до головки, медленно, пока только подбирая темп, и сглатывает шумно. Марк, отогнав внезапно нахлынувшее наваждение, кладет свои пальцы поверх его руки, сжимает. Он проворачивает чужое запястье, помогая определиться с углом, давит и плавно проводит по всей длине. Их обоих снова пробивает на дрожь. Назара будто с резьбы срывает, он принимается хаотично целовать Марка — в шею, щеки, губы, куда дотягивается, ускоряется, и дрочка уже не напоминает сплошную дразнилку, а вполне себе набирает обороты. Марк отвечает заторможенно, его отвлекает волна ощущений, но стремление сделать хорошо вместо того, чтобы получить удовольствие, снова побеждает в нем, потому он призывно приоткрывает рот и почти сразу внутри оказывается чужой язык. И, Господи, Назар весь взвинченный, напирает так, словно старается забрать всю инициативу, что сопротивляться ему невозможно. А Марк и не пытается, отдает, что говорится, бразды правления, срываясь на тихий стон. Зажмуривается, вздрагивает, всхлипывает даже, когда Назар несколько раз касается большим пальцем уздечки, и готовится отлететь за край. Воображаемые овцы исчезли, их, похоже, сожрал волк. Марк ускоряет темп, понимая, что в любом случае долго не продержится, кладёт вторую ладонь на шею Назара и снова целует. Жадно так, с чувством, ощущая, как под пальцами пульсирует артерия. И это так странно, кожа на ощупь холодная, ледяная даже, а под ней разгоняется горячая кровь. От этого понимания, от осознания, что когда-то, совсем скоро они оба будут тёплыми переебывает повторно, Марк стонет в чужой рот и усиливает хватку. Все косточки будто вынимают из его тела, он цепенеет, когда Назар прикусывает кожу под ключицей, замирает и кончает себе в кулак. Он весь обмякает, слушая под ухом чужое сбитое дыхание, на остатках сил додрачивает торопливо и останавливается внезапно. В следующую секунду Назар спускает с хриплым стоном и откидывается на подушку. В тишине слышно, как он тяжело дышит, хватая распахнутым ртом воздух. Марку немалых усилий стоит встать, но он все же поднимает свое разомлевшее после оргазма тело и ковыляет до дивана. Хватает брошенное на него полотенце, вытирает испачканный росчерками спермы живот и липкую руку, возвращается к Назару. Тот лежит, накрыв сгибом локтя глаза, складывается такое впечатление, что он уснул, но крупная дрожь, прошедшаяся волной, когда Марк проводит полотенцем по его телу, даёт понять, что он не спит. — Порядок? — Заебись, — бормочет Назар, — Ты как? — Все нормально. Выкинув полотенце на пол, Марк ложится рядом, сгребает холодное тело в объятия и проводит пальцами по выступающим позвонкам. Господи, какой же худой, жилистый даже, тискать то нечего. Хотя это как посмотреть — Марку все нравится, ему вообще не на что жаловаться. У него впервые за долгое время все действительно хорошо. Назар принимается ворочаться, ерзает, укладывается поудобнее, касается кожи под ключицей и смотрит почти удивленно. — Перестарался, — вздыхает он, вскидывая взгляд, — Ниче страшного? — Совсем пиздец? — уточняет Марк, забивает моментально и усмехается, — Впрочем, мне плевать. Нравится оставлять следы, пожалуйста, я ничего против не имею. Только не на шее, мы потом от вопросов не отделаемся. — Да мне кажется, поздно метаться, — говорит Назар, — Маша спалила уже, наверняка она Диме рассказала. А он ещё в Екатеринбурге нас чуть не поймал, так что… Не, это не аргумент в пользу того, чтобы всего тебя разукрашивать, я скорее про то, что можно и прекращать скрываться. Все равно мы с тобой были не особо осторожны, так что нет смысла продолжать притворяться. Знал бы ты, думается Марку, но он решает не признаваться, что Дима действительно раскрыл их еще в Екатеринбурге, а Маша узнала обо всем чуточку раньше, чем оказалась тем вечером на балконе. Да и Идан уже о чем-то догадывается, так что их конспирация и правда выглядит глупо. Только вот… — Если тебе нужно ещё времени, то мы можем молчать и дальше, — сообщает он, — Меня то не парит, если даже пацаны узнают обо всем, иммунитет уже к их подколам. Они, конечно, жестить не будут, но все равно язык за зубами не удержат же. Так что можно ещё немного пошифроваться, пока ты не адаптируешься. — Да похуй вообще, — лениво отзывается Назар, — Я к шуткам не восприимчив, да и пацаны не такие бестактные скотины, чтобы издеваться. Мне просто кажется это глупым. Ну они ж в глаза не долбятся, всяко че-то заметили уже. Будем бить на опережение и сами все расскажем. — Как хочешь, — пожимает плечами Марк, — Хоть при них засоси, сразу все вопросы отпадут. — Обойдемся без показательного шоу. Противореча самому себе, Назар тянется ближе и целует в губы. Он весь расслабленный и открытый, молчаливо выпрашивает ласки, и Марк с удовольствием ему даёт ее. Вот только вся идиллия рушится к хуям, когда сначала тихо стучат, а затем Идан из коридора громко спрашивает, идут ли они ужинать. Будто ошпаренный Марк вскакивает с кровати, натягивает трусы и штаны и уже было хочет выдохнуть с облегчением, вспомнив, что дверь закрыта, как она вдруг распахивается. Правда не совсем правильным образом, у ворвавшегося в номер и знатно охуевшего от такого поворота событий Идана в руках оказывается дверная ручка, а вот у стоящего позади него Андрея — камера. Господи, ну что за цирк? — Вот же… — Идан растерянно вертит сорванный от излишних усилий замок, смотрит на Марка, — Я не специально, просто надавил резко. Извините. — И съёмку вы, разумеется, затеяли тоже совершенно случайно, — фыркает Марк, мысленно радуясь тому, что додумался одеться, — Вы чё пришли вообще? — Хотели глянуть номер для молодеженов, — виновато сообщает Андрей, выключая камеру, — Мы, наверное, лучше пойдем. Идан? — Да, нам уже пора, — с готовностью соглашается тот, ставит дверную ручку на полку для обуви, — Встретимся позже. Подгребайте, как за… Освободитесь. Мы ушли. Они исчезают так же быстро, как появились, Марк глядит на открытую дверь, затем поворачивается к Назару, незамеченному парнями из-за стены и улыбающемуся во все зубы, и не сдерживает ответной улыбки. — Я сам не понял, какого хуя, — признается он, — Но, наверное, Вселенная слишком буквально восприняла твои слова о том, что пора прекращать скрываться. Мгновенный эффект. — Я вот только об этом подумал, — поддакивает Назар, поднимаясь на ноги, сгребает свою одежду с пола, — Будь осторожен в своих желаниях, блять. Да и хуй с ним, так даже проще. Спалили и спалили. — Жрать пойдем? — уточняет Марк, и он не может объяснить, почему, но его отпускает едва появившееся волнение касательно этой глупой ситуации. Будто спокойная реакция Назара передалась и ему тоже. — Ща, сполоснусь только. Надо будет сказать, чтобы дверь починили. Позвонишь на ресепшн? — Что-то мне подсказывает, что нас в этом отеле возненавидят. Назар хрипло посмеивается, шлёпает в ванную. Как только он скрывается из виду, Марк устало падает на кровать и трёт лицо. Что ж, раз уж Идан и Андрей теперь тоже в курсе, то нет смысла скрывать что-то от остальных. Значит, после ужина надо будет набрать Лию и рассказать ей занимательную историю, а по возможности поделиться ещё и с Мироном, Ваней и Порчи. Они всё же все парились нехило, переживали. Пора развеять их сомнения и обрадовать благими вестями. С этой мыслью Марк поднимает с пола футболку, натягивает ее на себя и ложится на постель, раскинув руки в стороны. Впускать такое количество людей в их с Назаром маленький мирок, наверное, несколько опрометчиво, но все же в какой-то степени правильно. Потому что Марк по какой-то причине уверен — он погряз с головой в происходящем, и пути назад для него уже нет. А если уж быть совсем честным, то не хочет он выпутываться.

***

Ужин проходит в каком-то странном молчании, обычно галдящие парни сидят тихо и не обсуждают очередную хрень, а сосредоточенно роются в своих тарелках. Дима активно с кем-то переписывается, отвечая на все вопросы односложно, Витя задумчиво потягивает крепкий чай из своей чашки, пока Назар невозмутимо уничтожает запечённые овощи. Пару раз Марк пересекается взглядами с Иданом, последний тут же поспешно отворачивается и прячет улыбку в своем стакане с морсом, с головой выдавая собственное веселье. Он все пытается завести разговор с Андреем, но тот слишком увлечён своим телефоном, потому беседа у них не завязывается. Марк окончательно принимает, что прояснить все придется. Первые уходят Дима с Назаром, сказав напоследок, что им надо посмотреть что-то по площадке в Иваново, за ними удаляется Витя, проклинающий больные суставы и метель, вскоре и Андрей подрывается, но ничего толком не объясняет, лишь зажимает в зубах свой тост. Марк провожает его долгим взглядом, поворачивается к своему последнему оставшемуся собеседнику и, ещё раз взвесив все за и против, выпаливает. — У нас с Назаром кое-че мутится. — Это было трудно не заметить, — спустя паузу отвечает Идан, складывая руки на столе, подпирает щеку кулаком, — Он с тобой с Перми носится, как курица с яйцом. Да и ты тоже конкретно так палишься, не отлипаешь от него совсем. Все было вполне очевидно. — Ну после того, как ты сломал дверную ручку в нашем номере, неудивительно, что все стало очевидно, — усмехается Марк, — Это чё за шоу было? А если бы мы были заняты? Никакого воспитания. Идан посмеивается, на роже ни капли раскаяния, только сплошное самодовольство, и возникает желание отвесить ему шутливую оплеуху, но понимание, что это глупо, останавливает, отрезвляет немного. — Сори, бро, мы не специально нанесли ущерб, — успокоившись, говорит он, — А что насчёт камеры… Ты только не ори, мне просто стало любопытно, как вы устроились в номере для молодоженов, вот я и уговорил Андрюху заснять материал для дневника. Мы то думали, что вы будете как смущённые подростки, не ожидали, что застанем вас за таким… Интересным занятием. Ты не переживай, видос никуда не улетит. И извини, что помешали, обещаю, что такого больше не повторится. — Ладно, забей, — Марк машет рукой, обиды он и впрямь не чувствует, — Я знал, на что иду, когда ехал в тур. Только, пожалуйста, блять, обойдитесь без своих тупых шуток и подколов. Я бы хотел, чтобы все сложилось максимально адекватно. — За кого ты нас принимаешь? — Идан притворно возмущается, сморщив нос, а затем быстро переключается на другую волну, — Мы не будем упражняться в остроумии, но мне крайне любопытно, чё вообще как. Когда все началось то? Кто кого покорил, а? В довесок он играет бровями, будто намекая, что ждёт откровений, на что Марк лишь беззвучно фыркает, силясь скрыть улыбку. Идан всегда был таким: под слоем прыти и вечного энтузиазма скрывается натура романтика, самая настоящая, почти такая же, как у Порчи. С той лишь поправкой, что неугомонный португалец крайне проницателен и эмоционален, Идан же куда спокойнее, но все же питает слабость перед всеми этими историями любви. Ему самому не особо везёт, какие-либо отношения он так и не завел, но его это не особо беспокоит по его же словам. «В поиске рождается истина» — повторял он постоянно и отчасти был все же прав. Решая не растрачиваться на детали, ведь это определенно предстоит сделать перед Лией, Марк кратко пересказывает события последней недели, избегая упоминания конкретных дат и мест, обтекаемо объясняет причины, по которым Назар холодный, и завершает свой монолог уверенным «думаю, теперь все будет заебись». Идан слушает его, не задавая даже вопросов, кивает чему-то, и взгляд его теплеет, становится мягким. — Я рад, что у вас все складывается нормально, — без доли иронии в голосе говорит он, — Честно, тяжело было смотреть на тебя осенью, ты весь загруженный был, в себя ушел. А сейчас прямо… Не знаю, счастлив как будто. Я тебя таким не видел еще со времен переезда в Питер, наверное. Если не дольше. — Дебилом был, — отмахивается Марк, не желая даже думать о том, что он из себя представлял в сентябре. Сгусток смирения и уныния, не иначе, — А ща мозги на место встали, я очнулся что ли. Ну и ремиссия, да. Тот факт, что я не сдохну, меня радует. — Ты не был дебилом, — возражает внезапно Идан, — Немного замкнутым, но уж точно не дебилом. Слушай, я понимаю, что не могу утверждать что-либо, потому что не был в твоей шкуре, но ты пережил кучу дерьма и при этом не поехал крышей, и это не могло пройти для тебя бесследно. Авария, наркота, потом рехаб этот, диагноз чертов. Такое сильно бьёт по психике, и то, что ты вел себя отстраненно, вполне оправданно. Это на мой взгляд, разумеется. — А Дима с Машей и Мирон скажут тебе, что я всем вам трепал нервы, — Марк вздыхает, зачесывая волосы назад, слова Идана почему-то отзываются в нем странной тяжестью, от которой хочется избавиться, — И тоже будут в какой-то степени правы. Я не могу изменить прошлое, что было, то было, но урок я усвоил. И больше играть в молчанку не собираюсь, как не собираюсь делать себя виноватым во всех грехах. Я знаю о своих ошибках и не строю из себя святого, но ещё я знаю, что я имел на них право, потому что сам же за все и платил. Так что… Будем смотреть в будущее. — И жить настоящим, — подхватывает Идан, — Ты и правда изменился. В лучшую сторону, конечно же. А помнится раньше… Под воспоминания о былых временах они поднимаются на свой этаж, расходятся по номерам. У себя Марк надолго не задерживается, хватает куртку с вешалки и идёт на общий балкон, где выбивает последнюю сигарету из пачки и набирает Лию. Она не берет трубку сразу, лишь со второго раза принимает звонок и обрушивает на него волну какого-то странного восторга. — Марик, как я рада тебя слышать! — восклицает она с придыханием, — Как твои дела? Вы где сейчас? Господи, у меня ощущение, что я тысячу лет не говорила с тобой. Как самочувствие? — Притормози, — посмеиваясь, просит Марк, делает затяжку, выдыхает вместе со следующими словами, — Я половину сказанного не успел обработать, спал мало. Мы ща в Новосибирске, завтра концерт, послезавтра в Иркутск едем. Вы сами где сейчас? — Мы в Екатеринбурге, вчера вот Женя приехала, я теперь не одна в этой мужской общаге, — отзывается Лия, — Она такая… Собранная. Мне кажется, что если существует какой-то Бог организации, то он явился на нашу землю в ее обличии. Серьезно, мы даже выезжаем теперь всегда вовремя, а не в последний момент. С ней стало больше порядка, это круто. Мне начинает все это нравиться даже. — Женя действительно оплот благоразумия в этом цирке, — соглашается Марк, — Но ты лучше расскажи, как у тебя дела. По состоянию нормально все? Отвечает Лия не сразу, в трубке слышится сначала голос Порчи, затем Вани, а в следующую секунду раздаются звуки возни, и вот уже собеседников у Марка становится как минимум двое. — Марик, блять, я уж думал, что ты совсем пропал, — почти обиженно пыхтит Рудбой, на фоне Порчи кричит что-то про то, что про него вообще забыли сотню лет назад, — Ты хули не пишешь вообще? Нехорошо так делать. — Ваня, — осекает его Лия, — Ты сам не особо рвешься писать своим друзьям, так что прекращай ворчать. У нас все нормально, Марк, просто мы все слегка на эмоциях. Тут Мирону пришла в голову идея сходить на горку, как в детстве, вот мы все ещё отходим после того, как повалялись в снегу. — И почему я не удивлен, — усмехается Марк, стряхивая столбик пепла, перехватывает телефон удобнее, — Надеюсь, вы хотя бы отогрелись нормально? Лия, тебя это особенно касается, не хватало, чтобы ты пневмонию заработала. — У нас все схвачено, — заверяет его Ваня, — Мы выпили по порошочку с парацетамолом, чашке чая, а вечером ещё и по стакану пропустим. Наша детокс-терапия сменилась глобальной проспиртовкой. Если Жек узнает, даст пизды, но пока что праведная кара нас не настигла. — Только вот через пару часов нам всем обязательно влетит, — подхватывает Лия, — Ладно, что мы все о себе. Рассказывай давай, как у тебя дела. Как с Назаром? Вздохнув, Марк тушит сигарету в пепельнице, вытягивает руку в открытое окно. На ладонь падают крупные хлопья снега, они тают, несмотря на то, что кожа холодная. Метет уже не первый час, дорога до Иркутска будет сложной и долгой, как бы не оказаться в снежной засаде. Если опять придется выталкивать броник из сугроба, можно и заболеть повторно, организм все же пока ещё не окреп. — Марк, ты нас слышишь? — зовёт его Ваня, бормочет, — Бля, со связью что ли проблемы? — Да, слышу, — отвечает Марк, выплывая из своих мыслей, набирает воздуха в грудь и принимается тараторить, — Короче, вы в любом случае все узнаете, поэтому скажу, как есть. Ваша теория, что моя симпатия взаимна, оказалась правдивой, и мы с Назаром вроде как мутим теперь. Что касательно нашего рассинхрона, все проще, чем я думал. Он на специальных колесах, они снижают температуру тела. Ща не буду объяснять, почему он начал их юзать, но была веская причина. Дома начнет слезать. Как-то так. Повисает молчание, слышно лишь, как Порчи требует перевести ему все то, что было сказано на русском, ведь понял он только слова «Назар» и «юзать». Марк терпеливо ждёт комментариев, у него ощущение, что сейчас на него обвалится шквал вопросов, но вместо этого прилетает всего один. — А ты рассказал ему про синдром? — осторожно уточняет Лия, пока Ваня переводит полученную информацию для Порчи. — Да, рассказал, — подтверждает Марк, — Он адекватно отнёсся, без хуйни даже. Поспрашивал, как вообще чё, но осуждать не стал. Мы пришли к чему-то адекватному, хотя признаться честно, я слабо верил, что у нас получится. Круто оказалось ошибаться. — Марик, блять, ты мой герой, — восторженно объявляет Ваня, — Столько времени себе мозги ебал, а вон оно как вышло. Сука, вот был бы ты рядом, я б тебя ща до смерти заобнимал. А кто проявил чудеса словесной коммуникации? У Назара лопнуло терпение, или это ты первый полез? — Ваня, — Лия снова одним своим тоном намекает ему не разгоняться, обращается к Марку, — Если честно, то мне тоже интересно, но если ты не хочешь делиться подробностями, то мы не будем просить. Главное, что у вас все в порядке. — Какими подробностями? Прикрыв глаза, Марк беззвучно стонет. Ну вот, и Мирон подтянулся, теперь уже соскочить не получится, даже Лия не спасет. Ваню то она ещё остановит, Порчи скорее всего тоже осадит, а вот с Мироном не справится. У того другое влияние и другая степень паршивости характера, он клешнями правду вытащит, действуя, разумеется, во благо. Марк в целом ничего против и не имеет, он все равно все растреплет по доброй, что говорится, воле, потому что от друзей у него не бывает секретов. Вернее, больше не бывает, он прошел тот этап, когда игра в молчанку была в приоритете. Нынче все по-другому, и это хорошо. Это правильно. — И тебе привет, Миро, — Марк улыбается, представляя его реакцию, объясняет неспешно, — Я тут рассказывал, что у нас с Назаром кое-что мутится, так что ты вовремя пришел. Если вкратце, то в Саратове меня накрыло атакой и я полез к нему сосаться на отходосе. Мы на следующий день перетерли, пришли к мнению, что симпатия взаимна, а вот уже в Омске пустились в откровения. Конкретно так, я ему и про рехаб, и про синдром рассказал, он там тоже кое-чем поделился. К счастью, никто никого нахуй не послал, так что разговор пошел на пользу. Такие дела. И снова — молчание. Марк задумчиво трет подбородок, стараясь понять, шокированы его собеседники или просто собираются духом перед тем, как устроить допрос, но ни к какому выводу не приходит, Мирон первый подает голос. — А что стало катализатором? — любопытствует он, — С чего вдруг ты решил ему признаться во всем? Спалил все же с пятнами? — И поэтому тоже, — соглашается Марк, припадая головой к оконному стеклу, накрывает лицо свободной рукой, — В целом разговор уже наклевывался, но он в Челябинске поймал нас с Димой, когда мы укол в гримёрке делали, и это стало последней каплей. Пиздеть дальше уже было бессмысленно, поэтому мы решили все обсудить. — Я сейчас расплачусь, — вклинивается Ваня, — Наш Марик стал взрослым и научился строить честный диалог. Мы обязаны выпить за это сегодня, Женя поймет. — Не перестарайся, — фыркает Марк, — Если бы Назар не увидел, что Дима укол мне делает, то не было бы никакого честного диалога. Так что я не повзрослел, а вырулил из ситуации, как смог. Хотя ни о чем не жалею так-то. — Не придуривайся, что у тебя не было других вариантов, — усмехается Мирон, — Я знаю, что ты от простуды в тот период загибался, мне Дима писал. Ты вполне мог сказать, что это глюконат кальция или от температуры препарат, Назар бы принял все твои слова за чистую монету. Но ты этого не сделал, потому что молчание повлекло бы за собой ещё больше пиздежа и все бы испортило только. Так что Ваня прав, ты осознанно решил во всем признаться. Марк впадает в ступор, и ему хочется ни то плакать, ни то смеяться от осознания, насколько же он тупой. Реально ведь было можно соврать, что это анальгин, а свой побег со сцены объяснить приступом головокружения или банальной слабостью. Но он до этого не додумался, ещё и Дима сказал, что лучше рубить правду-матку и прекращать врать, Марк к нему прислушался. А, может, он просто подсознательно понимал, что действительно дошел до края? Что дальше уже бездна, и вот эта ложь станет последней каплей. Ведь если бы он соврал, Назар бы сразу узнал об этом, ведь он уже был в курсе синдрома после визита к врачу в Екатеринбурге. И неясно совсем, как бы он отреагировал на такой откровенный пиздеж позже. Вряд ли спокойно, обиделся бы, наверное. Блять, хорошо все же, что Марк спалился с уколом. Вот он, катализатор, о котором говорил Мирон. Самый настоящий. — Как бы там не было, мы все очень рады, что вы решили все свои вопросы, — миролюбиво тянет Лия, — Надеюсь, дальше будет только лучше. Эти его колеса, они не опасны для здоровья же? Просто мне их давали и, признаться честно, эффект был малоприятный. — У них почти нет побочек, так что они вполне безопасны, — говорит Марк, отгоняя все мысли, возвращает внимание к разговору, — Правда слезать с них нужно будет под присмотром врача, но у Назара там все схвачено, он уже записался на прием. Как будем в Москве, сразу сходит. — Удивительные вещи происходят, — изрекает Ваня, — Люди юзают колеса, чтобы согреться, а Назар их принимал, чтобы замёрзнуть. Учудил он, конечно. — Вы действительно не понимаете или просто делаете вид? — спрашивает Порчи, внезапно решивший скинуть с себя роль молчаливого участника этой беседы, — Он ведь пил таблетки не только ради того, чтобы скрыть связь, он пытался не чувствовать тепла. — Чего? — удивляется Марк, переходя на английский, он о причинах, по которым Назар подсел на термопонижающие препараты, вообще не упомянул, а тут уже выводы делают, — Ты почему так решил? — Как я успел понять, Назар негативно относится ко всей этой метафизике и теме с истинными, — терпеливо объясняет Порчи, — Причем настолько негативно, что ему даже мысль найти связь была неприятна. И вот получается, что он ее обнаружил у себя, но принять не смог. Как сказать то правильно… У меня такое впечатление, что он не столько прятал ее от тебя, а сколько убеждал себя, что ее нет. Это как защитный механизм. Избавляя себя от напоминания и любого проявления, человек верит, что это к нему никак не относится. Быть может, у Назара как раз такой случай. — Вот это ты загнул, конечно, — хмыкает Ваня, — На мой взгляд Назар не настолько загнал себя в барьеры, чтобы заниматься отрицанием. Ну стрессанул он из-за внезапного счастья в виде Марика со связью, ну подсел на колеса. В целом-то все нормально. А то, что скрывал, с кем не бывает то? Никто не безгрешен, раз уж на то пошло. — И тем не менее он тоже врал, если так посудить, — возражает Мирон, — Наверное, это стало причиной, по которой он адекватно среагировал на признания Марка. Понял, что тоже не святой, поэтому…. Марк слушает их обсуждение краем уха, не вникая особо в суть, пытается вспомнить, когда это Мирон успел узнать про ту часть его рассказа, в которой говорилось про то, что Назар на колесах, но отмахивается от этой мысли, допуская, что где-то в перерыве Ваня или Лия ему все растрепали. Больше волнует другое, проницательность Порчи снова все перевернула с ног на голову и открыла глаза на некоторые явления. Назар мог скрывать связь, не только потому что хотел надурить Марка, а ещё и потому что боялся ее по-настоящему. Боялся допустить, что ему с истинным может быть хорошо, а не обязательно плохо. Так отрицал это, что заставил себя поверить. Так защищался, что был готов лгать себе. Но стена рухнула. Не в одночасье, сначала поползи трещины, а затем уже все выстроенные барьеры превратились в пыль. И это из-за него, Марка. Назар действительно поменял свое мнение из-за него. — Все, хватит уже устраивать консилиум, мы не за круглым столом, — голос Лии вырывает его из размышлений, заставляет отмереть, — Марк, вы после Иркутска куда? Сразу в Питер? — В Красноярск, — глухо отзывается он, прокашливается и добавляет, — Уже оттуда в Питер, потом в Москву. А что? — Мы сейчас в Екатеринбурге, потом едем в Челябинск и Омск, — сообщает Лия, — Может, получится пересечься? — Вы же всяко через Новосиб и Омск обратно поедете, там одна дорога, — включается Ваня, — Можно будет где-то свидеться, если заранее договоримся. Перетрите с вашим водилой, хоть зависнем все вместе разок. Нажремся хорошенько, я тебе такой коктейль забахаю, охуеешь. Недавно Порчанскому намешивал, ему зашло. — Я вас всех сейчас намешаю. Какого черта вы все ещё не собрались? Нам на чек ехать, ну-ка быстро разбежались! Слышатся звуки возни, и голоса парней вразнобой просят пощады, Марк тихо смеётся. Ну вот как всегда, пришла Женя и навела порядок в этом бардаке, благослови ее Господь. Так бы они пиздели до утра, забыли бы обо всех своих делах и обязанностях. — Марк, прости, нам пора бежать, — виновато говорит Лия, — Была рада тебя слышать. Не пропадай с радаров, держи в курсе, что у вас как. — Да, конечно, — рассеянно обещает Марк, усмехается беззвучно, слыша Женино «Мирон, я тебя прибью скоро», — Ты тоже пиши. Надеюсь, получится пересечься. — Я тоже. Удачи вам. — Спасибо. И тебе. Они прощаются, Лия вешает трубку, и Марк, наконец, выходит с балкона. Ему почему-то очень сильно хочется увидеть Назара прямо сейчас, до зуда под кожей, и это желание ничем не подкреплено, но искать причины бессмысленно. Ну хочет Марк увидеть парня, с которым у него отношения вроде как, чё тут такого? Вполне адекватная реакция влюблённого человека. До номера он доходит, уже откровенно стуча зубами, замечает, что дверную ручку починили, и заходит внутрь. Тут же расслабляется, когда чувствует, что ему вновь стало тепло, но напрягается, улавливая голос Назара. — Да, на четырнадцатое, переносить не надо. Я приду. Блять, похоже, он говорит по телефону, понимает Марк, и собирается было ретироваться ненадолго, чтобы не мешать и не подслушивать, но замирает вместе со следующим отрывком разговора, долетающим до его слуха. — Роберт Евгеньевич, у меня немного поменялись планы. Новые таблетки не нужны, я собираюсь прекратить прием, — говорит Назар, — Что? Да, полностью. Просто так вышло, что в этом больше нет необходимости. Извините, что напряг, вы же мне всю схему до весны прописали. Но я правда хочу прервать прием. Насовсем.

***

Тишина в номере настолько липкая и неприятная, что Марк непроизвольно морщится, желая скинуть с себя ее оковы, но упрямо не подаёт голоса, ожидая, пока Назар начнет разговор. Тот тоже особо не спешит, смотрит на него безо всякого сожаления во взгляде, сложив руки на груди, и всем своим видом показывает, что не собирается быть первым. В молчании они проводят ещё несколько минут, пока Марка, наконец, не срывает с резьбы. — Может, объяснишь, какого хуя это было? — Не понимаю, о чем ты, — цедит сквозь зубы Назар, глядя в упор, кривит губы в подобии усмешки, — Я поговорил с доком, обсудил с ним детали приема, вот и все. По-моему, это я должен возмущаться, что ты все подслушал, а не наоборот. Что, блять, за истерики? — Ты прикалываешься? — неверяще спрашивает Марк, — Истерики? Назар, я своими ушами слышал, что по твоему изначальному плану ты до весны колеса юзать собирался. А в Омске мне сказал, что записался на прием специально для этого. Не сходится как-то, не находишь? Будто устав от короткого разговора, Назар вздыхает тяжело, накрывает лицо ладонями. Они сидят в разных углах — он устроился на кровати, пока Марк восседает на кожаном диванчике, силясь скрыть свое раздражение и разочарование. Он не знает, чем конкретно они вызваны, но случайное открытие задевает его, царапает что-то внутри. А Назар и не пытается усмирить эти эмоции, напротив, только больше вносит раздрая. — В Омске я решил, что буду слезать, — говорит он, снова глядя прямо в глаза, — Но врача об этом не успел предупредить, поэтому позвонил ему сегодня. Я реально не вдупляю, что тебя не устраивает? — Ты мне спиздел, — безапелляционно заявляет Марк, — Ты сказал, что цель приема — консультация по поводу отмены препарата, а сейчас выясняется, что это не так. Что ты собирался до весны жрать колеса, схема у тебя уже была какая-то. И ты ещё спрашиваешь, чё меня не устраивает? — Ну да, прикинь, я не догоняю, хули ты из мухи слона делаешь, — абсолютно спокойно кивает Назар, — Изначально я записался, чтобы проконсультироваться по поводу колес, потом у нас все завертелось, и я решил, что пора слезать с них. Не вижу никакого пиздежа, потому что когда я говорил, что мне надо к доку, чтобы правильно отменить препарат, я уже не врал. Я действительно собираюсь так сделать, цель похода к врачу немного изменилась. Наверное, чудо, что Марк не срывается, но он и правда держит себя в руках и шумно втягивает воздух. Блять, Назар же не тупой, почему он не видит проблемы? Хули он прикидывается то, будто ничего такого не случилось? Марк не знает ответа, ему не хочется тыкать носом в очевидный вроде как проеб, но все же донести свою точку зрения считает нужным. — Как долго ты собирался мне врать изначально? — уточняет он, — Сколько ты ещё собирался скрывать от меня связь? — А я знаю? — вопросом на вопрос отвечает Назар, — Столько, сколько было бы нужно. Заметь, блять, у нас с тобой все было нестабильно, я в душе не ебал, чего ждать. Надеялся, что все разрулится, пока мы тур катать будем, и необходимость юзать колеса пропадет сама по себе. Так и вышло, поэтому твои претензии мне непонятны. — Ты не допускал даже мысли мне признаться, — выпаливает Марк, не сдержавшись, — Ты собирался жрать таблетки хуй знает сколько времени и пиздеть мне. До весны, сука. Ещё несколько месяцев. Если бы я не рассказал тебе про синдром, ты бы так и сидел на препаратах. И ты не понимаешь, чем вызваны мои претензии? Выражение лица Назара меняется, от привычной сдержанности не остаётся и следа, на место ей приходят удивление и раздражение. — А ты, блять, допускал мысль признаться мне во всем? — язвительно интересуется он, — До того, как я тебя уже к стенке приставил с прямым вопросом? Мне кажется, что нихуя. Так и какого хрена ты сейчас разыгрываешь сцену? Я тебе все рассказал без дураков, объяснил все причины, заебы свои обрисовал, но ты снова чем-то недоволен. Да, каюсь, я подстраховался и записался на прием, чтобы в случае необходимости получить новые колеса. Но как только мы все прояснили, я для себя решил, что больше не буду их пить. Что тебе ещё нужно то? — Ты меня не слышишь, блять, — невесело усмехается Марк, откидываясь на спинке дивана, прижимает колени к груди, — Да, я тянул с признанием, но ты прекрасно знаешь, почему. И я не сцены разыгрываю, а понять пытаюсь. Меня задел тот факт, что ты собирался скрывать от меня связь аж до весны. Неужели ты настолько отрицаешь ее? Скажи честно, тебя не устраивает, что я твой истинный, или че? — Да причём тут это вообще? — бессильно стонет Назар, — Я же уже сказал тебе, что колеса были моей страховкой до того момента, пока у нас все не утрясется. Откуда я мог знать, как долго мы будем все решать? И весна — это всего лишь примерный срок, док просто прикинул так, я не стал с ним спорить. — Ты на вопрос ответь, — не сдается Марк, он сейчас уже готов пойти в наступление, но все ещё старается не терять самообладание, — Ты все ещё не принял тот факт, что я твой истинный? Все ещё избегаешь связи, только потому что вдолбил себе в голову, что это плохо? В Назаре будто что-то ломается. Он замирает, смотрит пришибленно, ошарашенно даже, и поджимает губы. Марк проглатывает все слова, догадавшись, что, кажется, попал в цель. Его ошибки приняли, его самого с вагоном дерьма из прошлого, а то, что является неотъемлемой частью их самих — нет. То, что они не выбирали, но то, от чего они не могут отказаться. С чем нужно учиться жить, осознавая, что это может стать даром, а не проклятьем. Марк вот смог, потому что зачем-то же природа так все распределила, и нет смысла ей перечить. А Назар, похоже, нет. — А ты все ещё со мной, только потому что ты мой истинный? — спрашивает он холодным тоном, — Слушай, я устал мусолить одну и ту же тему. Мне связь в жизни нихуя хорошего не принесла, совсем. Я из-за нее только терял, а не приобретал, и относиться к ней спокойно мне все ещё бывает сложно. Но я, блять, стараюсь принять тот факт, что она может нести не только негатив, но и что-то хорошее. Я перестраиваю свою систему оценок, но это не тот процесс, который проходит быстро и безболезненно. Ты мой истинный — окей, я принял это. Не сразу, конечно, но не надо делать из меня демона. Я понимаю теперь, что связь может быть чем-то положительным, я стараюсь принять до конца, что тоже заблуждался. Но ты мне нихуя не помогаешь своими беспочвенными возмущениями. Вот совсем. — Меня задевает тот факт, что ты был готов молчать так долго, — признается Марк, — Что ты до талого хотел врать, лишь бы не чувствовать себя уязвимым или зависимым. Потому что… Я тыщу раз тебе ещё до Омска сказал, что тепло — не главное, но ты все ещё держал оборону и утверждал, что от связи одни проблемы. Ты в это сам поверил даже. Я не утверждаю, что мое мнение было правильным, но то, что сложилось у меня сейчас, я считаю адекватным. Это был не мой выбор, становиться твоим истинным. Но такой вот расклад, против природы не попрешь. А ты… Ты настолько загнал себя в отрицание, что я теперь уже не знаю, чё у тебя в голове. Продержишься ли ты со мной, когда перестанешь мёрзнуть. Ты же привык чувствовать себя неузявимым, но как только появится тепло, тебе придется принять это. Что ты тоже в какой-то степени станешь от меня зависим. — Вот в чем дело, — фыркает Назар, поднимаясь с кровати, приближается медленно и нависает сверху, говоря следующие слова, — Ты ссышь, что я сбегу из-за своих заебов, и поэтому так завелся. Марк, блять, я тебя месяц с лишним обхаживать пытался, намёки делал, все свои заморочки и сдвиги вывалил. И ты все ещё сомневаешься? Думаешь, что я свалю после того, как всего себя перекраивать начал? Если да, то ты ебанутый. Я не знаю, как до тебя донести, что никуда я не уйду уже. Поздно метаться, мне остаётся только смириться со всем. — Смириться, — выплёвывает Марк, — Ты так говоришь, будто я, блять, обуза какая-то. — Не придирайся к словам, ты понял, что я имею в виду. — Ты боишься связи и все ещё не принял ее. И не факт, что примешь. Назар замирает, будто от удара по голове, взгляд его меняется, становится тяжёлым, мрачным. Руки сжимаются в кулаки, он молчит, смотрит обжигающе холодно и делает шаг назад. — Если тебя волнует только то, что я не приму связь, то иди к черту, — говорит он, — Я заебался тебе что-то доказывать. Хули тебя так парит это все ещё? Ты мне и без тепла нужен. А если я тебе без него не нужен, то я не вижу смысла продолжать. — Не в этом дело, — вздыхает Марк, он вдруг понимает, что весь этот разговор бессмысленен, и они оба его не вывозят, — В том плане, что ты мне и холодный нужен, без базара. Но меня что-то беспокоит, и я не могу догнать, что именно. У меня такое ощущение, что если ты почувствуешь себя зависимым от связи, ты попытаешься сбежать от нее. Не могу объяснить, просто… Похуй, забей. Это уже мои тупые тараканы в башке. — Которые отражаются и на мне тоже, — подмечает Назар, — Будь добр, если у тебя есть претензии и поводы для беспокойства, формулируй чётче. Я не могу угадать, что там у тебя в черепушке, а слушать хуйню про то, что я сбегу, не собираюсь. Что конкретно тебя не устраивает сейчас? — Все устраивает, забудь, — отмахивается Марк, не имея желания заходить на второй круг, — Доебался с нихуя, не бери в голову. Пообещай мне просто, что ты хотя бы подумаешь о том, чтобы слезть с колес, и я не буду выебываться. — Слезу. Что-то ещё? — Нет. Назар оценивает его долгим взглядом, затем снова приближается, наклоняется и коротко целует в губы, после чего отстраняется и уходит в коридор. Марк остаётся сидеть на своем месте, его все ещё что-то гложет, но он не может понять никак, что и почему. Бросив пустые попытки разобраться в собственных мыслях, он встаёт и направляется к двери. Пора бы уже рассказать всю эту сложную и запутанную историю Диме ещё раз, он ведь так и не дождался адекватных объяснений в Омске, хоть и заслужил их определенно. Признавать, что это всего лишь попытка распустить комок нервов, Марк отказывается даже самому себе.