Ледяная клетка

Игнорируя стоящую на подоконнике пепельницу, Марк с каким-то глупым азартом отправляет в распахнутое окно щелчком пальцев бычок и несколько секунд наблюдает за его полетом, пока яркий огонек не падает в белоснежный сугроб. Спустя секунду он затухает, словно никогда и не горел. Марк вздыхает, закрывает окно и опирается о него затылком, устало прикрывая глаза. Его гениальный план пойти и поговорить с Димой провалился с треском, поскольку тот уехал в компании Идана куда-то в город в поисках развлечения на вечер. Дергать их и заставлять вернуться, чтобы вывалить им свои тягостные думы, показалось лишним, потому по телефону Марк заверил Диму, что все в порядке, когда тот вдруг распереживался, а не случилось ли чего. Разумеется, он почти не поверил в вот это «да все норм, честно, отдыхайте», но давить не стал и пообещал приехать через часок, другой. Правда прошло уже два часа, а в отеле он так и не появился, но это не столь критично. Все же Марк мальчик большой, сам умеет разбираться со своими заебами. Хотя он все же переоценивает себя, если уж быть честным. Потому что с момента напряжённого разговора с Назаром ходит по отелю и пытается найти того, кто сможет на пальцах объяснить, а в чем тут вообще дело. Поначалу выбор пал на Витю, но нежелание и очевидная невозможность рассказать все детально заставили отказаться от его персоны, Мирон, Порчи, Лия и Ваня были отбракованы, поскольку были заняты концертом. Был, конечно, вариант позвонить Маше, но и этого делать не хотелось, дабы не поселять в ней новых тревог. В арсенале отчего-то вдруг не осталось людей, с которыми можно было бы все обсудить, потому Марк для себя решил, что все разложит по полкам самостоятельно. Но пока он смог только пройтись по отелю и выкурить две сигареты. Никакого прогресса, эволюция, судя по всему, обошла его стороной. Он распахивает глаза, с нажимом трёт лицо, оглянувшись, отлипает от окна и неспешно семенит в коридор. Ладно, ему нужно просто переспать со всем этим, а утром наверняка в его голове появятся мысли, как все разрулить с наименьшими потерями. За сегодня он слишком устал и уже не способен сделать логические выводы. И он действительно собирается придерживаться именно этого плана, даже до номера своего доходит, вот только на пороге застывает, заметив, что дверь приоткрыта. Ему мгновенно возвращается тепло, а вместе с ним приходит понимание — Назар рядом. И подтверждением тому служит его тихий голос, доносящийся из номера. — Я не догоняю, Федь, — говорит он, — Ну в чем проблема то? Он реально просто так сорвался, я ниче такого не сделал. Марк взволнованно облизывает пересохшие губы, ноги его будто бы прирастают к одному месту. Надо уйти, надо срочно уйти, потому что подслушивать — хуево и неправильно, это же приватная беседа. Но Марк и шага не делает, в нем борются любопытство и совесть, последняя ощутимо проигрывает. И пока он торгуется с самим собой, Назар продолжает свой разговор. — В каком смысле? — спрашивает он, голос его звучит чуть тише, — В душе не ебу, он ничего такого не говорил. Блять, конечно, что за вопрос? Ну в целом, да и… Федь, просто скажи, что мне делать теперь. Я за этим звоню, а не за сеансом психотерапии. Речь о нем, догадывается Марк, иных вариантов нет. И с моральной точки зрения ему сейчас нужно либо намекнуть на свое присутствие, либо свалить, потому что так будет честно. Но первое делать кажется несправедливым, все же Назар пытается с помощью Феди разобраться в произошедшем, а на второе не хватает сил. Даже не сил — Марк понимает прекрасно, что не для его ушей этот разговор, но все же хочет его услышать. Чтобы банально осознать, а что сейчас чувствует Назар, как он будет искать выход из ситуации. Будет ли вовсе. — И ты мне предлагаешь сказать вот так, да? — не без доли иронии в голосе любопытствует он, — Хуйня твой совет, давай по новой. Да потому что это тупо, я даже объяснять не буду, почему. Федь, это не я первый начал, хули я должен первый идти? Ты меня знаешь, я не иду на уступки. Не пизди, не было такого. Даже когда с тобой сремся, ты всегда первый приходишь и… И что, что я его искал? Мало ли, что с ним случится, это просто перестраховка. Ты идиот? Я звоню тебе, чтобы… Он осекается на полуслове, Марк вздыхает, стараясь не выдать себя. Если его сейчас поймают за этим не самым хорошим делом — будет пиздец в чистом виде, но можно и сказать, что он подошёл только что. Совесть уже сдалась на милость любопытству, уснула и не подаёт никаких признаков жизни. В отличии от Назара, что снова принимается говорить. — Окей, я попробую, — вздыхает он где-то совсем близко, — А если он не захочет говорить, мне чё делать то? Заставлять его что ли? Да не умею я в эти твои настройки контакта, ты ж сам сказал, что у меня эмоциональный диапазон, как у бревна. Блять, ну вот чё тут обсуждать? Почему нельзя просто показать, что мне не похуй, зачем тратить слова? Давай без лекций про социальность, у меня уже башка кипит. Да все, все, я понял. Попробую поговорить, никакого давления. Чё? Ты хули ржешь вообще? Федь, иди нахуй, а. Тебе тоже. Напиши потом, как прошло с ним, лады? Ага, до связи. Догнав, что разговор закончен, Марк бесшумно делает пару шагов назад, напустив на себя равнодушный вид, достает из кармана телефон, на котором оказывается три пропущенных от Назара, открывает телегу и идёт вперёд. Ему волнительно и странно, эмоции какие-то неоднозначные, но он упрямо сохраняет самообладание, не глядя, хватается за дверную ручку и нос к носу сталкивается с Назаром. Они оба замирают в замешательстве, смотрят друг на друга несколько секунд, словно не понимая, а что теперь то, но оцепенение длится недолго, потому что Назар срывается первый. Он захлопывает дверь, вжимает Марка в неё спиной и, не сказав ни одного слова, целует. Не так, как несколько часов назад, будто для галочки, а охотно, словно боится, что оттолкнут, льнет всем телом, схватив Марка за шею. Тому остаётся только отвечать, шумно втягивая воздух, держать в своих руках холодное тело и упираться затылком в деревянную поверхность. Это определенно не решение проблемы, даже не попытка, и Назар, кажется, понимает это, отстраняется и судорожно вздыхает. Он моргает часто, словно возвращая себе самообладание, делает шаг назад и все так же молча тащит Марка за собой вглубь номера. Усаживает его на кровать, сам опускается рядом, но так ничего и не говорит. Часы тикают на стене, отсчитывая секунды, они пребывают в тишине, и Назар снова не выдерживает первый. — Что с тобой? — спрашивает он, не глядя в глаза, — Не говори, что ничего, потому что я вижу, что что-то не так. Серьезно, Марк, ты накинулся на меня из-за того, что я договаривался с врачом насчёт отмены препарата. Не насчёт продления срока приема, а насчёт отмены. Что случилось? — Ничего не случилось, — честно отвечает Марк, блокируя экран телефона, выбрасывает его на постель, — Правда, со мной все в порядке. Я просто сорвался на тебе, но не знаю, почему. Реально не догоняю, что на меня нашло. Прости. В нем ураганом кольцуется растерянность и что-то отдаленно напоминающее вину. Он же в самом деле с нихуя начал гнать, а потом свалил, не удосужившись ничего объяснить. А Назар, похоже, переживал, либо пребывал в недоумении, пытаясь найти выход из крайне глупой сложившейся ситуации. Не зря ведь он звонил Феде, наверное, просил совета. Возможно, даже получил его, но какой именно, Марк не знает. И почему-то страшно хочет узнать. — Не извиняйся, — внезапно говорит Назар, поморщившись, — Вот серьезно, не надо. Потому что так я чувствую себя погано, как будто заставил тебя забить на твои переживания и попросить прощения. Я хочу разобраться, в чем дело. Мне непонятно твое поведение, но мне кажется, что оно всего лишь следствие, а причина в чем-то другом. Пожалуйста, давай поговорим нормально. Что тебя не устраивает? Только не отвечай сразу, подумай. Приняв во внимание всю серьезность просьбы, Марк действительно не спешит с ответом и прокручивает в голове события всех последних недель и сегодняшнего дня. Однако, как бы он не старался, он не находит объективных причин для своего поведения, от того чувствует себя совсем потерянным. Ну что может быть не так? У них же ещё с утра все было в порядке. Они шутили, обсуждали, чем будут заниматься в Питере, трахались и безвольно валялись на кровати, не теряя возможности просто пообжиматься, не опускаясь до непотребств. Но в моменте Марка переклинило, и он сорвался на Назаре, а сейчас вдруг понимает, что просто отыскал повод для ругани. Что просто накрутил себя ни то из-за слов Порчи, ни то из-за чего-то ещё, но факт остаётся фактом. Проблема в чем-то другом. В чем? Хороший вопрос, на который, разумеется, нет никакого внятного ответа. Назар замечает эту заминку, эту отстранённость от происходящего, потому решает сам во всем разобраться. — Ясно, так мы нихуя не получим, — вздыхает он и поворачивается к Марку лицом, — Давай по-другому. У тебя почти наверняка есть что-то, что тебя парит. Я в этом уверен. Просто озвучь все вслух, хуярь без разбору. Я обещаю не ссучиться и слушать. Может, так мы хоть немного разгребем. Почему тебя задело, что я собирался юзать колеса до весны? — Меня это не задело, — возражает Марк, но осекается, поймав пристальный взгляд, продолжает, — Разве что совсем немного. Бля, да я в душе не ебу, почему я так отреагировал. Башкой я понимаю, что все нормально, что ты в самом деле планируешь слезать с колес, а все равно думаю, будто где-то здесь есть подвох. Что вот закончится тур, и все, мы разбежимся, как будто ничего и не было. Это мой тупой заеб, и я не знаю, как от него избавиться, что мне с ним делать вообще. Ты мне не давал поводов так думать, а я все равно себя накручиваю. — Почему? — Чего? — Ну почему ты думаешь, что после тура мы с тобой разбежимся? — уточняет Назар, — Давай начистоту, у тебя такие мысли не могли появиться на пустом месте. Значит, есть причина так считать. Разве нет? Марк упрямо поджимает губы, качает головой. Поиск истины для него сложен и витиеват, но, наверное, ему надо докопаться до сути. Для себя, для Назара, для них обоих, чтобы страхи стали фантомными и больше не имели прежней силы. Потому что, блять, это в самом деле страх, страх проебать все, потерять безвозвратно. Но чем он вызван? В памяти всплывают некоторые сцены из прошлого, слова Димы, сказанные в Омске, разговор с Лией и Ваней в Кройца, какие-то обрывки и осколки, все они постепенно складываются в общую картину, которой не хватает одной маленькой детали. Марк царапает свое сознание, силясь найти ее и поставить на место, и впадает в ступор. Оу, да, кажется, теперь ясно, в чем дело. — Потому что раньше у меня никогда не получалось, — говорит он, потупив взгляд, — С первой любовью все вышло хуево, те девчонки, с которыми я встречался после рехаба, кидали меня из-за моего прошлого, Юля ушла от меня к истинному. Не, конечно, были и те, с которыми просто не сложилось, но это трудно назвать чем-то серьезным. В том, что происходит между нами, я хочу видеть что-то серьезное и даже вижу, но я ссусь, что не выгорит. Дело, наверное, в этом. Все вокруг же любят говорить, что опыт помогает нам не совершать прошлых ошибок, только вот я фанат граблей. С разбегу, блять, прыгаю на них каждый раз. И с того момента, как у нас все закрутилось, я все ждал, когда ты меня бортанешь. Пытался проигрывать привычный для меня сценарий, хотя в глубине души понимал, что не хочу так. Не хочу, чтобы ты меня послал. И то, что я услышал из твоего разговора с доком… Возможно, я невольно принял это на свой счёт. Не знаю, как правильно объяснить. Типа я сделал вывод, что ты до талого собирался скрывать связь, потому что тебе это все не нужно. Смешно, блять, ты же как раз договаривался об отмене препарата, а не наоборот, но у меня уже чердак едет походу. Я просто… Просто хочу, чтобы у нас все было нормально. Но из-за того, что раньше не было, я непроизвольно ищу причины, по которым не будет и сейчас. Как-то так, наверное. Назар награждает его взглядом, нечитаемым и сложным, отворачивается, смотрит куда-то в пустоту. Он не спешит нарушить молчание, и Марк думает, что, наверное, прозвучал глупо. Ну что это за «верю — не верю»? Как ребенок, честное слово. Придурок, блять. Однако Назар, судя по всему, считает иначе. — Ты транслируешь свой прошлый опыт на происходящее между нами, — подытоживает он, — Это вызывает у тебя страх, что все будет как раньше, и негативные мысли. Правильно? — Ну вроде того. — А ещё ты не уверен в серьезности моих и, возможно, своих намерений, и поэтому боишься, — продолжает Назар, — И это проблема. В том плане, что с тревогами из-за прошлых отношений мы ещё сможем разобраться. Попробуем во всяком случае по-другому, что-то да получится. И за себя я могу сказать, что я серьезно настроен. Я как-то говорил тебе, что не веду двойную игру, и это правда. И сейчас я не преследую никакие стрёмные мотивы, у меня одна цель — сохранить эти отношения. Потому что у меня есть чувства к тебе, у тебя есть чувства ко мне, и это главное. И ради того, чтобы все не похерить, я готов вкладываться и показывать, что для меня все это важно. Что ты мне важен и дорог. Ты знаешь, у меня раньше тоже нихуя не выходило, каждый раз все через жопу. Но я не даю своему прошлому опыту вносить негатив в то, что у меня есть сейчас. Зачем тогда ты так делаешь? Разве я давал тебе повод думать, что для меня все это несерьезно? — Не давал, — качает головой Марк, — Но я не контролирую это. Понимаешь, я даже не думал об этом до вот этого момента. Это по типу инкубационного периода у вируса. Оно, оказывается, сидело во мне давно, но проявило себя щас, потому что подействовал какой-то условный триггер. В данном случае твой разговор с доком. И я не сомневаюсь в серьезности твоих или своих намерений, но не могу не сомневаться в целом. Ты не даёшь своему опыту вносить негатив, а у меня, блять, так не получается. И я в душе не ебу, почему. — Я тебя не понимаю, — бессильно стонет Назар, запуская руку в свои волосы, — Сначала ты говоришь, что не сомневаешься во мне, а потом, что из-за прошлого опыта все же сомневаешься, но уже не во мне, а в целом. Где тут логика? Что я должен сделать, чтобы ты себя не накручивал? Марк безмолвно пожимает плечами, не находясь, чем ответить. Да разве, блять, он сам знает, что со всем этим делать? Разве он знает, чем вызваны эти метания? Разумеется, предыдущие отношения оставили отпечаток, но чудится, что есть что-то ещё, что не даёт покоя. Это как заноза в пальце. Ее чувствуешь, но не видишь, потому ее не достанешь, и она продолжит приносить дискомфорт. Люди с такой проблемой обычно идут к другим людям. А Марку куда идти? К психологу? К Диме? В окно? — В чем дело? — не унимается Назар, — Что тебя так сильно парит, что ты сам себе противоречишь? Я что-то не то спизданул? Не дожал где-то? Просто скажи, и мы че-нибудь сделаем с этим. — Да нигде ты не налажал, успокойся, — устало вздыхает Марк, ощущая, что его силы почти на исходе, — Давай просто забьем хер. Мне, наверное, просто нужно немного времени, чтобы все осознать. Ну чтобы убедить себя, что все будет нормально на этот раз, а не наоборот. Забудь короче. — Хуй тебе, — Назар внезапно оживляется, ёрзает на своем месте, устраиваясь поудобнее, и пренебрежительно машет рукой в воздухе, — Пока ты не объяснишь, в чем дело, я от тебя не отстану. Потому что я не собираюсь смотреть на твои метания и бездействовать. Ты так доведешь себя, а потом сбежишь от меня, и сказочке конец. Либо мы решаем все сейчас, либо будем сидеть до утра. Выбирай. — Тогда я буду просто молчать. Потому что мне нечего тебе сказать. — Отлично. Тогда я тоже. Номер погружается в тишину, липкую и надоедливую, Марк сжимает зубы, чтобы из него не вырвалась никакая колкость. Ну что, блять, что ему говорить? У него самого нет понимания, что не так, чтобы донести его ещё и до Назара. А тот будто не догоняет нихуя, сидит себе и смотрит в упор, думая, наверное, что так чего-то добьется. А ещё обещал Феде, что обойдется без давления. Ага, как же. Пустослов, блять. Сколько проходит времени, прежде чем игра в молчанку прерывается, Марк не в курсе. По его подсчётам минут пять, по истечении которых Назар снова подаёт голос. — Я так не могу, — он качает головой, поджимает досадливо губы, — Не могу клешнями из тебя вытягивать. Просто… Скажи, ты мне доверяешь вообще? — Доверяю, — честно отвечает Марк, — Если бы не доверял, не рассказал бы правду. А ты мне? — Да, — мгновенно отзывается Назар, — Я не завожу отношения и даже не дружу с человеком, если он не вызывает у меня доверия. Это глупо. — Согласен. — А мое поведение? Ну мои заебы с проявлением эмоций. Это тебя не грузит? Что я закрываюсь иногда. — Раньше раздражало чутка, — признается Марк, — Потому что вообще неясно было, чё у тебя в голове. Сейчас, конечно, понятнее не стало, но я хотя бы знаю причины. А ещё мы начали разговаривать, и это типа хорошо. Ну что можно попиздеть нормально, а не в себе постоянно носить. И не гадать, че ты там вообще думаешь, а сразу разбираться, если что-то не устраивает. — Я сам иногда не знаю, что у меня в голове, — как-то невесело усмехается Назар, подтягивая колени к груди, — Что-то есть, а разобраться не могу. В моменте в смысле. Потом анализирую ситуацию, отбрасываю эмоции и делаю выводы. Знаешь, у меня как-то перед соревнованиями в году одиннадцатом одна хуйня случилась. Я в Красноярск уехал на матч, а в универе в этот день была защита курсача. Мне в деканате сказали, что куратор должен подписать мою служебку на кафедре, типа только он может освобождение мне выбить, чтобы на допсу не отправили. Мы с ним вроде договорились, а потом прямо перед стартом мне позвонила староста и сказала, что нихуя. Куратор то ли забыл, то ли специально не подписал, но суть в том, что я улетел на пересдачу осенью. Это, конечно, не такая большая проблема, только в сентябре я планировал уехать на сборы, а тут такая хуйня. И вот вроде в такой ситуации меня должно же было поднакрыть, типа заморочки лишние появились, настрой сбился, а я болт положил и пошел на корт. Когда уже уезжал из Красноярска, подумал, как все разрулить, приехал и выпросил разрешение сдать с другой группой. Без лишних эмоций. Есть проблема — надо от нее избавиться. Работает безотказно. — А если не получится избавиться? — уточняет Марк, — Вот скажем на примере твой ситуации. Если бы тебе не разрешили сдать с другой группой и ты улетел бы на допсу. Что бы ты делал? Назар хмурится, задумчиво склоняя голову вбок, смотрит перед собой и неуверенно пожимает плечами. — Предоставил бы деканату протокол с соревнований, чтобы подтвердить свое участие, и выбил бы себе разрешение пересдать с другой группой, — говорит он, — Если бы не сработало, то договорился бы с тренером, чтобы он меня на денёк отпустил со сборов. Но точно бы не стал сидеть и накручивать себя. Потому что это мешает и сильно сбивает, а я не люблю расклеиваться. Все зависит от меня самого, поэтому я не имею права распускать сопли, если хочу разрулить ситуацию в свою пользу. — Это работает, когда ты действительно можешь держать все под контролем, — подмечает Марк, позволяя утянуть себя в это обсуждение, — А бывает так, что не можешь. Наваливается слишком много эмоций или событий, и ты просто выходишь из строя. Мне кажется, что это в порядке вещей. Типа люди — это не роботы, им свойственно иногда творить хуйню, ныть и бездействовать. Передышка что ли. Даже не передышка, а возможность немного выпустить из себя, чтобы не взорваться. Конечно, если человек постоянно распускает сопли и никак не решает проблему, это хреново, но если это временное состояние, то все нормально. Перезагрузится, проживет свои эмоции и пойдёт дальше. Крайне банальный, но рабочий метод. — На мне не работает, — Назар улыбается едва заметно, кладёт подбородок на свои колени, — Конкретно в такой форме. Если у меня есть проблема, то я избавляю себя от всех эмоций и решаю ее. Потом можно и подумать, а че я там вообще чувствовал. Сначала все ресурсы на внешнее, потом на внутреннее. Меня иногда откатывает из-за этого, но я научился правильно себя обезоруживать. Без вреда для себя и окружающих меня людей. — Как? — Просто забиваю на эмоции в моменте. Они есть, их много, но они фоном идут. Уже после того, как градус напряжения падает, я разбираюсь с собой. Анализирую, думаю, отмечаю что-то для себя, что вызывало злость или, например, что сильно задело. Но это не всегда, ты не думай. Именно когда возникает проблема. Если что-то обыденное, то я таким не занимаюсь. Не заставляю себя прятаться от эмоций. Это все остаточное после долгого воздержания, но я прогрессирую. Во всяком случае мне так кажется. Вздохнув, Марк трет переносицу, силясь уложить в своей голове все услышанное. У них слишком разные подходы в этом вопросе. Назар работает над решением проблемы извне и не предоставляет себе времени справиться с шоком или негативом, Марк же сначала даёт волю эмоциям и уже потом действует. Тут нет неправильного или правильного варианта, многое зависит от восприятия, среды и ситуации. В конце концов, каждый имеет свой подход, не переделывать же теперь всех. Во-первых, не получится, а во-вторых, ломать кого-либо под стать себе — свинство. Только если человек сам не захочет поменять свои методы, но это уже другой вопрос. Анализируя разговор, внезапно Марк осознаёт, что они замысловато и не совсем прозрачно обрисовали происходящее. Он же сам сказал — ноет, распускает сопли и выходит из строя, чтобы не взорваться. Чтобы справиться со всем, что навалилось, чтобы перезагрузиться, осмыслить и идти дальше, детерминировав все то, что может причинить вред. Назар транслирует иную позицию — он хочет для начала найти причины и выкорчевать их, а уже потом, если понадобится, дать волю эмоциям. Коих и сейчас, наверное, немало, но он умело себя от них огораживает, потому что направляет свои ресурсы в другое русло. И вроде они в одну сторону же идут, хоть и разными путями, но почему-то наткнулись на тупик. Из которого пора выбираться. Марк ещё раз прокручивает все сказанное им самим, останавливается на моменте со скомканным признанием о страхе все проебать. Почему он боится? Потому что не получалось раньше, с другими, тоже когда-то важными и дорогими девчонками. А почему с ними не выходило? Тут разгон большой. Начиная с первой любви, что погибла в той аварии, заканчивая Юлей, что ушла к истинному. Между ними были другие, они сбегали от Марка, едва он раскрывал им глаза на все. Подгоняемые уверенностью, что с ним не построить нихуя хорошего, потому что он бывший торчок, они исчезали из его жизни. Возможно, пытались сберечь себя. Он не может их осуждать за то, что они побоялись его принять. Он сам то не мог. И есть такая вероятность, что Назар тоже не сумеет, как только узнает все. — Я думаю, что когда ты узнаешь обо мне все, ты сам захочешь уйти. Блять. Он что, сказал это вслух? Сука, только не это. От осознания, что он ляпнул лишнего, Марк весь аж скукоживается и кривится. Ему нужен его защитный панцирь, ему нужно срочно куда-то уйти, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Сбежать хоть куда-нибудь от внимательных глаз Назара, что прожигают дыру на лице. Испариться в воздухе. — Это не то… — Молчи, — шикает на него Назар, — Ты уже сказал, поздняк метаться. Руку свою дай. — Зачем? — Дай говорю. Со смешанными эмоциями Марк протягивает левую руку, поскольку она ближе к Назару, но тот качает головой и сам хватает его за правую, на которой красуются татуировки от плеча до кисти. — Шестнадцать порезов, — говорит он, разворачивая предплечье внутренней стороной, — Я насчитал шестнадцать. Перебить их было неплохой идеей, но я не долблюсь в глаза, чтобы не заметить. Он отпускает запястье Марка, наклоняется, не внимая слабым протестам, задирает штанину на левой ноге и проводит пальцем по одному из следов. — Тут я не считал, но что-то около двадцати процентов поражения, — сообщает Назар, выпрямляясь, тычет в грудь, — А тут обида на отца за то, что он бросил семью, боль потери, страх, что тебя не примут вот таким, и груз прошлого. Что торчал, что резался, наебывал, как ты говоришь. Я все это знаю. Не полностью, но мне нет нужды давить на тебя и заставлять во всем признаться. Захочешь — расскажешь, я в состоянии подождать. Но я все равно знаю большую часть. Как видишь, не сбежал. И не думал сбегать. И не сбегу, даже когда ты мне снова вывалишь какой-то пиздец из прошлого, потому что я не из тех, кто уебывает вот так. Я принимаю тебя таким, какой ты есть. С твоими загонами, страхами, с твоей завязкой и привычкой думать, что тебя можно из-за всего этого кидать. Потому что, во-первых, нельзя, а во-вторых, я не раскидываюсь дорогими мне людьми из-за того, что они ошибаются. А ты мне дорог. И поэтому я не уйду, даже когда узнаю все. В повисшей тишине слышно, как тяжело вздыхает Назар и как шумно сглатывает Марк. Последний моргает несколько раз, приказывая себе не расклеиваться, но нижняя губа предательски вздрагивает, когда он было собирается сказать что-то в ответ. Приходится взять передышку и сделать пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не сорваться, чтобы унять в груди странное чувство. Марк не может его идентифицировать, он вообще ничего уже не может. Потому что этот выстрел определенно в цель, этот удар ниже пояса. Назар, наверное, сам даже не понял, как точно попал. А, может, и понял. По нему снова трудно что-либо сказать. — Прости, если это было слишком резко, — тихо говорит он, — Я не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Просто я не знаю, как иначе словами тебе объяснить, что ты мне нужен со всем твоим бэкграундом, хорошим и не очень. Которым меня ты не испугаешь уж точно. — Нет, это не было резко, — отзывается Марк, стряхивая со штанов несуществующую пыль, нервно теребит в пальцах торчащую нитку, — Очень доходчиво. Прости, я не знаю, что мне надо сказать в таком случае. Наверное, спасибо. Ну что принимаешь мои заебы. — Дело было в этом? — спрашивает Назар, — Ты из-за этого сегодня сорвался? Из-за того, что думал, что раз я молчу и ничего не говорю, то я тебя не принимаю. Так получается? — В какой-то степени. Наверное, это в совокупности со страхом все проебать. Что вот я все проебу, потому что ты не примешь меня со всем дерьмом из прошлого и связью в довесок. — Приму. Уже принял. Со всем дерьмом из прошлого и связью в довесок. Впервые, должно быть, Марк не находит нужных слов, потому кивает и, поддавшись порыву, воровато целует Назара в угол рта. Тот реагирует быстро, кладёт ладонь ему на затылок, тянет к себе, не давая отстраниться, и шумно вздыхает в поцелуй. Марк послушно позволяет ему рулить, чувствуя вдруг, что ему это важно в данную секунду, и удивлённо вздрагивает, когда Назар с силой дёргает его вперёд. Какая-то возня, шорох одежды, а через секунду Марк уже сидит на чужих коленях лицом к лицу, как девчонка, и пытается с них слезть. — Ты чё, блять, делаешь? — Не дергайся, — Назар устраивает свои руки у него на спине, утыкается носом в ложбинку между ключиц, — Дай мне пару минут успокоить нервы. И прячет лицо в чужой груди, перебирая складки футболки пальцами, после ими же считает позвонки, очерчивая их через ткань. Марк внимает просьбе, не ёрзает, даже не ждёт больше каких-либо объяснений, потому что сам как-то внезапно расслабляется и кладёт подбородок на чужое плечо. Вот так — заебись, сразу легче и спокойнее. И нахуй слова с тупыми ссорами. Но отодвинуться все же приходится, Назар осторожно отстраняется, напоследок мазнув губами по шее, смотрит в глаза, не убирая ладоней, и чему-то кивает. — Я не сбегу от тебя из-за твоих прошлых ошибок и из-за того, что у нас связь, — он берет паузу, сглатывает, затем продолжает, — Но я не вывезу если ты будешь молчать и срываться на мне потом. Это будет создавать у меня впечатление, что ты устраиваешь истерику на пустом месте, как сегодня. Если ты будешь объяснять, что тебя беспокоит, то я хотя бы буду пытаться тебя поддерживать и раскручивать твой клубок заебов. Заодно от своих избавляться. — Резонно, — вздыхает Марк, — Я постараюсь не отмалчиваться. Но того же жду в ответ. Мне нужно разговаривать и не только о себе любимом. О твоих заебах тоже. — В другой раз, — решает Назар, — На сегодня я уже все. Марку хочется возразить и дожать, чтобы уж наверняка, но он вынужден согласиться — на сегодня он тоже уже все. Ставит себе пометку сделать это позже. — Ладно. А ща пусти, у меня ноги затекли. Будто нехотя Назар все же предоставляет Марку свободу, тот встаёт, потягивается. Он безмолвно признается себе, что разговоры, которые всегда вроде как были его сильной стороной, на этот раз оказались эффективным методом для Назара. Как-то внепланово они произвели рокировку. Хотя оно и к лучшему, потому что Марк чувствует, что ему действительно стало легче. Намного легче. — Я правда буду стараться не накручивать себя из-за всякой хуйни, — обещает он, — Возможно, у меня не всегда будет получаться, но со временем меня отпустит. — Охотно верю, — кивает Назар, поднимаясь на ноги, — Потому что я сам не позволю тебе грузиться просто так и трепать нам обоим нервы. А ты где вообще ходил? Я тебя по всему отелю искал, потому что ты трубку не брал. — Курил, — просто отвечает Марк, — Да и не прятался особо, просто мозги проветривал на балконе. Ну и вниз спускался. А мобила с собой была, но я на беззвучный перевел. Сори, не думал, что ты меня потеряешь. — Ясно все с тобой. Ладно, забили. Пошли пройдемся, я заебался сидеть тут. Марк решает никак не комментировать признание, прозвучавшее между строк, и молчаливо соглашается пройтись. Ему определенно есть что обдумать, но все подождет. На сегодня с них обоих хватит нервотрепки.

***

С утра Дима активно доебывает Марка, а что, собственно, вчера произошло, но тот лишь отмахивается, не желая вдаваться в подробности, за что его именуют «крысой и гнидой». Новое звание его не смущает от слова совсем, не давит на совесть, не вызывает стыда, потому Дима сдается и забивает, взяв обещание в случае чего сразу приходить на разговор. Марк ему его даёт. На чеке Андрей просит зачитать фит с Иданом, обещая объяснить позже, зачем ему такой кадр, Марк соглашается и работает на камеру. Когда с настройкой аппаратуры покончено, они все собираются в гримерной и опрокидывают по стакану виски. К удивлению команды, Назар присоединяется к ним и не отказывается немного накатить. Концерт начинается как-то внезапно и с первых же минут даёт понять, что все предыдущие были пиздецки слабыми. Толпа ревёт от восторга, скандирует их имена, особо преданные фанаты машут плакатами и передают пакеты с подарками Андрею и организаторам, кое-как подобравшись к сцене. Такая мощная волна чужих эмоций одновременно пугает и манит, Марк отдаётся людям полностью, от макушки до пят, срывая голос на особо динамичных треках, и безостановочно хлещет виски у пульта. Назар от него не отстает, выкладывается на все сто, в перерывах болтает с фанатами и прикладывается к стакану. Перед тем, как они принимаются исполнять на бис «Последний билет», он в каком-то странном порыве обнимает Марка и хлопает по плечу, того прошибает на дрожь, но свой парт он зачитывает без осечек, не прекращая переглядываться с Назаром. Глаза у него лихорадочно блестят. Слушатели нехотя отпускают их, не переставая кричать и бесноваться, они на ватных ногах уползают в гримерную, продолжая хлестать виски уже с горла, и Марк почему-то чувствует себя до жути заведенным. Подвижная толпа распалила своим энтузиазмом, довела до состояния, когда сил вроде и нет, а желание свернуть горы есть. Причем не его одного, Назар примерно в той же кондиции, ведь движения его резкие, слегка дерганые, будто он хочет снова погрузиться в безумие концерта и выдохнуться окончательно. Но он не возвращается на сцену, нет, он заталкивает Марка в тесный толчок, закрывает дверь и накидывается на него с голодным поцелуем. Словно сожрать пытается, высосать дочиста каждую эмоцию, выбить сознание из тела. Ползёт руками под мокрую футболку, сжимая в холодных ладонях горячее, распаленное тело, упорно вылизывает рот и жмется ближе, выпрашивая ответа. На пару секунд Марк впадает в ступор, а затем отмирает, расслабляется и перехватывает инициативу, впечатывая Назара спиной в закрытую дверь. Они походят на торчков после длительной завязки, добравшихся до дозы, что обязательно сгубит после того, как принесет фантомное облегчение на фоне ломки. Из гримерной слышатся скрип двери и оживленный голос Идана, но все звуки утопают в рваном дыхании и шорохе одежды. Марк убежден, что если сейчас они не остановятся, не дадут по тормозам, то он потеряет несчастные крупицы самообладания и доведёт дело до разврата. Его уставший организм требует какой-то разрядки, просит больше касаний и контакта, противиться не выходит. Но что-то ещё удерживает его, какой-то червь сомнения, маленький и слабый. Марку хочется прояснить ситуацию, понять, точно ли им не нужно больше скрываться, но Назар, судя по всему, не собирается тратить время на болтовню. Он меняет их местами, спускается губами к шее, руками к чужой ширинке и суматошно принимается вынимать ремень из петель. Марк уже плывет, выпитый вискарь размазывает его, но он все же находит в себе волю перехватить Назара за запястье и остановить его. — Погоди, — с придыханием просит он, качая головой, от чего пару капель пота срываются с мокрых прядей и падают на пол, — Блять, мы же бухие в говнище. — Если бы мы были бухие в говнище, у тебя бы не стоял, — со смешком парирует Назар, хотя взгляд у него уже замыленный, с темной поволокой, — Не хочешь что ли? Так и скажи, я отъебусь. — Не в этом дело, — вздыхает Марк, — Я просто не понимаю, чё происходит. Ты же просил не лезть на людях, а там пацаны в гримерной тусят. Спалимся же. В глазах Назара, наконец, вспыхивает осмысленность, он отстраняется, припадает башкой к стене и смотрит теперь внимательно, изучающе даже. И вроде прошло уже немало времени, но Марк все ещё не может никак привыкнуть к этому оценивающему взгляду, у него ощущение, что его раздевают мысленно и лезут под кожу, под кости, в глубину его сущности. И это вторжение, оно не вероломно и не беспринципно, и все же перебирает какие-то внутренние струны, заставляет почувствовать себя абсолютно уязвимым, податливым. Бери, блять, забери все, что хочешь, только оставь себя взамен, пролетает в мыслях у Марка, но он не двигается с места, продолжая стоять и ждать чего-то. Назар, наконец, вновь подаёт голос. — Да, просил, — говорит он, — Но мне похуй, потому что сейчас до пацанов мне нет дела. Я весь чек ходил и высматривал тебя, прибухнул чутка и понял, что пиздецки тебя хочу. А раз никто не видит, то почему нет? — Ты противоречишь сам себе, — мягко, без издёвки усмехается Марк, — Я не имею ничего против, просто не вижу логики. — Не надо искать логику в моих действиях, потому что понятна она только мне, — спустя непродолжительную паузу отвечает Назар, — Я хочу тебя сейчас. Даже необязательно трахаться, просто побыть с тобой, пососаться в толчке, пока есть возможность. При чужих это желание я сдержу, потому что нам не нужны слухи. А тут свидетелей нет, можно и пообжиматься. Если ты сам не против. — Когда я был против? — удивляется Марк, — Просто сказал, что как-то не сходится. Внезапно Назар отлипает от стены, нависает сверху, уперевшись руками по обе стороны от тела Марка, прижатого к двери, наклоняется вплотную и шепчет, словно их может кто-то подслушать. — Ну раз никто не против, то хватит пиздеть, — он проводит носом по его мочке уха, выдыхает жарко, — Нам выезжать скоро, надо поторопиться. — Ты маньячина, — фыркает Марк, — облизывая пересохшие губы, в груди опять разгорается едва потухший пожар, — И пиздабол. Цветы мои где? — Будут тебе цветы, — вновь залезая руками под его футболку, смеется Назар, — И свидание будет. Но позже, хорошо? Марк сдается, он все же не железный, тянет его на себя и целует. Суматошно так, торопливо, словно боится, что этот момент у них кто-то спиздит, кто-то разведет их по разным углам и возобновит игру «смотреть, но не трогать». Поэтому он крадет каждое касание, каждый блядский поцелуй и каждый вдох, складывает руки на плечах Назара и откидывает голову назад, когда тот снова принимается вылизывать его шею. Они оба уставшие, потные и распаленные, им в душ бы по-хорошему, поесть и спать завалиться, а не обжиматься в толчке, но Марк даже и не думает останавливать происходящее. Он ещё пытается как-то контролировать процесс, снова хочет начать считать овец, но тех уже давно сожрал волк, да и его самого, кажется, сейчас сожрут. Потому что Назар особо не церемонится, расстёгивает ремень, лезет одной рукой под пояс брюк и даже успевает сжать член, но замирает, когда дверная ручка дёргается, а в следующую секунду Идан громко спрашивает, надолго ли занят сортир. — Не знаю, кто там, но мне надо отлить, — сообщает он, — Так что поторопись. Марк, с тобой же говорю? Назар переглядывается с Марком, тот уже думает выпустить его из объятий и выйти, чтобы предоставить Идану доступ к толчку, но обламывается конкретно. Ему с места сдвинуться не дают в буквальном смысле, прижимают к двери сильнее и запускают руку под резинку трусов. Все мысли стекаются вниз, и слова застревают где-то в глотке. — Марк, ты издеваешься надо мной? — полусерьезно-полушутливо возмущается Идан, — Блять, ну по-братски прошу, дай зайти. Я не хочу пиздовать до организаторов и проситься в их туалет. — Ответь, — едва различимо шепчет Назар, глядя прямо в глаза, улыбается безумно, — Ты же не будешь его игнорировать? — С-сука, — сдавленно мычит Марк, чувствуя, как чужая рука размашисто и быстро проводит от основания до головки, кое-как выравнивает дыхание и громко, чтобы его было слышно, говорит, — Даник, дай мне буквально пять минут. Я немного… Занят. Ща, только… Он сбивается, не заканчивает фразу, потому что ощущает себя так, будто сам сейчас закончится. А Назар ещё и старается, ублюдок, проворачивает запястье, плотнее смыкая пальцы вокруг его члена, дрочит торопливо в чётком, убийственном темпе, при котором речевой аппарат просто-напросто не работает. Марк до боли закусывает губу, когда он проводит языком под ухом, собирая капли пота, зажмуривается. Из нирваны его вновь вырывает голос Идана, что доходит до слуха словно из-под толщи воды. — Чё ты там делаешь? — не унимается он, продолжая дергать дверную ручку, — Если я узнаю, что ты чем-то закинулся, я тебе ебало начищу. Вылезай давай, пока я замок не сломал. А то будет повторное вторжение, как в… Не договорив, он внезапно замолкает, и Марк ему безумно благодарен за это, потому что выдать в ответ что-то членораздельное не смог бы никак. Он кое-как сдерживается, чтобы не застонать и не спалиться, цепляется за чужие плечи мертвой хваткой и дышит так шумно, что, наверное, слышно во всем клубе. А Назар только увеличивает обороты, ускоряется, целует в губы, в конец лишая всякой возможности издавать звуки, и ухмыляется в поцелуй, когда Идан опять пытается выйти на диалог. — Назар с тобой, — он даже не спрашивает, утверждает самодовольно, — Как я сразу то не догнал. Все понимаю, конечно, но вы можете освободить место общего пользования для прямых целей? Сколько вам времени ещё нужно? Разумеется, его оставляют без ответа, потому что рот у Марка занят, а даже если бы и не был, он бы все равно ничего не сказал. Ведь спустя то ли пару минут, то ли целую вечность его, наконец, срывает, скручивает жгучей волной удовольствия, и он кончает в чужой кулак, роняя голову на плечо Назару. Тот ещё пару раз проводит на опавшему члену, гладит второй рукой по спине, помогая прийти в себя, а затем отстраняется и подходит к маленькой раковине, чтобы вымыть руки. Шум воды отрезвляет Марка, он лениво натягивает штаны и, вспомнив, что Идан за дверью все еще ждет, решает все же смилостивиться над другом. — Ща выйдем, — сообщает он, и собственной голос звучит хрипло, так что не остаётся сомнений, чем они тут занимались, — Две минуты. В этот раз уже не отвечают ему, но Марк по этому поводу не особо беспокоится. Его больше смущает тот факт, что он опять поплыл, как школьница, позволил себе пойти на поводу то ли у желания, то ли у Назара, и опустился до непотребств в самом, сука, неподходящем месте. А ещё немного сбивает с толку то, что это не он начал. Что это Назар, у которого вроде как кризис ориентации и пункт по поводу публичного проявления чувств, полез первый и устроил это шоу. Вот чё у него в голове творится? Перебухал что ли? Наверное, да. Так бы вряд ли потерял контроль над собой. — Идём? — высушив руки, уточняет Назар. Звучит он, на удивление, трезво и спокойно, — Нам в отель уже выдвигаться надо и в Иркутск выезжать. А то опять трассу заметет, застрянем ещё. — Да, пошли, — кивает Марк, очухавшись, наконец, не сдерживается и спрашивает, — И вот нахуй ты все это развел? Теперь Идан будет думать, что мы тут трахались. Назар улыбается и пожимает плечами. — Минутный порыв, — поясняет он, проворачивая замок, толкает дверь, — Отработал заранее, так сказать. Марк не успевает спросить, что значит «отработал заранее», выходит из толчка и тут же натыкается на насмешливые взгляды парней. Дима неодобрительно качает головой, выдавая свое веселье широкой улыбкой, которую пытается спрятать за стаканом, Андрей увлечённо делает вид, что пересматривает снимки с концерта. Один лишь Идан не строит из себя человека несведущего и, когда Назар отходит, чтобы собрать свои вещи, приближается к Марку, цокая языком. — Совсем уже совесть потеряли, — притворно ворчит он, достаточно тихо, чтобы его никто не услышал, — Можно было и до отеля потерпеть, мы б вас подождали. — Зачем вам нас ждать? — морщится Марк, просит, — Даник, Бога ради, отъебись, пожалуйста. У меня мозги как кисель, я заебался кошмарно. — Ну что ты заебался, я верю, — смеётся Идан, — Или что тебя заебали. Весь тур ходили, блять, скрывались ото всех, а тут накатили вискаря и устроили хуй пойми что. Как подростки, честное слово. Но мы не осуждаем, не подумай. Смешно просто. Не имея сил для дискуссии, Марк отмахивается от него, гонит в сортир, а сам устало падает на диван и прикрывает глаза сгибом локтя. Он реально же как подросток становится, ебаный стыд, но признаваться в этом он не намерен. А если и да, то уж точно не станет перетягивать все внимание на себя и великодушно поделится им с Назаром. Будут, блять, вдвоем отдуваться, как и следует поступать людям в отношениях. Взаимная поддержка. Вскоре Дима объявляет, что Витя подъехал, спрыгивает со стола, на котором сидел все это время, и поднимает с пола сумку с аппаратурой. Марк следует его примеру, натягивает куртку, хватает рюкзак и, подцепив Назара, идёт с ним на улицу. Уже там спрашивает. — Ты домой заскочишь в Иркутске, или как? — Да, обязательно, — кивает Назар, закидывая свои вещи в броник, добавляет, — Хотел предупредить, что сразу после приезда пойду к маме. У нас всего один день свободный, мне бы успеть встретиться со всеми. — Ночевать у нее будешь? — без всякой претензии спрашивает Марк, — Времени и правда мало, поэтому можешь побыть дома подольше. Подгонишь сразу к чеку, чтобы не разрываться. Парни ниче не скажут. Назар мнется, наблюдая за тем, как Идан с Димой курят в сторонке, прикусывает щеку изнутри и вздыхает. — Посмотрим, — он раздумывает над чем-то, все же говорит, — Я пока не составил план, решу, как доедем. Тебе не станет хуже, если ты ненадолго останешься без меня? Ну типа откат не произойдет? — Не знаю, — честно признается Марк, ему доставляет странное удовольствие тот факт, что об его состоянии беспокоятся даже в такой ситуации, — Не должен, потому что их давно не было. Приступ может случиться, но на этот счёт не переживай, Дима сделает укол. Если вдруг откат ебнет, в чем я сильно сомневаюсь, то у меня есть колеса Мирона. Все решаемо. — Никаких колес, — отрезает Назар, — Я постараюсь приехать хотя бы на ночь. — Это необязательно. — Мне так спокойнее. Вздохнув, Марк согласно кивает и лезет в броник. С этой тягой к контролю ему сложно бороться, он и не станет. Раз Назару проще психологически держать руку на пульсе, то пусть делает, как считает нужным. Главное, чтобы все было в границах разумного, а остальное можно будет подкорректировать со временем. В конце концов, они оба, оказывается, умеют идти на компромисс.

***

Марка будит не Назар и не Дима, а внезапный холод, окутавший все тело. Он нехотя выпутывается из пледа, садится и озирается по сторонам. Идан с Андреем что-то смотрят на ноуте последнего, Витя напевает какой-то незнакомый мотивчик под нос, Дима, сидящий рядом с ним, откровенно клюет носом. За окном настоящая погодная вакханалия: метель беснуется, снег падает крупными хлопьями, и люди торопливо бегут по тротуарам, скрываясь за завесой осадков. Вроде все как всегда, но Назара нет, и Марк делает вывод, что он вышел где-то по пути и пошел к себе домой. Жаль, конечно, что не предупредил, но, наверное, не хотел тревожить. Либо торопился, не столь важно. К отелю они подъезжают, когда стрелка часов стремительно приближается к трем часам дня, получают ключи на ресепшене и договариваются встретиться чуть позже, чтобы вместе сгонять перекусить. В номере Марк быстро принимает душ, затем валяется на кровати, пересматривая все набежавшие за долгое отсутствие в сети сообщения, на некоторые отвечает сразу же, иные откладывает на потом. К нему заглядывает Андрей, спрашивая, можно ли воспользоваться ванной, ведь у них уже успела организоваться очередь, Марк добродушно разрешает и лезет в диалог с Назаром. В онлайне тот был около двух часов назад. Стоит ли писать? Если да, то что именно? Возможно, он сейчас с семьей или старыми друзьями, и не стоит его отвлекать, пусть проведет с ними время. С другой стороны, можно же просто уточнить, все ли в порядке, в этом нет ничего такого. Марк мнётся, палец зависает над экраном и мажет мимо, когда рядом неожиданно оказывается Андрей. — Слушай, тут такое дело, — говорит он и попутно сушит голову полотенцем, — Помнишь, я сделал пару тейков, как вы с Иданом читаете ваш фиток? Мы пересмотрели результат, получилось круто, особенно момент, где вы к залу поворачиваетесь. И я подумал, может, доснимем полноценный видеоряд? Ну добавим кое-какие кадры и зальем тебе на канал. — По типу клипа? — уточняет Марк, блокируя экран телефона, садится прямо, — Слушай, а так-то реально можно. Покажешь, чё успел наснимать? Если там нормальные кадры, то просто добавим какие-нибудь отрывки и смонтируем. — Идан предложил, пока будем ехать до Красноярска, заснять дорогу и местный антураж, — как-то смущённо сообщает Андрей, — Ну и включить то, что не вошло в дневники. Поэтому да, это будет что-то вроде клипа. Ты же не будешь против? — А должен быть? — Не знаю. Вдруг мой формат тебе не зайдет. На пару секунд Марк подвисает, хмурится, не понимая, почему ему должно не понравиться, но объяснений в своей голове не находит. Решает спросить. — А что не так с твоим форматом, что он мне может не вкатить? — он вопросительно изгибает бровь, — Андрюх, я видел качество туровых дневников, ты отличный оператор. Ты нам, блять, сделал охуенные афиши и согласился на всю эту ебаназию на второй день знакомства. В твоих навыках я не сомневаюсь вот вообще. — Как можно было не принять такое предложение? — удивляется Андрей, расплываясь в улыбке, — Тем более в такой компании. Просто я не профи, как Серёга с Космодрома, поэтому качество видео может быть другим. Я знаю, что у тебя клипы на высшем уровне, и не могу обещать, что сделаю так же. Но могу постараться. — У меня всего три нормальных клипа, все остальное — лютый зашквар, снятый на зеркалку, — усмехается Марк, поднимаясь с кровати, — Не парься вообще, я за любой движ. Да и не думаю, что ты сделаешь плохо, у тебя руки растут, откуда надо. Давай к тебе сгоняем и прикинем, чё и как будем снимать. Может, появится пару годных идей. Андрей весь аж сияет, соглашается, и вместе они уходят в его номер. Марку, признаться честно, не то чтобы нужен клип, но сама мысль здравая по нескольким причинам. Во-первых, ему не стоит пропадать с радаров, пока он пишет сольный альбом, за который даже не сел ещё, во-вторых, обсуждение поможет убить время, в-третьих, интересно все же поэкспериментировать. Раз есть возможность, то почему ею не воспользоваться? Да и это будет неплохой толчок для Андрея — он пока ещё не приобрел широкую популярность, как фотограф или видеограф, а после того, как срежиссирует и смонтирует видеоряд для Марка с Иданом, явно перестанет сидеть в тени. Все в плюсе, все при делах. Отличный расклад. — Так, где-то тут должен быть кусок из Новосибирска, — Андрей задумчиво хмурится, пытаясь найти нужный файл на ноуте, открывает какой-то из них, — Вроде он. Наверное, это какой-то знак от Вселенной, ведь вместо видео с концерта запускается то, которое было сделано из номера для молодеженов. На экране Идан, пританцовывая, вещает о том, что идёт навестить своих дорогих друзей, застывает посреди коридора, а затем дергает дверную ручку, и вот уже она оказывается в его руках. За секунду до того, как Андрей вырубает запись, Марк успевает на ней появиться в одних штанах, гнездом на голове и ярким засосом под ключицей. Как только вкладка видео закрывается, повисает молчание. Марку не неловко, больше смешно, но он все же чувствует некоторую необходимость прояснить ситуацию, потому оглядывается, убеждаясь, что Дима и Идан куда-то вышли, и прокашливается, готовясь в разговору. — Слушай, Андрюх, — осторожно начинает он, — Я думаю, что ты сам уже все понял, и все же хочу обсудить один момент. Мы с Назаром… Ну типа вместе, да. Если ты придерживаешься традиционных ценностей, то извини, если происходящее вызывает у тебя какие-то негативные эмоции, но оправдываться мы не будем. Могу только для твоего спокойствия пообещать, что ты не будешь свидетелем всяких… Штук. — Не хочу разрушать твои иллюзии, но то, что вы че-то мутите, я понял ещё до Новосибирска, — весело заявляет Андрей, — Просто об этом никто не говорил вслух, поэтому я тоже молчал. И у меня это не вызывает никакого негатива, мы вообще-то живём в двадцать первом веке. Ты пиздатый музыкант и классный чувак, Назар тоже мне импонирует, с вами круто работать и зависать, и я надеюсь, что мы и дальше будем общаться. А тот факт, что у вас там что-то происходит на личном с друг другом, меня вообще не парит. Ну я могу порадоваться за вас, если вам все в кайф, если никто в табло не пропишет, то могу ещё и отпустить пару шуток. В целом же я отношусь спокойно, потому что это только ваше дело. И само собой трепаться я не буду. Все в норме, честно. — Тогда заебись, — растерянно улыбается Марк, его как-то удивляет все же тот факт, что они с Назаром спалились перед всеми уже давно, но он решает не зацикливаться на этом, — А общаться мы с тобой однозначно будем, потому что хуй я отпущу такой талант. Готовься, ты теперь пожизненно подписан на все мои будущие туры и движухи со съемками. Я не шучу. — На что я только подписался? — смеётся Андрей, — Ладно, пожизненно, так пожизненно, что-то из этого должно получиться. Раз уж ты сам об этом всем заговорил, то можно вопрос? — Валяй. На пару секунд Андрей задумывается, уткнувшись взглядом в экран ноута, прикусывает щеку изнутри, а затем все же говорит. — Почему ты теплый, а Назар холодный? — спрашивает он, повернувшись к собеседнику лицом, — Ты юзаешь стимуляторы или… Не закончив, он неопределенно взмахивает рукой в воздухе, будто пытаясь этим жестом дать понять, что именно он имеет в виду. Марк впадает в секундный ступор, но зная, как поступить. С одной стороны, они с Андреем пока ещё просто приятно общаются, но большими друзьями стать не успели, поэтому делиться с ними всеми подробностями ещё рано. Но с другой, он же ровный пацан, трепаться точно не станет, и рассказать ему не так уж и стрёмно. Андрей в принципе крайне спокойно относится ко всему происходящему, и Марк почему-то думает, что за его маской добродушия и простоты скрывается человек, с которым можно быть откровенным, не боясь, что потом это аукнется. Он не знает, как объяснить себе подобное, не понимает, чем вызвано это доверие, но решает для себя, что ничем не рискует, потому признается. — Я не на колесах. Мы с Назаром истинные, поэтому я теплый. А он холодный как раз из-за препаратов, но все это слишком сложно, чтобы я мог тебе нормально обрисовать. — А, понятно, — кивает Андрей, — Это многое объясняет. Ну круто, что у вас связь. Просто для меня вся эта тема немного заморочистая, поэтому мне интересно послушать, как у других. Сравнить что ли немного. — Расскажешь? — любопытствует Марк, — Я не настаиваю, но не против тоже послушать. Если хочешь, конечно. Вид Андрея из невозмутимого становится слегка растерянным, но взгляд его теплеет, словно он вспомнил о чем-то хорошем и приятном ему. — У меня есть истинная, — заявляет он внезапно, перебирая пальцами край футболки, — Года два назад случайно нашлись. Она кондитерством занимается, попросила провести съемку ее тортов, собиралась открывать свою точку. Я приехал, нас обоих накрыло, мы минут пять, наверное, даже сказать ничего не могли. Потом как прорвало, она давай смеяться, я от шока тоже ржать начал. У меня в тот день ещё два заказа было, поэтому мы толком не пообщались даже, договорились как-нибудь позже пересечься. А потом как-то странно все получилось, в том плане, что мы настроили крутой коннект, но… Между нами вообще ничего нет. И самый прикол, что нам и не нужно же даже. Мы дружим, видимся довольно часто, чтобы просто зависнуть где-то вместе, я ей с визуалом для Инсты помогаю, она мне клиентов подгоняет тоже. Но на нас так реагируют иногда, что я прямо как-то выпадаю. Кира, конечно, внимания не обращает, но я вижу, что ей тоже некомфортно от этого. И в душе не ебу, что со всем этим делать. — Вы просто дружите, и тебе большего не надо? — уточняет Марк, укладывая в голове все услышанное, получив кивок, хмурится, — А в чем проблема тогда? Слушай, тот факт, что вы истинные, не означает, что у вас должна быть любовь до гроба. Вам в кайф вот так, а кто там что подумает, похуй вообще. Это же ваша жизнь и ваш выбор, мнение остальных не имеет значения. Она как вообще считает? — Она пять лет как в отношениях с девушкой, — мягко усмехается Андрей, — С ней я тоже очень хорошо общаюсь, у нас в принципе все круто складывается. И даже если бы Кира не встречалась с Витой, я бы все равно ни на что не претендовал. Потому что она мне не нравится. В смысле как человек Кира мне очень нравится, она талантливая и яркая, знает, чего хочет от жизни, но это на уровне дружеской симпатии. И Вита тоже классная девчонка, кастомом одежды занимается. У них такой творческий дуэт, в который меня занесло по счастливой случайности в качестве хорошего друга, и меня все устраивает. Потому что девочки мне дороги, я им желаю исключительно всего крутого и рад, что могу быть частью этого. И для них я тоже дорогой человек, они вон по очереди мне названивают и просят не бухать так, здоровье же посажу. Но вот этот стереотип, что связь обязательно должна перетекать в отношения, это как-то… Давит что ли. Я стараюсь вообще не распространяться, что у меня есть истинная, но кто-то случайно узнает, и начинается поток непрошеных советов. Это в лучшем случае, малознакомые чуваки почему-то считают своим долгом сказать мне, что так не делается и что я обязан подкатить шары к Кире. Хорошо, если все в шутку получается свести, иногда люди тупо не догоняют, что мне на их слова насрать, и уходят в пассивную агрессию. Дизморалит все это. Не только меня, но и Киру, и Виту тоже. Вроде уже два года прошло, а все равно колышет до сих пор. Хотя ща уже вроде полегче стало. Замолкнув, Андрей захлопывает крышку ноута и откладывает его в сторону, будто намекая, что настрой заниматься делом сбит, и Марк его в общем-то понимает. Не всецело, само собой, даже не частично, а просто улавливает вот эту потерянность и некоторую подавленность от сложившейся ситуации. И вроде же все нормально, по словам Андрея у него нет никаких невзаимных чувств к истинной, более того, у них адекватное взаимодействие и дружеские отношения, есть возможность греться в обществе друг друга во всех смыслах этого слова и не париться особо из-за непонимания, а как жить со всем этим. Но общество давит, и, наверное, это в самом деле тяжело. Большинство людей все ещё убеждено, что связь, особенно между мужчиной и женщиной, приравнивается к союзу, хотя это глупо. И ладно бы, если они свое мнение держали при себе, они же ещё и агитировать умудряются и другим действовать на нервы. Будто не догоняют: их это никак не касается. И их давление может сделать только хуже. Наверное, тут ещё и дело в какой-то мягкости Андрея. Он парень бесконфликтный в целом, миролюбивый и открытый, ему от этого и сложнее. Будь Марк на его месте, он бы без реверансов просто послал нахуй общество и делал так, как хочется ему самому. Потому что, блять, слушать всех этих людей себе дороже, они пиздят, не зная подноготной, и доказывают свою правоту. Смысла тратить свои душевные силы на них? Тем более когда есть куда более важные вещи. Но подобное говорить бессмысленно, понимает Марк, Андрей все это и без него знает, он и не ждёт, наверное, советов или утешений, скорее просто поделился переживаниями, чтобы не держать в себе. И в таком случае нужно просто дать ему то, в чем нуждается любой человек. Банальной поддержки. — Это очень круто, что ты настроил такой коннект и со своей истинной, и с ее девушкой, — говорит Марк, — На моем опыте все, у кого связь, либо начинают отношения, как Дима с Машей, либо пускаются во все тяжкие со сплошной неразберихой, как Фе… Ну есть пару примеров у меня. А у вас как-то ровно все получилось, без мозгоебства и с хорошим итогом для всех. И мне кажется, что вот это самое главное. Что вам вот так отлично. Потому что не все так могут, я даже не уверен, что я сам бы так смог. Ты первый человек в моем окружении, кто просто дружит с истинной и доволен этим. Дорогого стоит на самом то деле. И вряд ли тебе нужны мои слова по типу «забей на общество, твоя жизнь, твои правила», но могу только сказать, что тебе самому будет проще, если ты сместишь акценты. Всегда найдутся те, кто захочет поднасрать, но на это становится все равно, когда ты сконцентрирован на хорошем. А у тебя его достаточно, как мне кажется. — Да, хорошего в моей жизни много, — Андрей улыбается, отчего лицо его становится совсем молодым, даже юным, — Я на самом деле особо не парюсь, бывает только, что в моменте накрывает, но в целом не зацикливаюсь. Просто я смотрю на свое окружение, на Диму, на вас с Назаром, и ненароком задумываюсь, а все ли со мной нормально, раз я не клинья к Кире подбиваю, а текилу с ней по пятницам глушу и с девушкой ее на заброшках провожу съемки ее кастомных шмоток. Я знаю, что у всех по-разному складывается, у меня тоже есть негативные примеры, и меня радует, что у меня все четко. Поэтому отпускает сразу. Типа куда лучше же дружба с истинными, чем взаимное мозгоебство. Отношения тоже нормальная тема, если есть симпатия, но вот у меня не так, и в этом есть какой-то кайф. Не подумай, что это камень в твой огород или Димин, но я всегда как-то немного скептически смотрел на парочки, у которых связь с друг другом. Была какая-то доля сомнения, а точно ли это из-за чувств, а не из-за тепла. А когда сам столкнулся, догнал, что все куда… Проще что ли. Что у тебя либо есть чувства, либо нет, и тут не играет роли, кто для кого там истинный. Ну если ты себе отчёт отдаешь и не преследуешь какие-нибудь стрёмные мотивы. — Тут действительно все немного проще, чем кажется, — соглашается Марк, — Адекватные люди в первую очередь цепляются за личность, а все остальное идёт фоном. И дружба с истинной — это нормально. Поэтому не думай, что с тобой что-то не так. Скорее с природой что-то не так, раз она решила сделать такое странное распределение. Хотя мне как-то Витя говорил, что это испытание такое. На прочность типа. У него самого в молодости была истинная, но он остался со своей женой, потому что выбрал не связь, а чувства. А с той девушкой разошлись спокойно. Так что не грузись, Андрюх, все ты правильно делаешь. Как-то внезапно Андрей сникает, хмурится, и Марк думает, не ляпнул ли он чего лишнего. Решает убедиться. — Ты чего? Все нормально? — Да, да, все в порядке, — спешит успокоить его Андрей, — Я опять задумался. Витя крутой мужик, и я даже не удивлен, что у него все нормально сложилось, но у меня вот так не совсем получается. В том плане, что с Кирой все нормально, но из-за наличия связи лично у меня не клеится с отношениями. Девчонки узнают, что есть истинная, и надолго не задерживаются. Мол я же все равно к ней уйду, какой смысл че-то мутить со мной. А я и скрывать не могу, потому что глупо же. Я не сделал ничего хуевого, я дружу, блять, с лесбиянкой, с которой у меня связь, и вот почему я должен молчать об этом? Это же враньё будет, а я так не хочу. Но все равно каждый раз одни и те же грабли: первые пару свиданий все супер, а потом я рассказываю про Киру, и мне машут ручкой. Бывало даже, что ультиматумы ставили, чтобы я перестал с ней общаться, но в таких случаях я просто сам уходил. Не из-за того, что боялся тепло потерять, а потому что не собирался разменивать друзей на тех, кто выдвигает мне условия такие. Хуйня короче выходит, куда не глянь. Я все надеюсь встретить кого-нибудь на стимуляторах или в таком же положении, как у меня. Чтобы уж наверняка. — Попадос, — вздыхает Марк. Он как-то даже не подумал, что наличие истинной может отпугивать потенциальных партнёров от Андрея, а зря. Не сталкивался просто, вот и не допустил такого. Действительно криво как-то получается, — Но ты не кисни. Ты ж молодой, перспективный, руки вон у тебя растут, откуда надо, занимаешься тем, что нравится. Рано или поздно встретишь кого-то, кому похуй будет на всю эту движуху и кто не будет зацикливаться на твоей связи. Конечно, неприятно, что девчонки так остро реагируют, но всяко найдется та, которая адекватно отнесется. В крайнем случае я тебя с Мироном познакомлю, он как раз на стимуляторах. Может, найдете общий язык. В довесок он играет бровями, стараясь сбавить напряжение своей тупой шуткой, и это срабатывает. Пару секунд Андрей смотрит на него, как на психа, а затем пускается ржать, не в силах успокоиться. Пусть это не самая лучшая поддержка, зато он веселеет сразу и уже не выглядит таким загруженным. Марк, конечно, может нормально поговорить, ему не западло, но у него такое впечатление, что это бессмысленно. Ну вот что он скажет, кроме избитых фраз, которые уже успел выдать? Да нихуя нового, так и нет резона повторять одно и то же. А так хоть немного расслабятся. Стирая выступившие на глазах от смеха слезы, Андрей качает головой. — Спасибо, конечно, за предложение, но я откажусь, — говорит он, потирая раскрасневшееся лицо руками, — Мирон, без базару, легенда русского хопа, но, во-первых, он мужик, а во-вторых, я испытываю к нему максимум уважение за его вклад в музыку. Я не гомофоб, но все же считаю себя натуралом. Поэтому на такое точно не готов. — А это у тебя просто мужика нормального не было, — в шутку подначивает его Марк, — Все мы натуралы, пока не переклинит. Ты подумай, Мирон — это беспроигрышный вариант. Ему будет похуй, что у тебя есть истинная, потому что сам он на колесах, к тому же он охуеный, как личность, и популярный. Прикинь, какой для тебя это будет саппорт? Ты сразу то не отказывайся, плюсов много же. — Блять, Марк, иди ты нахуй, а, — Андрей снова начинает смеяться, пихает его в плечо, — Я с мужиком за бабки и саппорт мутить не собираюсь, даже с самим Оксимироном. И с чего ты вообще взял, что ему это надо? Башкой подумай, у него фанаток столько, что я среди них затеряюсь тупо. Уж если меня и занесёт в пидорство, то с кем-нибудь попроще. Иначе я не вывезу такого внимания к своей скромной персоне. Марк широко улыбается, весь этот разговор ему вкатывает, просто потому что он настолько абсурдный, что даже в кайф как-то. Ну вот когда ещё ему предоставится возможность вслух порассуждать о перспективе зарождения отношений между Мироном, который в последний год трахается только с работой и особо не смотрит ни на девушек, ни на парней, и Андреем, у которого на лбу написано, что он по девочкам, и истинная лесбиянка к тому же? Правильно, никогда больше. Так что можно и дать волю своему идиотскому чувству юмора. — Тогда можно попробовать подкатить к Идану, — важно заявляет он, силясь не заржать, — Я бы предложил кого-нибудь ещё, но Дима, я и Назар точно мимо, у Рудбоя там тоже кое-что мутится, а Порчи с Эддой уже несколько лет вместе. Поэтому Даник неплохой вариант. Он точно не тупой, очень понимающий и внимательный, музло у него классное, а ещё… — Марк, блять, — сдавленно мычит Андрей, бросая в него подушкой, теперь он похож на помидор, настолько его кроет, — Завязывай рекламировать своих друзей. Вот вдруг я не сдержусь и реально начну подкатывать к Идану после твоих слов? Я пока не на той стадии отчаяния, но мало ли. Так что осторожнее давай. — Ну чем черт не шутит, — пожимает плечами Марк, выкидывая прилетевшую подушку в сторону, добавляет, — Будет у нас картина маслом. Две пары пидоров, верующий водитель и Дима во главе всего этого цирка. Заебись же? — Какие ещё две пары пидоров? Марк оборачивается и видит перед собой охуевшего от такого расклада Идана. Лицо у него такое удивлённое, даже слегка испуганное, что становится немного жаль его. Сука, а он ведь наверняка услышал не все, выхватил какую-то часть и сделал выводы. — Парни, блять, какого хуя? — спрашивает он, глядя на них ошарашенно, — Я по девочкам, вы ж знаете. Андрюх, только не говори, что Марк тебя укусил и ты теперь тоже больше не натурал. Я не смогу ответить взаимностью, ну вот совсем. Блять, честно, ты ровный чувак, но… Он не успевает договорить, Марк ловит горящий весельем взгляд Андрея, и они оба снова смеются, прерывая отчаянный монолог Идана. Тот совсем тушуется, но вскоре, кажется, догадывается, что к чему, и принимается возмущаться. — Да вы угараете что ли надо мной? Сука, я уже успел подумать, что Андрей на меня запал. Нельзя так шутить вообще-то! — Расслабься, Даник, твоя персона меня не привлекает, — успокаивает его Андрей, поднимаясь с кровати, — Это все фантазии Марка, я тут вообще не причем. — Эй, на меня то все не скидывай! — Марк встаёт следом, предупреждающе вытягивает палец, — Ты тоже сказал, что риск существует, так что не надо мне тут. — В смысле существует риск? — Идан округляет глаза, обращается к Андрею, — Ради Бога, скажи, что это шутка. — Господи, — бессильно стонет тот, — Ну конечно, это шутка. Блять, Даник, при всем моем уважении, но ты у меня даже не внесен в список кандидатов. Вот будь ты девочкой на две головы ниже с зелёными глазами, я бы ещё подумал. Расслабься, я не собираюсь к тебе клинья подбивать. Не мой ты типаж. — А вот это уже прозвучало обидно, — усмехается Марк, подходит к Идану и хлопает его по плечу, — Ты не кисни, дело не в тебе, просто все мужики — козлы. Будет и на твоей улице праздник, увидишь. — Таких праздничков мне не нужно, — ворчит Идан, поправляя очки на носу, а затем вдруг включается в игру и спрашивает на грани возмущения, — И в смысле меня нет в списке кандидатов? Мы с тобой, значит, столько ночей делили одно одеяло в бронике, столько вискаря выжрали вдвоем, бухие с тобой базарали о высоком. А ты теперь меня отшиваешь? Это все было фарсом? — Это не было фарсом, — возражает Андрей, — Мы просто приятно проводили время. Пойми, порой все выходит не так, как мы хотим, и это только наша проблема. Но я никогда тебе ничего не обещал, так что по сути и не врал. Сори, бро, что не оправдал ожиданий. — Поматросил и бросил, — заключает Марк, — Даник, ты не расстраивайся, мы обязательно найдем тебе кого-нибудь получше. — Не желаю больше ничего слышать, — качая головой, объявляет Идан, — Реально, пошутили и хватит. А то я начинаю думать, что вы это всерьез, и из-за этого же начинаю беспокоиться за свою задницу. Давайте на обед, пока я окончательно не решил, что меня тут кто-то хочет. — Да были бы причины для беспокойств, — фыркает Андрей. Они спускаются вниз, чтобы перекусить, где их уже ждут Витя и Дима. Обед проходит под шумное обсуждение вчерашнего концерта и почему-то эффективных методов воспитания детей. Дима утверждает, что строгость необходима банально для того, чтобы не разбаловать чадо, да и прививать дисциплину тоже полезно, Идан отчасти поддерживает его, все же склоняясь к тому, что перегибать нельзя. Марк слушает их, но в дискуссию не вступает, ему в принципе сказать нечего. Заводить детей он не планирует, как их правильно воспитывать, понятия не имеет, и свое драгоценное мнение, которого толком и нет, держит при себе. А вот Витя, как примерный семьянин, решает вклиниться в разговор. — Любить детей надо прежде всего, — важно говорит он, отхлебывает чай, продолжает, — Коли ребенок без любви растет, его хоть ругай, хоть балуй, все без толку. Он чувствует все, потому и впитывает, как губка. — Разве можно не любить своего ребенка? — искренне удивляется Идан, — Мне кажется, что если ты решаешься на такой серьезный шаг, ты понимаешь, что надо дать ребенку все. И любовь в том числе. — Да ты вокруг погляди, сколько растет детей без любви то, — хмыкает Витя, качая головой, — И все у них вроде есть, семья в достатке живёт, любой каприз исполняется, а внутри — пусто. Заводить ребенка в нищете тоже тяжело, но я таких людей не осуждаю. А вот тех, кто детей не любит и как котят только кормит и поит, а потом всю жизнь об этом напоминает, вот их я не понимаю совсем. Ребенок не выбирал, приходить ему в мир этот или нет, это родители решили. И они ему все должны дать, но любовь прежде всего. Человек без нее чахнет, затухает. Не может он без нее. А все из семьи идёт. Если в детстве не дали, потом сложно найти и сложно принять, что любить могут просто так. — Ваша правда, — соглашается Дима, взбалтывая в стакане яблочный сок, добавляет, — Но помимо любви же много всего ещё. Воспитание то же. Вот мне уже скоро тридцать, я женатый человек, а как представлю, что у меня ребенок появился, сразу страшно становится. Это же по сути своей белый лист, который я, как родитель, должен чем-то заполнить. То есть буквально сформировать новую личность, которая потом будет жить в социуме. А как сделать то, чтобы из него вырос хороший человек? С адекватным восприятием мира и моральными устоями. Лично я не знаю. — Это точно, — поддакивает ему Идан, — Что заложишь в ребенка, то и получится из него в итоге. И грань же тонкая до ужаса. Переборщишь со строгостью — будет зашуганный, дашь слишком много свободы — ни во что тебя не будет ставить. Тут надо найти золотую середину. А где, блин, эта середина то? Она вообще есть, или каждый раз из крайности в крайности бросать будет? Нет, пока я не пойму, что я готов взять на себя такую ответственность, я даже не подумаю заводить детей. От греха подальше. — Мы в наше время такими вопросами не задавались, — задумчиво тянет Витя, — Дитё есть дитё, чего тут голову ломать? Люби его, честности учи, защищай да поддерживай. У меня вот дочь, Маркова сверстница примерно. В девяностые родилась, а в стране разруха, Союз развалился, заводы закрываются. Жили тяжело, но я даже не думал, чего и как. В первую очередь все ей. И любовь, и силы свои, и внимание родительское. Пусть по заграницам не возил, но счастливой делал, как мог. И выросла же хорошим человеком, ответственной, смышленой. Врачом работает, болезни сердечные лечит. Не помню, чтобы ругать приходилось, все проблемы мирно с ней решали. А уж бить — тьфу! Руку на своего ребенка поднимают пропащие люди только. Во тьме живущие. Ты защищать должен, а не силу применять. Всегда и во всем поддерживать, любые стремления и начинания. Наука проста — коли любишь, все получается. Дитя, растущее в любви, самое благодарное. По-другому и не бывает. — Ваше поколение просто по-другому на вещи смотрит, — говорит Андрей, решивший поучаствовать в беседе, — Мы то живём в век, когда травля в школе достигла пика, а количество наркоманов представляет собой страшную цифру. В ваше время тоже были свои сложности, но совсем другие, и вы знали, как с ними справляться. А вот я, например, не знаю, как сделать так, чтобы мой ребенок не начал употреблять всякую дрянь. Даже необязательно наркотики, а те же стимуляторы для тепла. Вот исполнится ему восемнадцать, и что мне делать? Как объяснить, что с этим можно и нужно жить? Как не допустить непоправимое? Даже очень воспитанные и умные дети же оступаются, у меня примеров много. И у многих из них любящие родители. Так что гарантий никаких нет. Незаметно для самого себя Марк напрягается. Разумеется, Андрей говорит не про него, он вообще не в курсе его прошлого, просто озвучил вслух свои мысли. Но вот они как-то неприятно царапают изнутри, заставляют задуматься, потому что в них есть правда. Сам Марк рос не в очень-то образцовой семье, ещё и в чужой стране и неблагополучном районе, с ним все ясно. Но среди тех, с кем он зависал на притонах, были девчонки и парни, у которых на первый взгляд было все. Их постоянно искали родители, переживали и пытались помочь справиться с зависимостью, они не жили в нищете и до того, как начали употреблять, имели хорошее окружение. Причем многие из них действительно подсели на дерьмо от скуки. Хотели поэкспериментировать, попробовать что-то необычное. Вот их Марк почему-то на дух не переносил, их поведение казалось глупым, а стремление пустить по вене — неоправданным. Он себя то каждый раз перед тем, как принять дозу, корил и ненавидел, ему заранее было стыдно, но иначе он не мог. Знал — если не под веществами, то вообще никак. Ведь дыру внутри надо было чем-то глушить, надо было пихать в себя хоть что-то, чтобы не сдохнуть от боли. Это было неправильно и неразумно, Марк не отрицает, но у его зависимости была реальная причина. У некоторых ею являлась просто тупость. И больше ничего. — Дело говоришь, — вздыхает Витя, постукивая пальцами по столу, хмурится, — Наркотики — дело гиблое, от такого детей защищать надо. Тут уже как раз воспитывать их надо так, чтобы даже не помышляли таким. Я, как человек верующий, и дочь свою в вере растил. Потому, наверное, она и не думала никогда о таком. Но коли уж на то пошло, то просто объяснять надо все ребенку, говорить с ним. Рассказывать, что холод не страшен, что жить с ним проще, чем кажется. И что воля должна быть. Стержень внутренний, чтобы не искушаться. — И все равно это большая ответственность, — заключает Дима, — Поэтому к этому вопросу надо подходить, отдавая себе отчёт. Я вот для себя решил, что лет через пять минимум. Как только с Машкой окончательно на ноги встанем, подумаем о ребенке. А пока мне и Марка хватает, он как тестовый вариант. — Эй, — Марк строит недовольную рожу, фыркает, — Нашел, блин, на ком тренироваться. Ты сам, как большой ребенок, так что не надо мне тут. — Да мы тут все как большие дети, — добродушно смеётся Витя, — Даже я, уж поверьте. Они заканчивают с перекусом, расходятся по номерам. Марк заваливается к парням, чтобы ещё раз посмотреть результат работы Андрея и, пока тот ищет нужные, в этот раз точно те самые файлы, настукивает сообщение Назару. Марк: Ты как? 16:45 С некоторой досадой он подмечает, что предыдущие месседжи остались без ответа, но отвлекается, когда Андрей поворачивает к нему ноут и показывает отрывки видео со вчерашнего чека. Идеи возникают одна за другой, достаточно простые и даже примитивные, но если правильно их обыграть, то результат обещает быть годным. Идан подключается к их разговору, предлагает сделать все на коленке, объясняя это тем, что не всегда нужно закладывать глубокий смысл. — Можно просто показать закулисье, — говорит он, — Не морочить себе голову с поиском локации, а снять бэкстейдж и напихать заодно отрывки с концертов. Такое хорошо залетает. — И было бы круто вставить, где вы сначала просто зачитываете припев на чеке, а потом поворачиваетесь спиной, и кадр сменяется концертом, — подхватывает Андрей, — Такая смена обстановки, и чудо монтажа. — Чё вы там делаете? — спрашивает Дима, вышедший из ванной. Уже вчетвером они накидывают варианты, Марку нравятся все, и он впервые за долгое время чувствует себя полным энергии и желания творить. Потому под конец обсуждения он просит у Андрея ноут и лезет в свой аккаунт в телеге, чтобы найти старую демку и переслушать ее. Почему-то именно сейчас ему хочется довести ее до ума, вылизать до идеала и, возможно, даже дропнуть после тура. Можно будет накидать текст до середины декабря, а в Питере напроситься на студию к Порчи и записать у него трек. Сведение и мастеринга спихнуть на Федю, если у него не так много работы, и того гляди до праздников на всех площадках выйдет сингл. Войдёт ли он в альбом, большой вопрос, но даже если нет, то выпускать новую музыку все равно круто. В конце концов, Марк давно уже убедился, что в этом его призвание, потому больше не собирается откладывать работу. И он настолько в нее погружается, что не замечает даже, как за окном темнеет. Парни уходят поужинать, он отказывается, обещая присоединиться позже, старается подобрать очередную рифму, когда ему поступает звонок. На том конце провода оказывается Федя. — Здарова. Не отвлекаю? — Привет. Нет, не отвлекаешь, — отвечает Марк, — Как жизнь? — Все по-старому, но с новой обёрткой, — усмехается Федя, — Я чё звоню то. Назар на связь не выходит, я его уже раз пять набрал, недоступен. Не знаешь, чё с ним? — Точно сказать не могу, но, возможно, он дома или с друзьями, — спокойно сообщает Марк, хотя внутри все перекручивается от беспокойства. Назар бы не стал так упорно игнорировать попытки с ним связаться просто так, даже если бы был занят. Что-то тут не чисто, — Мы в Иркутск сегодня приехали, он к маме сразу погнал. Занят, наверное, вот и не отвечает. У тебя что-то срочное? Федя тяжело вздыхает. — В Иркутске, значит, — как-то понуро тянет он, — Ясно. Не срочное, я насчёт правок к его треку хотел уточнить кое-че, но это терпит. Слушай, а с кем он видеться собрался? Он не говорил, чё по планам у него? — Я знаю, что к маме и бабушке хотел заехать, с каким-то корешами пересечься, и все вроде, — пожимает плечами Марк, — Он мне вчера сказал, что планов особо нет, по ходу дела решит. А, ну и на клад… Он сбивается, не договаривает. Черт, черт, черт! Назар же ещё в Тюмени сказал, что собирается сходить на кладбище, попросил потом побыть с ним, поддержать морально. Как, блять, Марк мог забыть об этом? Сука, вот же дебил. — На кладбище? — уточняет Федя, — К Марине что ли? — Он не говорил имени, но это его подруга, которая от пневмонии умерла, — поясняет Марк, поспешно закрывая все вкладки на ноуте и поднимаясь на ноги, — И Диана ещё, девушка бывшая. Федь, ты не знаешь адрес этого кладбища случайно? — А тебе нахуя? — удивляется Федя, — Компанию ему составить хочешь? Сразу говорю, лучше не стоит. Назар в такие моменты предпочитает быть один, не любит, когда его трогают. Ему так проще. Серьезно, Марк, не глупи. Дай ему побыть с собой. — Он попросил меня побыть с ним после. Мысленно Марк отвешивает себе оплеуху. Черт, этого не стоило говорить, Назар подобной просьбой проявил доверие, надо было придержать в себе. Однако понимание, что иначе ответа не добиться, заставило поступить немного опрометчиво. Хотя, возможно, оно и к лучшему. Если до Феди дойдет, что Назару необходимо присутствие Марка, даст точную информацию. Возможно. — Попросил побыть с ним? — переспрашивает он, — Нихуя себе. Ладно. Давай так, я попробую его ещё раз набрать, спрошу у парней, может, он с ними. Если нет, то скину тебе адрес. Договорились? — Как скажешь, — соглашается Марк, выходя в коридор, — Сбрось в телеге если что, я на связи. — Окей, жди. Федя отключается и исчезает из сети, Марк плетётся в свой номер, где быстро переодевается и пишет Диме, что, возможно, отлучится ненадолго. Внутри почему-то беспокойно, не покидает ощущение, что у Назара могло что-то произойти, но аргументов нет никаких, потому Марк терпеливо ждет и чуть не подпрыгивает на кровати, когда приходит новое сообщение. Федя: Радищева, 211. Там сторож есть, Петр Степаныч, он Назара знает. Спроси у него если что, куда идти. 20:21 Марк: Спасибо 20:22 Вбив адрес в «Убере», Марк невесело присвистывает. Ехать по меньшей мере полчаса, а если пробки, то и вовсе час. Но это ерунда, если Назар действительно там, то путь через заснеженный город будет того стоить. Что угодно будет того стоит, если ему нужна поддержка. Накинув куртку и прихватив с собой рюкзак, Марк выходит из отеля и садится в подъехавшее такси. Он пристёгивается, когда тачка трогается с места, снова открывает диалог с Назаром и тяжело вздыхает. Ни одно сообщение так и не было прочитано.

***

У входа в кладбище Марк нерешительно топчется, оглядываясь по сторонам. Ничем непримечательное, такое же, как и сотни других, но все равно атмосфера как-то давит, и идти внутрь не хочется совсем. Даже вроде ничего нового увидеть не получится — ряд стройных могил, надгробия и венки, чему удивляться то? Но внутренний индикатор улавливает какую-то опасность и горит в аварийном режиме, веля уносить ноги отсюда. Однако к нему Марк не прислушивается, вздохнув, он ступает вперёд, заприметив у ворот сторожку, из окна которой валит мягкий жёлтый свет. Подойдя ближе, он стучит в дверь, за которой разносятся звуки возни, а затем она открывается, и перед ним оказывается немолодой мужчина лет шестидесяти в камуфляжной фуфайке и фонарем в руках. — Чего тебе, сынок? — Здравствуйте, — Марк приветственно улыбается собеседнику, говорит, — Извините за позднее беспокойство, Петр Степанович, я ищу своего друга Назара. Он случайно здесь на появлялся? Просто он трубку не берет, волнуюсь немного. — Вотякова что ли? — уточняет Петр Степанович, — Да, видел его с час назад, поздороваться заглядывал. А ты откуда будешь то? Раньше тебя не видел в наших краях. Как звать? Неосознанно даже Марк выдыхает с облегчением. Значит, Назар действительно где-то здесь, с ним все в порядке, он жив, здоров и в ясном уме. В принципе изначально было глупо допускать, что он влип в какую-то историю, и все же. Жизнь любит подкидывать сюрпризы. Прочистив горло, Марк представляется сторожу. — Меня зовут Марк, — он протягивает руку для приветствия, снова улыбается, когда Петр Степанович крепко ее пожимает, — Я из Питера, мы с Назаром работаем вместе. Вот приехали в Иркутск на два дня, а он где-то с утра пропадает. Федя сказал, что он может быть здесь, советовал у вас спросить. Не подскажите, где его найти тут можно? — Не местный, значится, — хмыкает Петр Степанович, прерывая рукопожатие, — Ну коли друг Назара, дядь Петей зови. Он в новую часть пошел, к Маришке, Любкиной дочери, да и к Дианке уж. Проводить тебя, может? А то заплутаешь, кладбище то большое. — Если вам несложно, то давайте, — принимает предложение Марк, понимая прекрасно, что в кромешной темноте очевидно потеряется. — Погоди немного. Петр Степанович уходит внутрь сторожки, вскоре возвращается уже в шапке и высоких сапогах, закрывает дверь на ключ и ведёт Марка вглубь кладбища, по пути расспрашивая обо всем да ни о чем. — С Федькой, значится, тоже знаком? — Да, с ним мы тоже работаем вместе, — кивает Марк, решая не вдаваться в подробности, — Он мне и сказал, чтобы я к вам обратился. Вы хорошо знакомы? — Я со всем Иркутском знаком, — усмехается Петр Степанович, освещая свой путь фонариком, — Назара ещё мальчишкой помню, по соседству с ним жили, на глазах моих рос. С Федькой он и познакомил, годков пять назад. Воспитанные оба, вежливые, всегда помогут, всегда поздороваются. У меня уж работа такая, что поговорить особо не с кем, одни мертвые вокруг. А они захаживали иногда, развлекали старика. Нынче правда не видимся почти, но оно и к лучшему. Нечего им в провинции делать, надо выше прыгать. Да и на кладбище не надо им появляться часто. Только душу свою беспокоят. — Сложно работать здесь? — Да чего уж тут сложного, — вздыхает Петр Степанович, — Сидишь, в окно смотришь, по весне да осени могилки подчищаешь, коли никто не приходит. Одиноко бывает, да, но я уж привык за столько лет. На душе правда тяжело, когда молодых хоронят. Нечасто, конечно, город у нас небольшой. Хотя от того и сложнее, каждого знаешь, за каждого молитвы и читаешь. Вот по осени только Дишку отпевали, не сберегла себя девчонка. Красивая такая была, женихи за ней толпами бегали. А жизнь вон как оборвалась, царствие ей небесное. Да упокоит Господь ее душу. — Здесь так много старых могил, — стараясь сменить тему, говорит Марк, озирается по сторонам. В темноте почти ничего не видно, единственный источник света — это фонарь в руках сторожа, но все же очертания покосившихся надгробий можно различить, — Вы один за ними ухаживаете? Петр Степанович награждает его внимательным взглядом, улыбается тепло, но глаза его остаются грустными, даже печальными. — Кладбище на две части поделено, — объясняет он, — Здесь уже никого не хоронят, а вот дальше, чуть южнее новая часть. Там я редко бываю, люди ходят, сами все делают. А в старой части прибираюсь, да. Волонтеры иногда приходят, помогают. Тут и ветеранов много, и героев войны, так что могилы ухоженные, власти следят. Все по-людски, как и должно быть. — Жутковато здесь, — поддавшись порыву, признается Марк, — Тихо очень. — От покойников шума и не дождешься, — отзывается Петр Степанович, — А что жутко… Мертвых бояться не нужно. Они уже ничего сделать не могут. Поминать их надо добрым словом да навещать иногда, чтобы души их успокоить. Больше ничего и не остаётся. Весь следующий путь они преодолевают в молчании, Марк старается больше смотреть под ноги и не цепляться взглядом за могилы. Ему некомфортно и немного тревожно, он не любит такие места, хоть и реального страха не испытывает, но в нем сидит фантомное чувство вины. Уже столько лет прошло, а он так и не навестил ее, потому что так и не нашел в себе сил на это. И вряд ли сможет в ближайшее время, ведь он все ещё не готов. Глупо, наверное, но Марк боится, что, увидев ее фотографию на надгробии, поедет крышей. Он не знает, какая будет его реакция, потому и не берется проверять. Риск для него все ещё не оправдан. Наконец, Петр Степанович останавливается, вертит головой, освещая территорию вокруг фонариком, а затем машет рукой куда-то вправо. — Вон сидит. Без меня справишься дальше? Марк смотрит в указанном направлении, задерживает дыхание. Назар сидит на низкой скамейке у какой-то могилы с железной оградой, в руках у него вроде как бутылка. Он не замечает их, слишком погружен в своих мысли, и Марк на секунду решает, что, может, зря он приехал. Может, стоило дать время, дождаться ответа, не лезть. Но сделанного не воротишь, потому он благодарит сторожа и тихо ступает по хрустящему под ногами снегу, включая на телефоне фонарик. Вздрагивает, когда тело прошибает теплом, но не останавливается, доходит до Назара. Здоровается. — Привет. — Привет, — почти беззвучно отзывается тот, — Как нашел? — Это было несложно, — уклончиво отвечает Марк, — Ты в порядке? — Дай мне пять минут. Марк кивает, смотрит на на высокий крест с табличкой. Прочитать написанное почти невозможно из-за темноты, но, судя по всему, это могила Дианы. На снегу разлито красное пятно, похоже, это вино из бутылки, которую держит Назар. Пытаясь понять, зачем было так делать, Марк вспоминает про обычай делиться с покойными. Он узнал о нем летом, когда пошел с Мироном, Ваней и Порчи на похороны Ромы Сащенко, тогда Олег тоже разливал алкоголь по ещё сырой земле, повторяя: «Ромка любил красное сухое». Эта сцена, воскресшая в голове, отзывается в груди почему-то тупой болью. Такой же, какой был наполнен воспаленный взгляд Олега. Почти бесшумно Назар поднимается на ноги, выходит за ограду и бредет вперед. Понимая, что пока лучше не заводить разговор, Марк идёт за ним, освещая протоптанную тропинку, и помалкивает. Он не знает, что ему делать и что вообще говорить, потому не издает ни одного звука вплоть до момента, пока они не оказываются у выхода из кладбища. Там Назар кладет пустую бутылку в контейнер с мусором и покидает территорию, не оглядываясь назад. Его походка немного шаткая, даже неуверенная, возможно, пьяная, потому Марк нагоняет его без труда и тянет к себе. Без лишних сопротивлений заключает в объятия, схватив в кольцо рук, касается губами виска. Назар поначалу стоит, не двигаясь, затем хватается руками за воротник чужой куртки и топит в нем лицо. Из него, наконец, вырывается тихий всхлип. — Проплачься, если тебе нужно, — шепчет Марк, — Серьезно говорю, легче станет. Да и никто здесь не услышит. Назар что-то мычит в ответ, вздрагивает крупно, продолжая цепляться пальцами за плотную ткань, и плечи его пускаются в пляс в беззвучном плаче. Бездумно Марк поглаживает его по спине, ощущая странную тяжесть в груди, но не решается подать голос. Он вспоминает свои моменты слабости, когда ревел, как пиздюк, на руках Маши или в плечо Мирона, как они беззвучно утешали его, одним своим присутствием будто обещая, что когда-то все наладится. Тогда он им не верил, ему просто нужно было выпустить боль. И Назару тоже очевидно нужно, потому что сколько бы он не строил барьеры, сколько бы не бежал от своих эмоций, он не сможет сдержать их. Чаша переполнится, и случится взрыв. А чтобы этого не допустить, достаточно позволить себе открыться, выпустить все то, что тревожит и гнетет. Желательно, не одному. Вскоре Назар затихает, отстраняется и вытирает лицо руками. Шмыгает носом, прокашливается, приводя себя в порядок, вскидывает взгляд. — Спасибо. Не видя необходимости спрашивать за что, Марк просто кивает. — Поедешь к маме? — интересуется он, ему нужно понимать, какой у них план дальше, — Я могу тебя проводить, если хочешь. — Точно нет, — отрицательно качает головой Назар, — Не в таком виде. Да и я уже забегал к ней днём. Поехали в отель. Марк снова ничего не говорит, лезет в телефон. Выключает фонарик, вызывает такси и бегло просматривает сообщения. Отвечает только Диме, что скоро вернётся, а после возвращает свое внимание к притихшему Назару. — Ты как? — Не знаю, — пожимает плечами тот, — Вроде нормально, а вроде… Переебало немного, сам не ожидал. Как-то поднакрыло, когда увидел могилу Дианы. Знаешь, как будто только в этот момент реально осознал, что она умерла. До этого только на словах, а тут крест и табличка, и прямо… Не знаю, короче. Странно это. — Вовсе нет, — возражает Марк, — Ты был с ней когда-то близок, это нормально, что ты загрузился. Даже если чувств к ней не осталось, это не значит, что их не было никогда. Да и смерть — это всегда тяжело, особенно такая внезапная. Ты имеешь право скорбеть по ней и имеешь право испытывать эмоции из-за того, что ее не стало. Потому что ты прежде всего живой человек. Людям свойственно пропускать через себя. — Наверное, ты прав, — соглашается Назар, спрашивает, — Кстати, у меня возник вопрос. Помнишь, ты про девушку рассказывал? Ну которая разбилась на машине. Почему ты ни разу не назвал ее по имени? Заметил все же. Марк отводит взгляд под ноги, смотрит на чистый, холодный снег. Ему не очень хочется объяснять этот момент сейчас, но, наверное, все же стоит. Или нет, черт его знает. Хотя и терять все равно нечего. — Я создаю дистанцию, — говорит он, — Будто бы ограждаю себя от нее. Я не называю ее по имени, поэтому она остаётся для меня безликой что ли. Это не потому что она мне противна, вовсе нет. Просто я любил ее действительно сильно, и поэтому боль была жуткой. Чтобы не воскрешать ее, я избегаю упоминаний о ней, а если не получается, то стараюсь максимально отстранятся мысленно. Мне так проще. — Ты все ещё чувствуешь боль из-за ее смерти? — Не знаю, — честно признается Марк, — Мне кажется, что да, потому что от такого не избавиться. Но многое стало другим. В том плане, что боль уже не такая сильная, она фантомная как будто. Есть события и люди, которые я не смогу никогда забыть, и вот это тот случай. Мне не стыдно, я считаю это нормальным. Потому что произошедшее оставило на мне след и сделало меня таким, какой я есть. Глупо было бы стрематься того, что тебя изменило. Даже если эти изменения были не всегда хорошими. — А чувства? Ну ты все ещё любишь ее? Тон у Назара спокойный, без намёка на претензию, но у Марка такое впечатление, будто есть двойное дно у этого вопроса. Оступиться стрёмно, но врать ещё хуже, потому он задумывается и пытается заглянуть глубоко внутрь своей сущности, чтобы самому понять, что он испытывает. Ответ оказывается удивительно прост. — Нет, не люблю, — вздыхает он, — Вернее, не люблю, как прежде. У меня отболело давно, но остались воспоминания, которыми я дорожу. Я не знаю, как правильно объяснить. Первая любовь, если это она, всегда является чем-то значимым, и я не исключение. Мои чувства к ней угасли, но ее я не забуду никогда. Это не значит, что я буду всю жизнь жить с привязкой к ее образу, скорее я буду помнить о том, какой была наша история. И хранить это все внутри я тоже буду, потому что это огромная часть меня самого. — Знаешь, — Назар снова шмыгает носом и улыбается слабо, но не фальшиво, — У меня, наверное, так же. Я не люблю Диану, у меня к ней отгорело, но то, что было между нами, для меня все ещё много значит. Потому что она была для меня когда-то дорога, и этот опыт я считаю ценным. Вряд ли я смогу избавиться от воспоминаний о ней, потому что я этого не хочу. Не вижу смысла бежать от самого себя. Экран телефона в руках Марка загорается, оповещая о том, что такси подъехало, он озвучивает это вслух и вместе с Назаром идёт к почти пустой улице, где их ждёт машина. Они запрыгивают в теплый салон на заднее сиденье, Назар сразу же пристегивается и отворачивается к окну. Не улавливая до конца, в каком он сейчас состоянии, Марк незаметно для водителя протягивает к нему ладонь и переплетает их пальцы в довольно сентиментальном жесте. Он ждет, что его оттолкнут или одернут, напоминая, что они не одни, но происходит кое-что другое. Назар, продолжая смотреть в окно, сильнее сжимает его руку в своей и едва слышно вздыхает. Весь путь они так и не расцепляют пальцы.

***

В отеле выясняется, что почти все вещи Назара остались в бронике, и при себе у него нет ничего, кроме паспорта, кошелька, блистера таблеток и севшего телефона. Они решают не дергать Витю, потому Марк стреляет ему зарядник, свои шмотки, полотенце и гонит в душ, пока сам идёт к Диме. У того осталась бутылка коньяка, и хоть бухать за день до концерта идея не из лучших, все же ситуация того требует. Ведь Назар сам попросил достать что-нибудь из алкоголя, и кто Марк такой, чтобы ему отказывать? А так как до магазина идти лень, можно просто конфисковать кое-что у друзей. Того гляди, не откажут, нет им резона. Правда Дима какое-то время ворчит, пока ищет бутылку, все же находит ее, протягивает и, глядя исподлобья, спрашивает, что к чему. — Чё это вдруг вы решили накидаться то? — Назару нужно немного выпустить эмоции, — обтекаемо объясняет Марк, все же добавляет так, чтобы Идан и Андрей не услышали, — Мы с кладбища приехали. — Вот оно что, — в глазах у Димы вспыхивает понимание, он кивает, — Тогда мы к вам не будем заходить, я парней предупрежу. Вас с утра не трогать? — Посмотрим. Хлопнув друга по плечу в знак благодарности, Марк возвращается в свой номер. Назар уже успел вылезти из душа, сидит теперь на кровати, прижав ноги к груди, и строчит кому-то сообщения. Завидев вошедшего, он отвлекается от телефона и улыбается одними уголками губ. — Меня все потеряли, — как-то невесело усмехается он, — Два пропущенных от мамы, почти десять от Феди и столько же от пацанов. Пиздец я их перепугал, наверное. — Скажи, что телефон сел, — подсказывает Марк, подходя ближе, — Ну и что ты в порядке. Он не озвучивает вслух, что сам уже успел написать Феде, чтобы тот успокоил остальных, ведь не считает нужным, чтобы Назар об этом знал. Вместо бесполезных слов он открывает бутылку и разливает по покоящимся на тумбочке стаканам коньяк. Запах оказывается странным, но надежда, что вкус будет пристойный, пока ещё есть. Марк пробует алкоголь кончиком языка и морщится. Слишком крепко, но выбирать не приходится. — Держи, — он протягивает Назару стакан, опускаясь рядом на кровати, — Пойло так себе, если не понравится, то найдем другое. — Да мне похуй, — отмахивается тот, выкидывает телефон на подушку и, выдохнув, говорит, — За всех, кого уже нет с нами. Он уничтожает свою порцию в несколько крупных глотков, жмурится и трёт нос, Марк наблюдает за ним с долей беспокойства, но никак не может считать его настроение. Подавлен? Очевидно, иначе бы не стал бухать без повода. Расстроен? Скорее да, чем нет, не зря же расплакался у кладбища. Но как ему помочь? Можно, конечно, молчаливо накидываться вместе с ним и быть готовым к разговору, но есть толика сомнения. Вдруг Назар не захочет начинать первый? Только имеет ли смысл его подталкивать? Марк не знает, потому решает хотя бы прощупать почву. — Ты как? — Странно, — отзывается Назар, попутно наливая себе ещё коньяка, — Мне больно за Диану, что она вот так умерла, но все, что я чувствую, это скорбь. Я ещё случайно ее маму встретил, когда из дома выходил, мы поговорили немного. Она всё извинялась, что не поверила мне ещё тогда, что не послушала даже. Меня как-то царапнуло это, мне не нужны были ее извинения. Она дочь потеряла, тут уже поздно что-то делать, кого-то винить. А я ее даже утешить толком не смог, сказал только, что мне жаль, и ушел. Смешанные эмоции остались. — Вряд ли в такой ситуации можно подобрать правильные слова, — вздыхает Марк, взбалтывая содержимое своего стакана, — Да и смысла нет, она бы тебя все равно не услышала. А ты сделал все, что мог. Так что и винить тут действительно некого. Назар молча пожимает плечами, делает ещё пару глотков, вытирает рот тыльной стороной ладони и вновь подаёт голос. — Я маме рассказал, что нашел истинного, — внезапно заявляет он, — Без подробностей, просто как факт. Не знаю, зачем. Не сдержался, наверное. — И как она отреагировала? — осторожно уточняет Марк. Вот этот момент ему почему-то кажется крайне важным. — Неоднозначно, — отвечает Назар и смотрит куда-то в пустоту, словно мыслями сейчас далеко отсюда, — Удивилась сначала, потом расспрашивать стала. Сказала, чтобы я был осторожен и думал прежде всего головой. Вроде и не расстроилась, но и не обрадовалась. Просто… Приняла что ли. Как данность. Я так и не понял, что она думает по этому поводу. — Для тебя ее мнение имеет большое значение в этом вопросе? Повисает тишина, Назар тянет с ответом, размышляя над чем-то, и Марк терпеливо ждёт. Он понятия не имеет, почему, но у него такое ощущение, что сейчас прозвучит какое-то признание. Что-то действительно важное, что поможет им лучше узнать друг друга, капнуть поглубже и заглянуть туда, куда чужих пускать не принято. Может, он это уже выдумывает себе, но все же мысленно готовится услышать откровение, потягивая коньяк. Наконец, Назар отмирает, прокашливается и медленно кивает. — Не то чтобы ее мнение всегда авторитетно, но я часто к ней прислушиваюсь, — говорит он, — Правда конкретно в этом вопросе я сильно сомневаюсь, стоит ли мне ориентироваться на ее слова. Мама… У нее тоже странное отношение к связи. Я знаю, что отец был ее истинным, но он бросил ее, когда узнал, что она беременна, и это сильно повлияло на ее взгляды. Я до сих пор помню, как в детстве просыпался ночью от того, что она плакала в своей комнате. Не заходил к ней, потому что она всегда гнала меня спать, но это отложилось у меня в голове. Ребенком я не понимал, почему она плачет, даже бывало думал, что это из-за меня она несчастна. А потом вырос и допер. Ей даже спустя столько лет было больно от того, что отец бросил ее, несмотря на то, что был ее истинным. Связь не сделала ее счастливой, хоть мама и говорила, что она подарила ей меня. Я не сомневаюсь, что меня любят и ценят, просто… Наверное, я как-то невольно стал думать так же, как и мама. При условии, что на отца не обижаюсь, мне похуй на него, я его не видел ни разу. Но вот эта ее боль, она во мне тоже отложилась. И перетекла в какой-то страх. — Ты боишься связи? — Марк даже не столько спрашивает, сколько утверждает, но тон выдерживает вопросительный, чтобы избежать любого давления, — Ну что она тоже принесет тебе только боль в конечном итоге и больше ничего. — Я боюсь, что она сделает меня слишком уязвимым, — объясняет Назар, — Любые отношения означают привязанность на эмоциональном уровне, и они могут принести боль, в этом я успел убедиться. Но в случае со связью зависимость появляется ещё и на физиологическом уровне. Я говорил, что мне башню от тепла не кроет, а на самом деле я не знаю, как оно будет, потому что я холодный уже восемь лет. Стимуляторы я ни разу не пробовал и не собираюсь, а колеса, которые принимаю сейчас, снижают температуру тела и подавляют проявление связи. И для меня они как шанс оставить все прежним. Иллюзия того, что у меня нет истинного, что я независим, как и раньше. Ты говорил, что я могу не продержаться рядом с тобой после того, как перестану принимать колеса, и я не согласен с этим. Я не уйду из-за такой хуйни. Но я не знаю, как я буду вести дальше, когда связь проявит себя полностью. В памяти Марка всплывают слова Порчи о том, что возможная причина приема таблеток заключалась не в желании обмануть, а обмануться, и он в очередной раз беззвучно удивляется его проницательности. Назар только что подтвердил ненароком эту теорию, и от его признания становится немного тяжело. Господи, он не столько отрицает связь, сколько боится ее. Боится зависимости и боли, боится остаться за бортом, потому что в его жизни не было положительных примеров, только отрицательные. Мама, девушки, которых он любил, Федя. И наблюдая за ними, он решил защитить себя, потому с таким упорством убеждал, что тема с истинными — брехня. Не потому что действительно так считал, а потому что заставил себя в это поверить, лишь бы сохранить свое сердце целым. И как Марк не понял этого раньше? — Почему ты не сказал мне? — тихо спрашивает он, — Ещё в Омске или хотя бы в Новосибирске. Мы могли бы обсудить это раньше. — Мне казалось это лишним, — вздыхает Назар, — В Омске ты был болезненно открыт, когда говорил про синдром и наркоту, к тому же тебя задело, что я сижу на препаратах. Тогда у меня просто язык не повернулся. А потом уже я просто не хотел грузить себя своими тупыми загонами. Я помаленьку перестраивал себя, готовил к тому, что скоро надо будет делать отмену колес, и укладывал в голове, что у меня отношения с истинным. Что я самолично пришел к тому, от чего бежал, и при этом все складывается нормально. Установка полетела, мои страхи оказались неоправданными, но знаешь, вот эта хуйня по типу остаточного сомнения. Как когда уже все решил для себя, сделал, а потом сидишь и думаешь — а я точно не проебался? Отходняк короче. Примерно так я себя щас чувствую, но ни о чем не жалею. Просто… Мне надо ещё немного времени, наверное. И с колес слезть, чтобы понять, как оно вообще. Тогда точно все будет заебись. — Давай решим один момент, — предлагает Марк, повернувшись к собеседнику лицом, — Если тебя че-то беспокоит или парит, сразу говори мне. Нам же обоим будет проще обсудить и прийти к чему-то вместе, чем сидеть и думать, а чё вообще не так. Не обещаю, что все всегда будет гладко, уверен, что мы и сраться будем из-за недопонимания, но так все равно лучше. В этом суть отношений — делить пополам. А не отмалчиваться, лишь бы не грузить друг друга. Договорились? Какое-то время Назар молчит, допивает свою порцию коньяка, крутит в руках стакан и, наконец, говорит. — Окей, попробуем, — не очень уверенно соглашается он, — Я не буду сейчас обещать, что буду вываливать все свои загоны, я так не умею. Но я буду стараться не держать все в себе. Только учти, что иногда я буду молчать до талого, потому что есть вещи, о которых я в принципе ни с кем не говорю. Вот вообще, ни с тобой, ни с Федей, ни с друзьями. Что-то будет оставаться только для меня. Но все, что будет касаться тебя, я буду озвучивать. Устроит? — Устроит, — отзывается Марк, прикладываясь к своему стакану, отпивает и добавляет, — Я могу как-то помочь тебе? Ну с твоей перестройкой касательно связи. Или просто дать тебе время? — Да я в душе не ебу, — пожимает плечами Назар, — Пусть пока будет, как есть. Но спасибо за понимание. И что приехал за мной. Не знаю, как бы я вывозил, если бы был один сегодня. Ща вроде уже попустило. — Хочешь что-нибудь рассказать? Все это, наверное, действительно как-то странно. Они знакомы несколько месяцев, работают вместе, катают тур, строят какие-то отношения, но крайне редко говорят. Не о происходящих событиях, о концертах, друзьях или новостях, а именно о себе. Нет, откровений и признаний было достаточно, даже много, и все же это не совсем то. Марк бы с удовольствием послушал о чем-то приземлённом и простом или же о чем-то гнетущем и волнующем душу, возможно, даже поделился бы чем-то в ответ. Только сейчас он начинает осознавать, что Назар впервые открыт. И ему хочется узнать больше, загребать горстями, потому что тянет неимоверно. Не на физическом уровне даже, хоть и без этого не обходится, а на каком-то эмоциональном, психологическом. Как человека к человеку, как личность к личности. Марк чувствует, что ему нужно ещё. Столько, сколько в принципе можно получить. Назар едва заметно улыбается на его слова. — У меня подруга беременна, — объявляет он, — Сегодня только узнал. Она вот как раз замуж вышла в августе за парня, который не ее истинный. Второй месяц пошел. Мы че-то разговорились с ней, когда днём пересеклись, она рассказала, что никак не может рецепт на колеса получить. Я сначала не понял, нахуя они ей, а она объяснила, что когда ребенок родится, его же грудью кормить надо. И он теплый будет, а она холодная, и это вроде не очень заебись, поэтому ей должны выдавать клинически проверенные препараты на протяжении полутора лет после рождения ребенка. Типа она должна будет приходить в больничку раз в месяц и получать там колеса по назначению врача. Правда там траблы какие-то есть, но на территории России это вроде как на законодательном уровне решается. Прикинь, да. Я даже не знал об этом. — Я тоже не знал, — тянет Марк, — Но круто, что так вообще можно. В том плане, что ребенку же реально тепло нужно, а если мама будет холодная, то это лишний дискомфорт. Мы сегодня с пацанами и Витей, когда обедать гоняли, обсуждали какого-то хуя, как правильно воспитывать детей. Ты че-то заговорил про подругу, я вот вспомнил только что. Если честно, из всей беседы я смог выцепить только одно — ребенка надо любить. Это мнение Вити, что если любишь, то все остальное будет тоже. Не знаю, насколько это жизнеспособно, но в принципе мысль здравая. — Заводить ребенка и при этом не любить его — верх идиотизма, — фыркает Назар, — Так что любовь по дефолту, такое даже под сомнение ставить странно. А вот с воспитанием сложнее, тут тонкостей дохуя. Палку перегнуть нельзя, но и слишком распустить тоже. Я понятия не имею, как наши родители справлялись, наверное… Сбившись на полуслове, он осекается, смотрит как-то виновато. Марк непонимающе пялится в ответ. — В чем дело? — Показалось, что спизданул лишнего, — объясняет Назар, — Я помню, что у тебя сложные отношения с семьей. Не хочу задеть этой темой. — А, забей, — отмахивается Марк, — Реально, не парься по этому поводу. У меня плохо настроен коннект с родителями, но это не значит, что любое упоминание мне неприятно. Я все ещё не понимаю, почему они поступали так со мной, но я уже никого ни в чем не виню. Только если себя временами. — За что? Марк не сразу находится с ответом. Он допивает свой коньяк, перекатывая по корню языка горечь, откладывает стакан на тумбочку. Эти простые действия помогают немного собраться с мыслями, обдумать вопрос. За что он до сих пор винит себя? Где он реально ошибся, а где сделал себя козлом отпущения зазря? Сказать на самом деле сложно, но парочку предположений все же есть. Их Марк и озвучивает. — За неправильные выборы, — он берет паузу, чтобы верно сформулировать фразу, продолжает, — Это касается наркоты в первую очередь. У меня был другой вариант, я мог не опускаться до веществ и без них бы скорее всего вывез все дерьмо. Но я решил торчать. Потому что это был на мой взгляд самый простой способ. Только вот это было бегством, а не спасением. И это возымело хуевые последствия. За молчание ещё. Я весь сентябрь от своих шифровался, почти не выходил на связь, пока они сами ко мне не приезжали, строил из себя хуй пойми кого. Тупо делал вид, что не боюсь сдохнуть, и этим же делал им больно. Но прикол в том, что и это было бегством. Попыткой спрятать свои страхи и избавиться от жалости. Я все ещё ее терпеть не могу, факт, но теперь я понимаю, что это была забота. Мне жаль, что я не оценил тогда ее по достоинству. Теперь ценю. По факту все, в чем я себя виню, является попыткой бегства. В разное время, в разных обстоятельствах, с разными людьми. И все равно это было одно и то же. Я бежал, а потом винил себя в этом. Такая хуйня. — Почему бежал? — любопытствует Назар, задумчиво склоняя голову вбок, — Думал, что так проще? — Потому что верил, что так проще, — поправляет его Марк, — А ещё потому что знал, что не убегу, но оттягивал неизбежное. Что все равно придется потом отвечать за последствия, все равно придется принять. Я торчал, меня это отвлекало от боли, а потом меня спрятали в рехабе, и там мне все равно пришлось с ней столкнуться. Я отгораживался от друзей, думал, что так будет легче, а в итоге чувствовал себя последним мудаком, что поступал так с ними. И с тобой вышло примерно так же. Я скрывал от тебя синдром, боялся, что ты меня пошлёшь, и поэтому держал дистанцию, бегал от тебя. И чё из этого вышло? Чуть не проебал все. Поэтому больше я не бегаю. В первую очередь от себя и своих чувств. Назар смиряет его нечитаемым взглядом, глаза у него уже хмельные, но нотки осознанности все же присутствуют. Он крутит в руках стакан, затем ставит его на тумбочку, вздыхает. О чем он думает, совсем неясно, но он не выглядит подавленным больше. Это немного успокаивает. — Я тебя ни в чем не виню, — говорит он тихо, — В последнее время я много думал обо всей этой ситуации и пришел к выводу, что мне не в чем тебя обвинить. Ты серьезно болел, тебе полгода срока давали. Это довольно страшно, не знаю, как ты с этим осознанием жил, но я бы на твоём месте чувствовал себя, мягко говоря, хуево. И вот с этим грузом ты нашел истинного, рядом с которым тебе тепло, и включил инстинкт самосохранения. Это даже не было использованием меня, потому что я же ничего не терял при этом. Ты не требовал от меня ниче, более того, ты даже не просил о помощи. По твоим словам руководствовался гордостью, но сейчас у меня такое впечатление, что ты просто… Хотел по-другому. Типа не завязывать все на том, что один из нас — спасатель, а второй — жертва, а просто попробовать сделать нормально. И по факту если бы я не скрывал связь, обошлось бы без нервотрёпки и ебучих секретов. Но с другой стороны, я даже рад, что все получилось именно так. Потому что для меня это стало хорошим толчком. Знаешь, таким пинком под зад. Я понял, что мое мнение касательно истинных не совсем правильное, пересмотрел этот вопрос для себя. Так что по сути я нихуя не потерял. Смею предположить, что ты тоже. — Я тоже, — соглашается Марк, он чувствует себя странно от услышанного, но точно не плохо. Просто… Много всего, наверное, — Для меня это тоже было пинком под зад. Хорошим таким, доходчивым. Ну и ясен пень, что я тебя тоже ни в чем не обвиняю. Да, задело, что ты скрывал связь, но я понимаю, почему ты так поступил. Поэтому и не вижу смысла обижаться. Потому что впервые, наверное, все не закончилось плохо. Прогресс. — Реально прогресс, — усмехается Назар, — У двух придурков хватило ума не просрать все, отличный итог. Не сдержавшись, Марк хватает его за запястье и, не давая очухаться, валит на постель, нависнув сверху. Поцелуй выходит со вкусом коньяка и почему-то облегчения, будто длительное напряжение, повисшее в воздухе, растворилось. Будто не было его никогда, и все сомнения, страхи и недомолвки исчезли, не оставив и следа. Остались только они сами — два придурка, у которых хватило мозгов не просрать все. Назар отстраняется, ловит лицо Марка в свои холодные ладони и смотрит. Долго так, минуту, вторую, молчит, а затем улыбается солнечно, тепло до безумия и шепчет, словно сил говорить громче у него нет. — Спасибо. — За что? — так же тихо удивляется Марк. — Не знаю, — пожимает плечами Назар, — За то, что именно ты мой истинный. Будь это кто-то другой, я бы его тупо проигнорировал и пошел искать тебя. Сделав глубокий вдох, Марк старается не рассмеяться. Ему приятна подобная искренность, и он не собирается над этим подтрунивать, но его забавляет сам факт того, как прозвучали эти слова. Назар, кажется, и сам понимает это. — Бля, я, походу, уже в говно, — улыбается он, — Дрянь какая-то, а не коньяк. Утром всяко хуево будет. — Не оправдывайся, ты не настолько бухой, — все же подначивает его Марк. — Ой, да иди в пизду. Назар было собирается подняться, ерзает на кровати, но Марк оказывается быстрее, прижимает его к матрасу и уперевшись лбом в его лоб, говорит. — Я пиздецки рад, что у нас все вышло вот так, — заползая руками под чужую футболку, шепчет он, — И что нам не пришлось друг друга искать. «Потому что я бы тоже пошел на поиски тебя, даже если бы ты не был моим истинным» — не озвучивает он вслух.