Ледяная клетка

День проходит в какой-то суматохе. Уже после заселения и завтрака выясняется, что двухдневная бронь была сделана лишь на два номера, третий же, отведенный Назару и Марку, нужно освободить уже завтра в обед, поскольку в него должны заехать другие люди. Дима ругается на свою беспечность и невнимательность, ищет способы решения ситуации, и им их в принципе даже предлагают в виде двух одноместных номеров или ещё одного трёхместного. С финансовой точки зрения первый вариант на удивление выгоднее, и Марк даже говорит об этом, но Дима почему-то решает выбрать второй и, никого не слушая, оплачивает все из своего кармана. На все вопросы он отказывается отвечать, повторяя, что это его косяк и он сам решит, как его исправить, потому никто больше не решается капать ему на мозги, опасаясь вывести его из себя. Позже всплывает ещё одна проблема — у площадки, где должен проходить концерт, полетели акустические системы, и совсем неясно, успеют ли они решить вопрос с ними. Дима чуть не воет от того, как криво все складывается, берет под руку Идана и уезжает в клуб на разговор с администрацией, веля Марку и Назару сидеть на жопе ровно до их возвращения и не искать приключений. Те, предчувствуя, что за неповиновение могут нехило отхватить, остаются в отеле ждать новостей. К ним присоединяется и Андрей, которому тоже было сказано никуда не уходить, потому втроём они решают глянуть какой-нибудь фильмец, чтобы хоть чем-то себя занять. К моменту, когда по экрану плывут титры, на телефон Марка поступает звонок. — Площадку придется менять, тут совсем пиздец, — без прелюдий сообщает Дима уставшим голосом, — Мне Илюха подкинул пару вариантов, мы с Иданом смотнемся, посмотрим, чё да как. Надеюсь, разберемся как-нибудь. — Хуево, — вздыхает Марк, — Но чё поделать, так бывает. Мы тебе нужны там? — Не, мы с Иданом все решим, — отмахивается Дима, — Если вдруг чё, позвоню, подгребете. Хотя вряд ли это потребуется. — Как скажешь. А запрет на выезд снимается, или как? — Если хуйни не натворите, то снимается. Марк, блять, я очень прошу, без сюрпризов, ладно? Иначе я совсем ебу дам с этими внезапными сподвижками. — Обещаем без сюрпризов. Ты звони, я на связи всегда. Помогу, чем смогу. — Лады, на трубе тогда. Дима сбрасывает первый, Марк откладывает телефон в сторону и обращается к ожидающим вердикта Назару и Андрею. — Есть две новости, — объявляет он, — Хорошая и плохая. С какой начать? — С плохой, — моментально отзывается Андрей, — Потом хорошей компенсируй нанесенный нашему эмоциональному состоянию вред. — С площадкой пиздец, — Марк виновато пожимает плечами, будто ответственность за произошедшее лежит на нем, добавляет, — Но у Димы есть другие варианты, так что концерту скорее всего быть. — А какая хорошая новость? — уточняет Назар, — Или наличие запасных вариантов и есть компенсация морального ущерба? — Не совсем, — уклончиво отвечает Марк, — Нам теперь разрешено покидать отель, так что мы можем прогуляться. Правда Дима попросил без неприятных сюрпризов, и я ему пообещал, что мы ниче не натворим. Как-то так. — Заебись, — Андрей мгновенно веселеет, захлопывая крышку своего ноута, — У меня есть предложение сгонять в Берёзовую рощу. Там какие-то гостевые домики, но меня больше интересуют озеро и лес. Можно фоток намутить, воздухом свежим заодно подышим. Че думаете? — А это идея, — кивает Назар, — Мне как раз в Инсту че-нибудь запилить надо. Далеко ехать? Разумеется, Марка никто, блять, не спрашивает, согласен ли он на очередную незапланированную фотосессию. Его оставляют без права голоса, вынуждают одеться потеплее, запихивают в броник, поскольку Витя соглашается съездить с ними, и вручают ему термос с чаем. И если поначалу Марк хочет повозмущаться хотя бы для вида, то вскоре забивает на это свое стремление и смиренно принимает свою участь. Назар на такую безропотность только улыбается. — Тебе понравится, — обещает он под активные поддакивания Андрея, — Я погуглил, там реально красиво. Не хуже, чем в Мурманске. — Белые ночи бонусом идут? — не без иронии уточняет Марк, — Или северное сияние, может? Ради чего мы вообще едем задницы морозить? — Там лес красивый, — вместо Назара отвечает Андрей, — Смешанный вроде как. И Высоковское озеро ещё, тоже симпатичное. В целом место ниче такое, есть на что посмотреть. Зимняя природа, все дела. — Я вас ненавижу, — вздыхает Марк, вызывая у парней смех, — И себя тоже за то, что соглашаюсь на такие вылазки. Заболеем — Дима нас прибьет. И, поверьте моему опыту, мне достанется больше всех. — Мы Маше расскажем, что он за тобой не усмотрел, — заявляет Назар, — Она его быстро на место поставит, увидишь. — И виноват будешь не ты, а Димон, — подхватывает Андрей, — Так что не вешай нос, иначе я сделаю тебе стремные фотки. Махнув на них рукой, Марк лезет в свой телефон, пока парни развлекают разговорами Витю. В телеге обнаруживается три сообщения от Димы о том, что они с Иданом едут смотреть ещё один клуб, финальный вариант обложки, скинутый Лией, и вопрос от Маши касательно самочувствия. Марк отвечает им всем: Диму оповещает о своем местонахождении и просит держать в курсе событий, Лию благодарит за помощь, Машу же заверяет, что все в порядке. Уже отправив сообщение последней, он вдруг вспоминает про свои анализы и открывает почту, надеясь, что док их просмотрел. И, да, от него висит непрочитанное письмо. Марк с замиранием сердца открывает его. Александр Михайлович Некрасов. Добрый день, Марк Вадимович. Я ознакомился с результатами ваших анализов и могу сделать вывод, что все показатели в норме. Если на протяжении последних дней не возникало приступов боли, то можно сказать, что вы вышли в полноценную ремиссию. Советую только обратить внимание на уровень гемоглобина, он у вас почему-то понижен. Нужно будет найти причину и, возможно, пропить курс железосодержащих препаратов. В целом же все в порядке, с чем я вас искренне поздравляю. Жду вас на заключительный прием в январе. С наступающим новым годом. Будьте здоровы! С уважением, Некрасов Александр Михайлович. Дочитав, Марк выдыхает с облегчением, блокирует мобилу и кидает взгляд на смеющегося вместе с Витей Назара. Господи, блять, все позади. Все это дерьмо с диагнозом и танцами на краю, со всей этой болью, кровью и плотью, со всеми страхами оказаться в могиле и тем самым сломать самых близких людей. Все. Позади. И теперь идти в новый день совсем нестрашно, потому что он точно не станет последним. Марк, наконец-то, действительно живёт, а не существует, с трудом представляя, что будет завтра. Будто почувствовав что-то, Назар поворачивается к нему, вопросительно изгибает бровь, уточняя беззвучно, в чем дело, и едва заметно касается плечом его плеча. Марк качает головой, намекая, что скажет позже, и улыбается, представляя реакцию на такую новость. На радостях можно и накатить, конечно, но отпраздновать это событие хочется немного иначе. Правда как именно, пока неясно. Впрочем, они найдут способ, с фантазией все же проблем вроде нет. Спустя какое-то время броник останавливается у ворот, отделяющих территорию, на которой расположены гостевые дома, все пассажиры вываливаются на улицу, следом выходит и Витя. Андрей ведёт их всех в противоположную от рекреационного комплекса сторону, орудуя навигатором, иногда отвлекается, чтобы сделать очередной снимок, и, в конце концов, останавливается у кромки леса. Марк вынужден признать — и правда красиво. Кроны деревьев, покрытые снегом, шевелятся на ветру, тут и березы с длинными ветвями, и величественные высокие сосны. Всюду белым-бело, будто людей нет за километр, и они первые, кто пришел сюда и оставит ненароком свой след на зимнем полотне. Чуть дальше озеро с деревянными причалами, на котором уже образовался лёд, и снова ни души. Тихо, холодно, чарующе. После гомона больших городов именно то, что нужно. — Ну как-то так, — первый подаёт голос Андрей, — Давайте сфоткаю вас. Зря приехали что ли? Назар, явно умеющий работать на камеру, вызывается первый поиграть в модель, встаёт между деревьев, накидывает на голову капюшон и активно позирует, пока Андрей ходит вокруг него с камерой. Марк следит за ними боковым зрением, наблюдает, как Витя, задрав голову, бормочет что-то себе под нос. Подмывает подойти и завести разговор, после вчерашнего хочется все прояснить, чтобы не было никакой неловкости в общении в дальнейшем, но Андрей не даёт этому произойти, зовёт ближе, чтобы сделать пару кадров, и просит вести себя естественно. Марк почти уверен — нихуя это не будет выглядеть органично, он все ещё стесняется камер, но правда старается, чтобы не портить кадры. Потом к нему присоединяется Назар, затем ещё и Витя, они зачем-то снимают видео для Димы с Иданом, после чего идут к озеру, но на лёд выйти не решаются. — Здесь не Сибирь, хрен поймёшь, нормально промерзло или нет, — говорит Назар, — Давайте не будем рисковать, мало ли. У меня нет желания вызывать МЧС, если кто-то провалится под лед. — Дело говоришь, — соглашается Витя, глядя на ледяную гладь озера, — Нынче холодов таких не было, всяко в центре лёд некрепкий. Так и потонуть можно. Ни с одним из них никто не спорит, потому, сделав ещё пару фотографий на берегу, они возвращаются к бронику. Когда выезжают обратно в отель, уже начинает смеркаться. — Круто получилось, — довольно заявляет Андрей, пересматривая полученный результат, — Даже обрабатывать почти не надо. Только блики от снега убрать, и можно выкладывать. Блин, вот не зря поехали, мне очень нравится. — Скинешь потом в телегу, ладно? — просит Назар, передавая Марку крышку от термоса с чаем, — Или на почту файлом, чтобы качество нормальное было. Я тебя даже в Инсте отмечу, если выложу что-то. — Да, скину, — кивает Андрей, убирая камеру в сумку, — Но не сегодня, я ещё посижу, подредактирую немного. Тебе же не горит? — Не, я подожду. Подписчики не умрут без новых фоток. После вылазки на улицу Марка немного клонит в сон, потому он выпивает предложенный чай, отдает крышку от термоса Назару и припадает башкой к его плечу. Готовясь было подремать, он прикрывает глаза и отключается от внешних раздражителей, но внезапно улавливает негромкий голос Вити, обращенный ко всем ним. — Мне бы это, в церковь заглянуть, — говорит он, — Свечку за упокой поставить надо, раз уж на кладбище не попаду никак. Составите компанию, или вас в отель отвезти? — Составим, конечно, — моментально отзывается Назар, осторожно уточняет, — А за кого ставить будете? — Брат, — коротко отвечает Витя, не отрывая взгляда от дороги, — Родной, Гришей звали. Уж тридцать восемь лет прошло, как не стало его. Да упокоит Господь его душу. Никому не хватает смелости полезть с расспросами, чтобы ненароком не разворошить пусть старую, но явно незажившую рану. Андрей погружается в свой телефон, Назар задумчиво смотрит в окно, а Марк бессмысленно пялится в потолок, не понимая, почему вдруг засвербило в груди. На самом деле он подозревает, что знает ответ, но признаваться в этом не хочет даже самому себе, потому вплоть до прибытия в Иваново отгоняет от себя все тяжелые мысли и старается думать о чем-то нейтральном. Исходя из каких-то личных целей, Витя выбирает церковь Казанской иконы Божией Матери, возле которой оставляет фургон и ведёт своих спутников внутрь. На входе он трижды крестится, после чего заходит в храм, бормоча себе под нос молитву. Марк, разумеется, идёт со всеми, но ему иррационально хочется сбежать, однако он успешно подавляет в себе это желание и старается держаться рядом с Назаром. Объяснить свою реакцию он не может даже самому себе. Минуя притвор, они следуют к алтарю, а оттуда к кануну, у которого Витя принимается читать другую молитву и ставит на горизонтальный подсвечник с распятием свечу, предварительно зажигая ее от уже горящей. Марк наблюдает за происходящим замыленным взглядом, от дыма у него немного слезятся глаза, а в носу щиплет от запаха мирра и елея, но он стоит, не двигаясь с места, и смотрит, как танцуют языки пламени. Он никогда не был особо верующим, его не приобщали к религии, но он все равно ощущает какое-то странное благоговение от нахождения в храме. Будто соприкосновение с чем-то необычным, с чем-то, что нельзя понять, потрогать и объяснить, только лишь почувствовать. Пропустить через себя, поверить, не ставя под сомнение, не ища доказательств или опровержений. Это что-то… Глубокое. Отзывающееся по неведомой причине. Скинув с себя наваждение, Марк вздыхает, отходит к алтарю и изучает иконостас. Прихожан в это время мало, до закрытия всего полчаса от силы, и это почему-то радует. Обстановка становится более камерной что ли, спокойной. Без толпы людей всегда легче, это Марк давно успел осознать. Он вздрагивает, когда рядом с ним встаёт бесшумно подошедший Витя, поддавшись порыву, тихо спрашивает. — Ваш брат. Он был младше или старше? — Старше на три года, — вздыхает Витя, — Восемнадцать ему было, как пришло время хоронить. Сестре, Надьке, десять тогда стукнуло, мне пятнадцать, в школе ещё учился. Пришел домой с уроков, а на кухне мать плачет и отец приму курит. Он у меня в доме никогда не дымил и никому не разрешал, а тут… Я как-то сразу смекнул, что чего-то случилось. Как сказали, так и земля ушла из-под ног. Не поверил сначала, думал, ошибка какая, да быть такого не может, чтобы Гришка сам себя… А нет, правдой оказалось. Пожить то не успел, а уже Богу душу отдал. Взгляд Вити становится стеклянным, в его глазах отражается игра пламени заженных свечей, и впечатления такое, будто мыслями он сейчас далеко, где-то в Мурманске, где в один день у пятнадцатилетнего подростка жизнь разделилась на до и после. По его лицу бежит тень горечи, он отгоняет ее, смаргивает и тихо продолжает. — Повесился брат мой. Ни записки ни оставил, ни телеграммы перед этим не отправил, ничего. Он в Петрозаводском училище числился, там и жил. Матери комендант общежития позвонил, как все случилось, приезжать сказал. Отец ее не пустил, она уж совсем от горя голову потеряла. Понимать вроде и понимала, а поверить не могла. Отец потому сам и уехал, пока я за матерью и Надькой смотрел, а вернулся и будто на десять лет постарел. Сдал сильно, смотреть было страшно. Одному Богу известно, как смог пережить горе такое. Витя достает из кармана брюк носовой платок, проводит им по лицу, протирает глаза и рот, хмурится. Следующие его слова звучат совсем печально. — Гришку отпевать напрочь отказывались, — говорит он с нескрываемой горечью, — Не принято у нас так, видите ли, грех большой. Будто грех этот все по жизни сделанное перечеркнул. Но один батюшка согласился на кладбище приехать, там и прочитал молитву за упокоение души раба Божьего Григория. Схоронили по-людски. Мать уж совсем себя от горя потеряла, похудела жутко, плакала постоянно. Надя ребенком ещё была, мало осознавала, чувствовала только, что случилось страшное. Отец тоже на глазах сдавал, хоть и в себе все держал, а я… Не понимал, наверное. С чего вдруг Гришка то, брат мой, жизнь так любящий, взял да повесился? Не случается такое на пустом месте, а причину я не знал, от того и мучался. Тогда к вере и пришел. Сам пришел, без родительского наставления. Душу успокоить не мог, вот в церкви и искал утешения. Не знаю, чего со мной было бы, если бы я к Богу не обратился. Но обошлось. И боль унялась со временем, и жизнь своим чередом пошла. Сейчас вот думаю иногда, что, может, жив бы был Гришка, если бы с Богом близок был. Может, и не случилось бы такого, если бы мы тогда рядом были. Он же ни в чем виноват не был. Юнцом же был ещё, испугался, смолчал, потому сам свой груз тащил. А тот его и сгубил. — Что вы имеете в виду? — севшим голосом спрашивает Марк, — Ну под грузом. Груз вины за что-то? — Не было никакой вины, — повторяет Витя, — Ничего худого Гришка не сделал никому. Связь он нашел, а истинным товарищ из училища оказался. Это сейчас люди проще относятся, дурного в этом не видят, а тогда иначе думали. Вот и Гришку за прокаженного считать стали, когда узнали о связи его. Он сам то никому ни слова, но такое скрыть сложно, как трава из-под двери закрытой выбилось. И люди жестокими оказались, осудили что его, что товарища. Не понимали будто, что не выбор это вовсе, а данность. Что Господь так решил, а против божьей воли сделать ничего нельзя. Сломали они Гришку злобой своей, взрастили боль в нем большую. А он выхода другого не придумал, кроме как Богу душу отдать. Сам не выдержал и другим ничего не сказал, не нашел места, где покой обрести. Коли в дом родительский бы вернулся, его бы приняли да утешили, одного бы не оставили точно. Но не решился он, во тьме людской потерялся. Может, хоть теперь уже от боли земной избавиться смог, обрёл покой для души своей. Марк не находит слов для ответа, ощущая, как в горле затягивается тугой ком, мешающий свободно дышать. Его история, его путь сильно отличаются от того, что произошло с Гришей, но есть кое-что общее — боль. От непринятия, от отвержения, от глухого одиночества. Марку, конечно, повезло больше, его вытащили из омута, не дали коснуться дна и умереть, а вот брату Вити помочь не успели. Да и как там можно было помочь, если он сам молчал и никому ничего не говорил? Одному нести такой груз, наверное, было действительно тяжело, вот он и наложил на себя руки. Хотя мог бы прийти к семье, поделиться с ними, найти в их лице поддержку, пережить этот кризис. Но вместо этого выбрал смерть. Осуждать за такое нельзя, никто ведь понятия не имеет, какая боль жила в человеке и как он с нею справлялся, просто… Горько как-то от осознания, что мнение чужих по сути людей так сильно повлияло на ситуацию. Даже страшно в какой-то степени. Хотя нет, нихуя. Страшно Марку становится не только от этого, а от всполоха воспоминаний, что пытаются теперь вылезти из его личного ящика Пандоры. Он зажмуривается, упорно отгоняя их от себя, открывает глаза. Все прошло. Он больше не там и больше никогда не посмеет довести себя до такого отчаяния. Он больше ни за что на свете не позволит себе выбрать такой путь. — Я очень соболезную вашей утрате, — Марк вскидывает взгляд на Витю, смотрит с искренним сожалением, — Это очень страшно, когда близкие умирают. А когда по собственной воле, страшнее вдвойне. Но я рад, что вы смогли найти утешение в вере. Наверное, это было самое правильное решение — утихомирить боль в молитве. Я бы наверняка поступил иначе. — Ты хороший парень, Марк, — заявляет вдруг Витя с непрочной улыбкой, — Света в тебе много, видно это. Думается мне, что этот свет бы тебя и вывел из тьмы, случись несчастье какое. Может, и не через веру, но через доброту душевную. Я много чего видел в жизни, много людей разных встречал. И такие, как ты, никогда зла не делали и боль свою в жесткость не превращали. Потому что главное умели — любить. И ты умеешь, от того и тебя любят. И одного с горем никогда не оставят. Марку нечего сказать, он все заготовленные слова теряет на ходу, потому молча пожимает плечами, повернув голову в сторону. Любить он умеет, но эта его любовь и становилась всегда источником самой большой и губительной боли. Потому что потеря — и все, пути назад нет. Нет веры в то, что когда-то станет легче, нет надежды, что отпустит и перестанет уничтожать изнутри. Если бы не друзья, то от него бы не осталось ничего. Черта между двумя датами, кусок холодного мрамора и портрет в рамке с черной лентой. А ещё пресловутое «покойся с миром», хотя этот самый мир и довел до точки невозврата. Или даже не мир — люди в нем. Жестокие, холодные, покидающие его из раза в раз. Самые дорогие и при этом бесконечно далёкие. Чужие теперь уже, но тогда… Неважно. Витя прав отчасти — Марка никто и никогда не оставит одного даже с самыми страшными событиями в жизни. У него теперь уже всегда будут те, кто подставит плечо, помогут, спасут, поставят на ноги, ещё и пинка под зад дадут и заставят идти дальше. И вот это ценно, а не воспоминания о собственной слабости и грязи прошлого. Вот это имеет значение, а все остальное — к черту. — А можно спросить? — уточняет Марк, получив кивок, продолжает, — Вы сказали, что никто не был в курсе, почему ваш брат так поступил. Откуда тогда вы знаете про связь? — Годков через пять товарищ его из училища рассказал мне все, — отвечает Витя, — Я в Петрозаводск по работе одной поехал, шел по городу, а меня кто-то хвать за плечо и лицом развернул. Друг Гришкин признал меня, мы похожи были сильно. Ну разговорились чего-то, а он мне так и так, связь была у брата твоего. Извинился, что раньше не сказал, побоялся, видать. А я… А что я? Болеть не перестало, но я уж смирился с утратой, отпустил Гришку. Послушал, поблагодарил да пошел в храм свечку поставить. Родителям и Надьке говорить не стал. — Почему? — Ворошить нельзя было, — объясняет Витя, — Ни тогда, ни сейчас. Они б себя винить стали. Что не углядели, что не помогли, что не защитили дитя свое. А такой груз, он тяжёлый очень. Сломать может. Может, и неправильно это, что я смолчал, но я сберечь хотел их. Не всегда в правде утешение можно найти, порою только боль в ней и кроется. А боли семье моей хватило. Пусть уж затихнет она, чем ещё крепче станет. Так я думал. — Ложь во благо, получается? — Ну можно и так сказать. Марк коротко кивает, выражая согласие, вздыхает. Ему иррационально тревожно от услышанной истории и при этом как-то спокойно от осознания, что люди справились. Что выстояли этот шторм, пережили страшное горе и пошли дальше. Понятно, что боль никуда не делась, но сила ее уменьшилась, перестала быть разрушительной. И именно тот факт, что с этой раной можно двигаться вперёд и смотреть в новый день, немного утешает. Приносит веру — даже после самых страшных моментов наступают времена потише, и душа исцеляется от прошлых потрясений. — Человеку человек нужен, — важно изрекает Витя, — Всегда. И в горести, и в радости. Свой человек, сердцу дорогой. И тут уж неважно, истинный он или нет, мужчина ли, женщина, старый, молодой. Главное, чтобы душа лежала к нему, а все остальное приложится. — Даже если люди будут осуждать? — Они права на это не имеют никакого, но даже коли судить начинают, то нельзя из-за этого человека своего терять. Одному в этом мире оставаться не надо. Никому. Марку кажется, что эти слова звучат как комментарий к вчерашней ситуации, потому он улыбается одними уголками губ, будто намекая, что понял суть, и выдыхает с облегчением. Витя кивает чему-то своему, крестится ещё раз у иконостаса и говорит, что можно и ехать. Они идут к выходу, по пути цепляя Андрея и Назара, последний тихо уточняет у Марка, все ли в порядке, получает в ответ заверения, что все в норме. Все вместе они идут в ближайший рестик, чтобы поужинать, уже там Марк чекает телегу и узнает, что у Димы получилось только сейчас разобраться с площадкой и концерту завтра быть, потому они с Иданом скоро приедут. В голове возникает мысль. Марк: Купите водки по-братски. Я потом объясню. 19:22 Дима: Купим 19:24 В очередной раз убедившись, что его окружают самые понимающие люди, Марк блокирует мобилу и возвращает свое внимание к ужину. Витя с Назаром о чем-то тихо говорят, последний то и дело улыбается, копаясь вилкой в тарелке, и время от времени смеётся. Тревога, вызванная походом в церковь, стихает. В отеле их встречает Дима, он протягивает бутылку водки Марку и допытывает, в чем дело, тот объясняет, что Вите надо помянуть брата, и вопросы отпадают сами по себе. Остаётся один, не будет ли слишком бестактно предлагать пить в такой момент, но Марк решает, что разберётся с этим по ходу дела, и в компании парней заявляется в крайний номер на этаже. Витя открывает дверь спустя пару секунд, смотрит немного растерянно, а заметив, с чем к нему пришли, мягко усмехается. — Ну заходите, раз уж пришли, — говорит он, пропуская своих гостей внутрь, — Помянем по-людски. Они не накидываются, вовсе нет. Выпивают немного, не чокаясь и не закусывая, в один стакан наливают до середины и оставляют его нетронутым. Марк знать не знает, почему в России именно такие традиции, но соблюдает их чисто из уважения. Витя же заметно расслабляется, даже берется шутить и рассказывать истории из своей молодости о том, как добивался расположения своей жены. Назар в ответ делится своим опытом вытаптывания сердечек на снегу посреди ночи, Дима вспоминает, как угнал отцовскую машину, чтобы покатать на ней Машу. К ночи, уже разморенные водкой и уставшие от количества событий за день, они разбредаются по своим номерам. У двери Витя задерживает Марка, крепко обнимает его, хлопнув по плечу, и тепло улыбается ему. — Спасибо. Марк кивает в ответ, не считая нужным спрашивать, за что его благодарят, догоняет ожидающего в коридоре Назара и вместе с ним идёт в свой номер. Там он падает на кровать, чувствуя себя отчего-то смертельно уставшим, раскидывает руки в стороны и устремляет взгляд в потолок. Назар осторожно опускается рядом. — Ты в порядке? — уточняет он. — В полном, — отзывается Марк, и ему кажется, что он сейчас даже не врёт, — Просто… Много всего что ли. Насыщенно как-то. — Понимаю, — Назар вздыхает, убирает с его лица прядь волос, — Внезапно все это. Я, конечно, понимал, что у Вити была непростая жизнь, но похоронить родного брата… Это тяжело. Даже не знаю, что бы я делал в такой ситуации. Забухал бы, наверное. — У всех свои методы утешения, — пожимает плечами Марк, прикрыв глаза, — Кто-то уходит в деструктив, Витя вот в веру ударился. Хороший так-то способ, безопасный. Ну если без фанатизма подходить к вопросу. — Согласен. Замолкнув, Назар скидывает с себя худак и ложится рядом, обнимая Марка за живот. Тот перекатывается ближе, сжимает руки на чужой спине и выдыхает с облегчением. Эмоций за день и правда было получено немало, не все из них положительные, но один урок в очередной раз усвоен — своего человека отпускать нельзя. Как нельзя оставаться одному и поддаваться слабостям, выбирая путь, что заставит страдать самых близких людей. Смерть неизбежна, она рано или поздно придет за каждым, но отнимать у себя жизнь самому непозволительно, потому что уходя можно ненароком сломать других. И этим самым другим потом до конца своих дней хранить в себе боль из-за выбора, который делать все же не стоило.

***

Марку снова снится Лондон. Снова. Он просыпается в знакомой хате — вокруг ни души, за окном ни то вечер, ни то ночь, на полу валяются пустая бутылка из-под шнапса, зажигалка и мобила. Рука тянется к телефону, экран блокировки ослепляет и оповещает, что время почти семь. Три пропущенных от Димы, в два раза больше от Маши, примерно столько же от остальных пацанов. Интересует не это, интересуют сообщения. Марк лезет в мессенджер, находит нужный диалог. Что и требовалось доказать, Мартин съебался на тусу и приедет только в пятницу. Бля, а какой сейчас день недели? Вроде среда. Хотя похуй, разницы никакой. Со вздохом Марк поднимается с продавленного дивана, на дрожащих ногах ползет в ванную. Голова гудит дико, наверное, не стоило миксовать порошок с бухлом. С кем он был то вообще? Наверное, с Мартином, либо с Питом, кто-то из них всяко дотащил сюда и выкинул отсыпаться. За это спасибо — снова светить болтами перед Димой хуевая идея, он и пизды дать может. Хотя и это уже неважно, толку то от этих нотаций нет никакого, а до рукоприкладств не дошло. Пока. Наверное, и физическое воздействие не за горами, раз уж разговоры не работают. Собрав волю в кулак, Марк идёт отлить, умывается холодной водой с привкусом хлорки, на собственное отражение в грязном зеркале старается не смотреть. У него вроде оставалась трава, есть вариант раскумариться маленько, может, попустит. С другой стороны, лучше закинуться стимуляторами, где-то завалялось пару колес, выпить чего-нибудь и лечь спать. По-хорошему надо дать знать Диме, что жив и почти здоров, но это подождёт. Сил на диалог в данную секунду нет. На кухне Марк обнаруживает початую бутылку вискаря и пачку Лаки Страйк, находка радует и предоставляет возможность никуда не выходить. Съебаться, конечно, придется, если Мартин вернётся с очередной девчонкой, то койку надо будет освободить, но до пятницы время есть. Сколько именно — вопрос, Марк хочет было проверить, только вот телефон остался в спальне. Ладно, хуй с ним. Не сегодня точно, так и нет смысла париться. Он наливает бурбон в относительно чистый стакан, долго курит в окно. На улице кипит жизнь — люди снуют туда-сюда, шайка детей носится по двору, где-то лают собаки. Марк оставляет форточку открытой, чтобы хоть немного проветрить квартиру, и возвращается на диван с бутылкой и стаканом. Желание дунуть стихает на время, становится не до того. Правда таблетку одну он все же принимает, та неприятно шипит на языке, а после уходит вниз по пищеводу в желудок. Скоро должна подействовать, надо немного подождать. Воспаленный взгляд устремляется в потолок, на котором от влажности потрескалась краска. Марк бессмысленно пялится в пустоту и отчего-то думает, что вся его жизнь давно перестала ею быть и напоминает больше бесполезное существование. Он не помнит последние пару дней, крайняя вспышка в голове, как Мартин подливал в стакан шнапс, а дальше сплошные шумовые волны и белые пятна. Вроде были люди и какие-то девчонки, косяк тоже шел из руки в руки, а ещё вроде был Дима, но это могло и привидиться. Интересно, а нахуя он продолжает всюду таскаться следом и вытаскивать из стратфордских дыр, хотя давно бы мог уже забить и не париться? Марк не знает. На некоторые вопросы он, наверное, никогда не найдет ответа. Как например, почему в вот такие моменты, когда он остаётся один на один со своими мыслями, боль снова становится основополагающей и отказывается покидать его хотя бы не долю секунды? Сколько должно утечь воды, чтобы дыра в груди затянулась и оставила после себя уродливый шрам? Есть ли вообще срок годности у этого отчаяния? Есть ли вообще в этом мире хоть что-то, к чему Марк прикоснулся и не сломал? Наверное, нет. Телефон, брошенный на пол, вибрирует, давая знать, что кто-то жаждет разговора. Поднимать трубку — опасно, не поднимать — чревато, и это снова какой-то выбор без выбора, потому Марк решает, что на вечер отдаст себя воле случая. Пусть главную роль сегодня играет рандом. Скажем, если собеседник на том конце провода попытается дозвониться трижды, то на четвертый раз можно будет ответить. Если сдастся после двух, то пусть идёт к черту. Ничего личного, только математика мудацкого поведения. Звонящий, однако, оказывается настойчив, даже после трёх пропущенных продолжает набирать номер и ждать отклика. Марк, уже давший себе обещание, выпивает остатки виски из стакана, делает ещё пару глотков из горла и наклоняется за мобилой. Кнопка сбоку, и пальцы нерешительно зависают над экраном, когда глаза, наконец, видят, какой сегодня день. Только не это. Только, блять, не это. Марк вздыхает, выбрасывает телефон куда-то на диван, жмурится. Он совсем забыл, потерял себя в веренице вечно пьяных дней, а теперь вдруг вспомнил, и от этого ком в груди затягивается туже. Мобила все вибрирует, но сейчас на это насрать, похуй вообще, кто там — Дима, Маша или Идан, или все и сразу, какая разница? Они все живые, земные, а день сегодня принадлежит той, чье тело давно уже остыло в земле. Возможно, его сожрали черви. Прошел год с той аварии. Год, как стрелка ее таймера на стопе, и перезапуск невозможен. Марк с нажимом трёт лицо, снова прикладывается к бутылке, дрожащими руками прикуривает сигарету прямо в спальне. Похуй, Мартин все равно не заметит, что в квартире дымили, он все чаще приходит угашенный или бухой в хлам, ему насрать, что происходит вокруг. Главное, чтобы толкать не бросил, иначе придется искать товар у других, а это не слишком удобно. Не, найти несложно, вообще хуйня вопрос, каждый второй в Плейстоу может подогнать дозу. Просто качество сомнительное, да и на коннект с такими людьми идти особо не хочется. С Мартином хотя бы общаться не так противно, да и перекантоваться у него день-другой можно. Сплошные, сука, плюсы. Телефон затихает на какое-то время, затем вновь подаёт признаки жизни. Марк игнорирует все попытки связаться с ним, бросает бычок в пустой стакан, накрывает глаза сгибом локтя. Блять, паршиво то как, и вкинуться вроде хочется, но в таком состоянии приход будет явно неудачным. Наверное, лучше нахуяриться до отключки, а завтра, как этот ебаный день пройдет, все станет, как прежде. Стабильно хуево. Интересно, а легче то будет хоть когда-то? Если бы Марку кто-нибудь сказал бы, что такого-то числа такого-то года его перестанет так штормить, он бы поверил, не раздумывая, и, возможно, даже бы постарался ускорить этот процесс. Сейчас же он только неминуемо приближает себя к точке невозврата и, видит Бог, если он существует, когда-то все ходы отступления будут перекрыты. С некоторым ужасом Марк вдруг осознает, что наступит момент, когда его перестанет брать, и бежать будет некуда. Совсем. Абсолютно. И что тогда? К чему ещё он обратится в поисках если не исцеления, то хотя бы утешения? Забытье помогает все меньше, ненадолго, хреново, но все же помогает, только вот это не панацея, работать вечно не будет. Придется искать другой выход, и страшно представить, какой именно. Алкоголь уже нужен только чтобы перебиться, доза же с каждым разом становится все больше, про стимуляторы и говорить нечего — Марк уже не помнит, когда в последний раз начинал свой день без них. Как не помнит, когда в последний раз видел Машу, Идана и парней из Грин Парка. И маму. А ещё брата. Блять, может, съездить домой? Хотя бы на часок, провести время с Даней, узнать, как у него дела в школе. Хотя не, в пизду. Мама опять устроит истерику и раздует скандал, того гляди, вместо слов начнет швыряться чем-то ещё. Даню ещё напугает, было же уже такое. Лучше в другой раз, когда Марк будет хотя бы на отходах, но не бухой. Только вот когда? Знал бы он сам. Он вообще ничего не знает уже. Не знает, когда из пробоины в груди исчезнет этот яд, что отравляет ему жизнь, не знает, как долго его тело ещё будет функционировать с учётом всех этих марафонов, не знает, что будет завтра и будет ли это завтра в принципе. Уготован ли ему новый день, или этой ночью он умрет? А если и умрет, то что тогда? Наверное, Дима сильно расстроится. И Маша тоже. Да всем друзьям скорее всего будет не очень-то и заебись, но, возможно, они это переживут. Отплачут свое, пострадают и пойдут дальше. За Даню страхово, он ребенок ещё, но когда вырастет все поймет и решит, что брат его был отпетым нарколыгой, у которого за душой нихуя. Так-то это недалеко от правды, образ жизни Марка оставляет желать лучшего, но он почему-то не хочет, чтобы Даня в будущем считал его за пропащего. Хотя ничего и не поделать ведь, мама всяко все преподнесет в негативном свете. И в реалистичном, чего уж греха таить. И все же, что будет, если Марк умрет? Скажем, сердце не выдержит больше, этой ночью он заснет и больше не проснется. Что будет дальше? Если Бог в самом деле есть, то, наверное, ад. Котлы, черти, Сатана во главе всей этой вакханалии. А вдруг ад представляет собой нечто другое, а не то, что описано в библии? Вдруг он персональный, для каждого свой? Каким будет ад Марка? Впрочем, ему и представлять не нужно, он в нем уже живет. Изменится место действий, в остальном же все тоже самое. Перманентная боль, холод, глухое одиночество и пустота. Звенящая, блять, всепоглощающая, ледяная. Из которой нет ни сил, ни возможности вылезти. Из которой выхода нет в принципе. А ещё в аду будет она. Нет, не она, она как раз скорее всего в раю, потому что не заслужила места в преисподней. Будет ее образ — чистый, светлый и недосягаемый. Или, наоборот, она будет являться из раза в раз разбитая, сломанная, опустошенная и вытягивать из Марка остатки жизни. Как в том приходе, когда ее тонкие пальцы сжимались на его горле, а он не сопротивлялся и ждал, пока она добьет его. Он надеялся, что у нее это получится, и тогда все то, что уничтожает его изо дня в день, исчезнет. Исчезнет он сам, и больно уже не будет. Тогда его нашел Дима, увез к себе, не сказав ни слова, отходил, запер дома и уехал. На следующий день Марк сбежал через пожарную лестницу и оформил ещё дорогу. Ему хотелось снова увидеть ее, даже если она бы забрала его с собой на тот свет. Он вдруг понимает, что ему срочно нужно снова взглянуть на нее. Не на ненастоящую, созданную искаженным сознанием, а реальную, живую. Это невозможно, потому что на кладбище он не сунется ни за что, но у него есть один вариант. Раз уж Марк не может быть рядом с ней, он может приблизиться к ней через других. Ее сестра ведь так похожа на нее, так можно и обмануться разок, представив, что это один и тот же человек. Отыскав свой телефон, он лезет в контакты и листает их, пытаясь вспомнить, а есть ли у него вообще нужный номер. Наверное, звонить сегодня идея не из лучших, все же не ему одному этот день несёт скорбь, но он должен хотя бы попытаться. Терять уже нечего. В голову, измученную и больную, ввинчивается мысль. Если она возьмёт трубку и согласится на встречу, если он эту самую встречу осилит и взглянет на нее без риска уйти на дно, то он начнет заново. Завяжет с дерьмом, переберется к Диме, обрубит все связи с Мартином, Питом и остальными пропащими и будет жить, как нормально человек. Друзья ему точно помогут, сделают так, чтобы у него не было шанса соскочить и сорваться, да и он сам приложит некоторые усилия, чтобы прекратить. Возможно, даже пройдет лечение. Возможно, даже восстановит общение с семьёй. Возможно, даже вернётся к музыке. Все зависит от нее. Если она ему ответит, то он все изменит и исправит. Он сойдёт с этой кривой дорожки, но напоследок ему нужно ее увидеть. Сегодня, в этот день. Взглянуть в родные и одновременно чужие глаза и найти в них хоть что-то, что вселит в него надежду. Одна попытка. Он должен попробовать. Найдя номер, Марк жмёт на кнопку вызова и прикладывает мобилу к уху. Идут гудки, бесконечные механические гудки, и с каждым новым вера в то, что все получится, иссякает. Он ждёт, он так отчаянно ждёт ее ответа, что даже не замечает, как звонок прерывается писком автоответчика. — Привет. Простите, что не взяла трубку, возможно, я сейчас спасаю мир, поэтому немного занята. Если в моем плотном графике тайного супергероя найдется время, то я обязательно перезвоню. Хорошего дня, не добавляйте мне работы. Пока-пока. Марк сбрасывает, так ничего и не сказав, накрывает лицо ладонями. Не выйдет. У него ничего, сука, не выйдет, потому что все, он уже упал в открытое море, и огромная волна уже нависла над ним, готовясь утащить на дно. Пути назад нет с того самого момента, как Мирон глухим от шока голосом сказал «у меня дурные вести, Марик». Дальше дорога была вымощена исключительно в ад, и в этому аду Марк сгорит дотла, оставив после себя одну только грязь. Он вздрагивает, ощущая, как под кожей растекается синтетическое тепло, садится, свесив ноги на пол, тянется к бутылке. Похуй, сейчас он нажрется до невменоза, чтобы ни одной мысли в голове не осталось, и вырубится к чертям. Если уж ему не станет легче естественным образом, то он потеряет связь с реальностью, что делает ему только хуже. Нет мира вокруг — нет его самого. А то, чего не существует, страдать не может. Вискарь улетает быстро, Марк идёт на кухню, находит в холодильнике закрытую бутылку водки, открывает ее. Осилит ли всю? Да неважно в общем-то, сколько влезет, столько и выпьет. Хорошо, что не ел ничего, если и вывернет, то только алкоголем. Лишь бы таблетка не вышла, холода Марк не вынесет точно. Телефон его все продолжает мигать в режиме нон-стоп, он понятия не имеет, кто так отчаянно хочет до него добраться, ему даже плевать. Потому он включает беззвучный режим, выбивает ещё сигарету и, взобравшись на подоконник на кухне, курит в форточку. На улице смеркается. Скоро во дворе начнутся грязные делишки, но сегодня Марк будет только лишь сторонним наблюдателем, а не участником и соучастником. Такой расклад ему больше по душе, но справедливости ради, иногда схлопотать по роже полезно. Рабочий метод отвлечения. Когда бутылка на треть пустеет, подкрадывается истерика. Это уже даже не удивляет, на отходах эмоции скачут, но на этот раз все немного иначе. Марка душит не хуевое физическое состояние, хоть и оно играет свою роль. Его кроет по-другому. Подкожно. Внутривенно. Внутричерепно. Экспрессы боли мчатся по ребрам на станцию между четвёртым и пятым, мчатся и мчатся, и он все думает, сколько можно, блять. Сколько ещё ему нужно сожрать, занюхать и выпить, чтобы появилось хотя бы призрачно чувство облегчения? Скольким близким людям он должен сделать больно, чтобы ему перестало быть? Сколько? Марк не в курсе. Он сползает с подоконника на пол, чуть не опрокинув бутылку, прижимает колени к груди и роняет на них бедовую свою голову. Из груди вырывается всхлип, за ним идут бесконтрольные рыдания, и они не хотят стихать, как Марк не хочет успокаиваться. Он любит ее, черт, он безумно сильно любит ее до сих пор, он безумно сильно скучает по ней, и он бы отдал все на свете, даже собственную никчемную душу, чтобы хоть раз увидеть ее и прикоснуться к ней. Будь она сейчас жива, даже если бы не была рядом с ним, он бы не думал о том, а уготован ли ему новый день. Он бы смотрел на нее со стороны и писал бы самые лиричные песни, каждую из них втайне посвящая ей одной. Он бы сделал все, чтобы она вернулась к нему, улыбалась ему, кружилась в своих цветастых платьях и смеялась так звонко, что от этого звука сердце бы замирало в груди. Он бы снова сказал ей, как сильно он ее любит, и никогда, блять, никогда бы больше не отпустил. Но ее нет. Нет и больше не будет, ее год назад не стало, и взгляд ее навсегда потух. И Марку влачить свое существование, прекрасно зная это и не имея даже шанса все изменить. Не имея даже призрачной надежды ещё хоть раз притронуться к ее свету. Он откладывает бутылку на пол, поднимается и, опираясь о стену, тащится в ванную. Холодная вода немного протрезвляет, самую малость, помогая смыть с себя шлейф истерики. Марк умывается, выключает кран и вскидывает голову, невольно вздрагивая, увидев свое отражение в зеркале. Вид кошмарный — капилляры полопались, под глазами засели глубокие тени, лицо осунулось и стало бледным. На шее старые засосы, Марк в душе не ебет, откуда они у него, морщится от отвращения к самому себе. И вот ради этого ничтожества Дима, Маша и остальные рвут жопу? Не человека даже — оболочки, фантика, обертки. Под которой нихуя, под которой только отчаяние, страх и пустота. Марк же пустой, блять, пустой, как бутылка из-под шнапса в спальне. В нем не осталось ничего, за что стоит цепляться, ничего, во что ещё можно верить. Он сам все похоронил. Вместе с ней и закопал в земле. Так, может, и нет смысла продолжать весь этот цирк? Ее Марк не вернёт и время тоже не отмотает назад, значит, можно уже поставить точку в этой истории с хуевым началом и не менее хуевым концом. Много ему что ли надо? Травой, конечно, тут не получится никак, но если сожрать колес пять, а то и шесть, то интоксикация обеспечена. Возможно, его найдут ещё до того, как тело разбухнет и начнет гнить. Хотя нет, плохой вариант. Если до него доберутся быстро, что исключать не стоит, то могут и откачать, а потом спрячут в дурку. Это не лучший расклад, проще уж сдохнуть, чем оказаться в жёлтом домике. Нужен более эффективный метод. Взгляд рыщет по ванной, натыкается случайно на набор лезвий на полке. Шестерёнки в голове Марка крутятся с дикой скоростью, он не успевает додумать, достает из упаковки одно и прижимает указательный палец подушечкой к острому краю. Кровь брызгает мгновенно. Что ж, это уже лучше. Быстро, почти безболезненно. Приляжет отдохнуть, считай, даже не почувствует. Возможно, очнётся, а она уже будет рядом. Решимости от этой мысли прибавляется. Марк опускается на бортик ванной, поразмыслив, садится в нее целиком. У него нет никакого представления, а как правильно, но как-то насрать, уж эту задачу он осилит. Пару раз провести поглубже, делов то. Он где-то читал, что если резать не поперек, а вдоль, то зашить будет почти невозможно. Эта мысль почему-то отзывается свербящим чувством в груди, но Марк отмахивается от него и, вытянув правую руку, прицеливается. Уже поднеся лезвие к запястью, он замирает, вспомнив про друзей. Блять, Дима же, когда узнает, наверное, охуеет от жизни, а Маша почти наверняка будет рыдать в истерике. Идан скорее всего тоже грузанется, Мирон всяко слетит с катушек и укатится в депрессию, а Порчи — в алкоголизм. Парни из Грин Парка начнут синячить, Леша может и к чему потяжелее прибегнуть. А Даня? Сейчас не поймет, но потом, когда станет старше? Что он будет думать об этом? Что он будет чувствовать? А мама? Поплачет немного. Отец? Этот, наверное, даже на могилу не придет, ему насрать. Хотя это взаимно, чего уж там. Блять, нет, неважно. Они все переживут, вынесут этот пиздец и пойдут дальше, они достаточно сильные, чтобы выстоять, Марк не сомневается. Он причинит им боль, но вместе с тем облегчит им жизнь и перестанет быть для них грузом и обузой. Вероятно они его не поймут никогда, но хотя бы простят когда-то. В это ему очень хочется верить. Прикрыв глаза, он прикладывает лезвие чуть выше запястья и проводит им по коже. Он не видит, что происходит, но чувствует резкую боль, что мгновенно стихает, а ещё металлический запах крови, ударивший в нос. Это… Не так сложно, оказывается. Неприятно, но терпимо. Как закончит, станет легче. За первым порезом идёт второй, Марка пробивает на дрожь, но он все равно продолжает, вгоняя лезвие глубже. Вот так, чтобы достать до основания, до костей, блять. Физическая боль на мгновение глушит душевную, и тяжесть в груди куда-то исчезает, хоть и дышать легче не становится. Но Марк не останавливается, он упрямо кромсает свою руку, не особо понимая, когда будет достаточно, лишь желая поскорее прекратить. В один момент лезвие само падает из пальцев, и он снова опускает веки, ожидая чего-то, сам не зная, чего именно. На дно ванной с волос капает вода, и этот звук даже не раздражает. Все становится таким… Странным. Нереальным что ли, расплывчатым немного. Голова кружится дико, и во рту сохнет. Будто приход какой. Почти знакомые ощущения. О чем люди думают перед смертью? Наверное, смотря, какая ситуация. Кто-то молится, кто-то прощается мысленно с близкими, кто-то просит прощения. Кто-то вспоминает все те мгновения, которые наполняли жизнь смыслом. Кто-то, наверное, жалеет о том, что все оборвется с минуты на минуты. Это как история того выжившего чувака, что прыгнул с моста. Как он там сказал? Пока летишь в воду, понимаешь вдруг, что все можно исправить. Марк усмехается себе под нос. Нет, нихуя нельзя исправить. Не в его положении точно. Он откидывает голову назад, ощущая дикую слабость во всем теле, зажмуривается. Он чуточку… Устал. Ему нужно немного поспать. А ещё позвонить Диме, тот же переживает сильно. Но позже. Как-нибудь потом. Мир рассыпается и исчезает, у Марка такое впечатление, будто сам себе он больше не принадлежит. Вокруг какой-то вакуум, темнота и тишина, не единого звука, вообще ничего. Почему так? И что будет дальше? А дальше — пиздец. Потому что он слышит голос. Ее голос. — Марк, — шепотом зовёт его она, — Марк, милый, остановись. — Что? — он хрипит, он не видит ее, не видит ничего, и от этого хочется кричать, но сил говорить громче нет, — Черт, где ты? Ты здесь? — Марк, остановись, пожалуйста. Остановись. Он делает рывок в пространстве, надеясь найти ее на ощупь, но у него ничего не получается. Его покачивает, словно на волнах, но он намерен любой ценой прикоснуться к ней. Даже ценой своей жизни. — Не надо, я прошу тебя, — будто читая его мысли, говорит она, — Приди в себя. Ты важен и нужен, помнишь? Ты помнишь? — Помню, — на автомате отзывается Марк, — Но… — Нет никаких но. Вставай. Тебе нужна помощь. — Мне… — Помощь. Иди за помощью. Ещё рано. Пожалуйста, Марк. Я прошу тебя. Кивнув, Марк будто бы обещает ей, что выполнит все, о чем она только попросит, лишь бы она больше не уходила. Он открывает глаза, и его ослепляет резкий металлический свет от лампочки, подвешенной к потолку. Ванная, чужая грязная хата, почти ночь. Ее тут нет и быть не может. Но ее голос… Что происходит? Он опускает голову и только в эту секунду видит свою исполосованную руку. Всюду кровь — на джинсах, на бортике, на плитке, на лезвии и на его пальцах. Эта кровь его? Эта кровь его. — Блять, — Марк смаргивает наваждение, судорожно вздыхает, — Блять, блять, блять! Что он сделал, сука, что он натворил? Сколько у него времени? У него ещё есть время или уже все? Нет, Господи, нет, так нельзя. Если он сейчас умрет, то он сломает всех своих близких, сломает и сделает с ними то же, что сделали с ним. Они не заслужили этого. Они не должны тащить за собой груз вины за его опрометчиво сделанный выбор. Он не допустит этого. Марк кое-как вылезает из ванной, то и дело рискуя потерять равновесие, срывает с вешалки полотенце и прижимает его к руке. Опустившись на пол, он отчаянно думает, как быть дальше. Вроде нужна тугая повязка и лёд, чтобы приостановить циркуляцию крови, а ещё экстренная помощь. Но сюда нельзя вызывать, в хату могут заявиться копы и найти что-то, за что и Марк, и Мартин уедут по этапу. Конечно, получение ордера на обыск займет какое-то время, но риск все равно не оправдан. Значит, придется ехать самому. Где тут ближайшая больница? Свободной рукой Марк достает из кармана телефон, открывает карту города. Ага, Newham University Hospital, всего в десяти минутах езды. Если выйти со двора, то всяко получится поймать тачку, что подбросит до нужного адреса. Где паспорт? Был вроде в куртке, куртка вроде на вешалке в коридоре. Теперь надо встать. Встать и пойти за помощью. Но встать не получается. Марк запоздало понимает, что самому ему не справиться. Ему нужен кто-то, кто довезёт его до больницы, чтобы там все зашили. Кто-то, кто будет представлять его интересы и не позволит упечь в дурку. Кто-то, кому можно довериться. Кто? Палец закрывает карты на экране мобилы, открывает телефонную книгу, зависает в нерешительности над списком номеров. А затем жмёт на тот, что принадлежит человеку, к которому именно сейчас не так страшно обратиться. Пару секунд идут гудки, трубку на том конце провода поднимают, и Марк без предисловий просит. — Отвези меня в больницу. Это срочно. — Адрес, — коротко отвечает Идан. — Сейчас скину. Никому не говори, я потом все объясню. — Понял. Скоро буду. Марк сбрасывает звонок, отправляет сообщением адрес и опускает отяжелевшие веки. Нужно подождать. Идан успеет, обязательно успеет. И все будет в порядке. Когда-то обязательно будет. Она, наверное, все же права — ещё рано. Пока ещё рано.

***

Марк просыпается от того, что ему не хватает воздуха. Он рывком садится на кровати, открывает рот в немом крике и заходится кашлем, что царапает ему горло. По лицу текут слезы ни то от тупой и плоской боли в груди, ни то от накатывающей истерики, он не знает. У него перед глазами так и стоит картинка чужой грязной хаты, лезвия на дне ванной и пропитанного кровью полотенца. И запах, запах металла и водки, отчаяния, смерти, ошибки. Запах того, от чего он так отчаянно бежит все эти годы. Неужели он вернулся обратно? Неужели это был не сон? И он снова там, в Лондоне, сидит и ждёт, пока из него медленно вытекает жизнь. А, может, Идан не успел? Может, Марк уже мертв и все это — предсмертная галлюцинация в его сознании. Может, его уже и нет вовсе. — Марк, ты чего? Чужие теплые руки тянут за плечо, заставляют обернуться. Марк не видит их хозяина, слишком темно, но он узнает голос. На секунду его это успокаивает. — Я… Слова вырываются с хрипом, в груди что-то снова передавливает, он замолкает, ощущая, как его бросает в дрожь. Секунда, вторая, Марк падает обратно на постель и трясется в беззвучном плаче, не в силах даже себе объяснить, почему так. Назар не на шутку пугается. — Хей, что с тобой? — он наклоняется ближе, ловит лицо Марка в свои ладони, — Тебе плохо? Что-то болит? Атака? — Нет, — кое-как выдавливает из себя Марк, — Просто… Он так и не договаривает, ему не хватает смелости, сил и воздуха, того отчего-то становится мучительно мало, потому, наверное, все вокруг плывет. Руки сводит судорогой, Марк, поморщившись, до крови закусывает губу и тихо всхлипывает. Ему страшно. Ему пиздецки холодно. Ему больно. Слишком больно. — Марк, посмотри на меня, — тихо, но настойчиво просит Назар, — Я здесь. Я с тобой. Слушай мой голос. Марк старается, честно. Но у него не выходит никак ни смотреть, ни слушать, потому что он не в состоянии обработать информацию сейчас. Его колотит, и это даже не атака, а самая настоящая, блять, истерика, нервный срыв, как не назови, пиздец одним словом. Он вздыхает прерывисто, мычит что-то на выдохе, ищет хоть какой-то ориентир, что выведет его из этого ебаного мрака, и находит. Назар ловит его в кольцо из своих рук, обнимает крепко, прижимая к себе, и позволяет схватиться за свои плечи. — Все в порядке, — говорит он, — Все хорошо, ты не один. Я с тобой. Он продолжает что-то бормотать, целует в щеки, в нос, в лоб, гладит по спине. В движениях ни капли грубости и суматохи, абсолютное спокойствие, подкреплённое всепоглощающей нежностью. Марк тянется к ней как уличный пёс, готовый служить ей, биться за нее, ради нее, невербально выпрашивая больше касаний, что помогут ему прийти в себя. И Назар даёт ему это, льнет всем телом, накрывает губами пульсирующую жилку на шее, зарывается пальцами в волосы и просто заполняет собой все пространство, вытесняя из него все то, что тревожит и гнетет. — Я здесь, — в который раз повторяет он, — Рядом с тобой. Дыши, пожалуйста. Последняя фраза бьёт по мозгам, бьёт с силой, наотмашь, в голове возникает образ Идана, лицо которого искажено страхом, и его слова, его мантры. «Марк, умоляю, дыши, тебе скоро помогут. Не закрывай глаза, говори со мной. Марк, пожалуйста. Марк, Марк, Марк…» — Марк, успокойся, — Назар вырывает его обратно в реальность своим голосом, заползает ладонью под футболку, — Постарайся слушать меня. Тебе станет легче, даю слово. Потерпи немного. Сука, снова выстрел, снова точно в цель. Запах хлорки, рука Идана в его руке, звуки торопливых шагов, мольба в чистом виде. «Держись за меня. Сейчас тебя подлатают, Марк, только не отключайся. Пожалуйста, не отпускай мою руку. Не смей отпускать мою руку…» — Глаза. Открой глаза, — все так же тихо велит Назар, — Посмотри на меня, пожалуйста. Марк собирает остатки сил, приподнимает веки. Ему тяжело поддерживать зрительный контакт и связь с реальностью, но Назар не позволяет ему снова уйти в закромы памяти, смотрит в упор и кивает. — Молодец. Теперь дыши. Давай, на три счёта вдох. Раз… Это все походит на какой-то абсурд, но у Марка не так много ресурсов, чтобы анализировать ситуацию, потому он подчиняется и со свистом втягивает воздух. Выдыхает медленно, затем повторяет это действие, облизывает пересохшие губы. Они почему-то оказываются солёными. — Да, вот так, — Назар приподнимается на локте, нависнув сверху, целует в лоб, — Теперь надо просто слушать меня, хорошо? Просто слушать. Марк коротко кивает, понимая, что голос ему сейчас не подчиняется, шумно сглатывает. Только вот Назар ничего не говорит, он выбирает другую тактику, разменивая слова на касания. Губами к виску, ладонью к шею, проверив пульс, к плечам и спине. Осторожно, довольно медленно, позволяя прочувствовать и осознать. Марк прячет лицо в подушке, чтобы отдышаться, и перед глазами опять начинают пролетать осколки воспоминаний, но Назар зовёт его, не давая снова погрузиться в них. — Посмотри на меня, — он цепляет Марка за подбородок, разворачивает к себе, — Не сбегай. Просто смотри на меня и слушай мой голос. Ты не один. Ты здесь, рядом со мной. Слышишь? Вместо ответа Марк кивает, ощущая, как бешено стучащее сердце постепенно замедляет свой ход, прекращая пытаться проломить клетку из ребер к чертям. Назар говорит что-то ещё, замолкает, только чтобы снова оставить поспешный поцелуй на лице или шее, и снова подает голос. Тот звучит тихо, но спокойно и даже настойчиво, вынуждает ловить каждое слово и обрабатывать их смысл, что не без труда достигает сознания. Сути Марк почти не улавливает, однако ему это и не нужно. Ему достаточно присутствия и ощущения чужих крепких рук на своем теле, что не позволят свалиться и опять потерять всякую связь с реальностью. Будто постулат — ты не один. Ты не там. Ты не упадешь снова на это дно, из которого выбрался кое-как. — Хочешь пить? — спрашивает Назар, — Сядь, я тебе воды намучу. Он отстраняется, потеря тактильного контакта воспринимается остро. Прямо как тогда, когда Идан был вынужден отпустить и отдать врачам, крича вдогонку, что он будет ждать. Марк снова всхлипывает, но вскоре Назар оказывается рядом, протягивает ему бутылку, заставляя сделать пару глотков, забирает ее, выбрасывает куда-то, а после снова заключает в объятия. Образ бледного как смерть Идана с окровавленными руками рассеивается. Немного попускает. Назар же не исчезает. Он спускается ладонями от шеи к плечам, проводит по внутренней стороне предплечий, от чего Марк невольно вздрагивает. Такое впечатление, будто снова та же боль, но это невозможно, потому что тут не Лондон. И за окном не тот день. — Что я могу сделать для тебя? — Не уходи, — едва связывая слова, отвечает Марк, — Будь здесь. Пожалуйста. — Я никуда не уйду. Это идёт немного вразрез с тем, что было раньше, потому что Идан то как раз вышел из зоны доступа. Не по своему желанию, но его оторвали от Марка, и тот чуть не свихнулся, пока его, наконец, не вырубило. Сейчас он старается не отключиться, ему не хочется опять увидеть все то, что он всеми силами стремится забыть, но организм даёт сбой. Его клонит в сон, сознание ищет покоя, оно перегружено, Марк сопротивляется, только вот не помогает. Он проваливается, как кажется ему, всего на пару мгновений, успевает увидеть люминесцентный свет лампы на потолке и лицо дока, скрытое маской, а затем рывок — смена пространства. Где он теперь? Что с ним опять? — Тише, — все так же вполголоса говорит Назар, — Я тут. Марк моргает часто, облизывая пересохшие губы, расслабляется. Он цепляется за руку Назара мертвой хваткой, переплетая их пальцы, только так и может перестать путать воспоминание с реальностью. Назар не вырывает ладонь, напротив, сжимает ее крепче, будто обещая, что не уйдет. Это немного помогает. — Все в порядке, — заверяет он Марка, — Ты в безопасности. Просто поверь мне, хорошо? Что бы тебе сейчас не привиделось, этого нет. Потому что ты здесь, рядом со мной. И я никуда не уйду. — Не дай мне снова сделать это, — поддавшись странному порыву, просит Марк, — Что угодно, только не позволяй мне. Пожалуйста. — Хорошо, — кивает Назар, — Ты больше не сделаешь этого. Но Марк все равно делает. Он падает в этот омут из раза в раз, видит все то, что было скрыто глубоко и случайно вылезло наружу, снова выплывает, когда Назар зовёт его и заставляет смотреть, дышать и отвечать, и старания не проходят даром. Спустя неопределенное количество времени Марка, наконец, отпускает полностью, перед глазами не плывут картинки из прошлого, и он засыпает. На часа два, не больше, просыпается от жажды, принимается ерзать и этим самым будит Назара. Тот тут же садится на кровати. — Что случилось? — спрашивает он, — Тебе плохо? Штормит? — Нет, — Марк отрицательно качает головой, скинув с себя наваждение целиком, наклоняется за водой, — Все нормально, пить хочу. Он опустошает бутылку ровно наполовину, ложится обратно, натянув одеяло по самые уши. Назар пялится на него несколько секунд, затем осторожно укладывается рядом, прижимая к себе. Кому из них сейчас хуже, большой, блять, вопрос, и Марку искренне жаль, что так вышло. Ему хочется исправить положение хотя бы немного. — Прости, — он вскидывает голову, улыбается надломленно, — Че-то переебало меня, сам не ожидал. — Не надо, — Назар устало морщится, запускает руку ему под футболку, касаясь солнечного сплетения, — Не извиняйся. С тобой все в порядке? — Да, но я правда не хотел… Договорить Марку не дают, Назар опускает вторую ладонь ему на затылок, тянет к себе и целует. Не утешая даже, а принимая безоговорочно, транслируя простую позицию — просить прощения не за что. И Марк как-то незаметно для самого себя выдыхает, отпускает все мрачные мысли, падая в очередной поцелуй с головой. Вот так ему немного легче. Вот с этим человеком ему намного лучше. Они так и не засыпают снова, как и не воскрешают разговор. Сосутся, снова лежат в молчании, слушая тиканье часов, мимолётно касаются друг друга. За окном начинает светать, Марк щурится, понимая внезапно, что дико вымотался, но озвучить это не спешит. Говорит другое. — Спасибо. Назар смотрит на него, едва заметно кивает, опустив веки, и зарывается носом в его шею. Он тоже устал, это заметно, но, похоже, спать не собирается, пока не вырубится Марк. Того это иррационально волнует. — Ты отдохни, — предлагает он, — Я проветрюсь и вернусь. — Нет. — Что нет? — Один не пойдешь. В принципе, это было ожидаемо, Марк даже не удивляется. Да и на улицу ему не нужно, это уж так, попытка отвлечь внимание. Априори провальная. Потому что Назар всем своим видом даёт понять, что не отпустит шататься в одиночестве, обнимает крепче, снова целует и что-то неразборчиво бормочет прямо в губы. — Что? — Что я могу сделать для тебя? — повторяет свой вопрос Назар, прижавшись лбом к его лбу, — У меня вроде было успокоительное. Выпьешь? — Нет. — Воды? — Мне Лондон снился, ноябрь двенадцатого. Я пытался убить себя. Они оба замирают, оглушенные этими словами, Назар едва ощутимо напрягается, будто его ударили, распахивает глаза и открывает было рот, но ничего не говорит. Так и застывает с немым ожиданием на лице. Не отдавая себе отчёта, Марк продолжает. — Это была годовщина ее смерти, год прошел. Я проснулся у одного чувака знакомого, он дурь толкал, иногда мы с ним вместе марафонили. Его дома не было в тот день, уехал куда-то. Я на отходах, соображал туго. Поздно понял, че к чему, накидался немного. А потом посмотрел на дату и… Ударило по мозгам короче. Захотел увидеться с ее сестрой, даже думал, что если она согласится встретиться, то я завяжу. Но она не взяла трубку. И я нажрался в дрова. Он вздыхает, устремив взгляд в потолок, Назар переплетает их пальцы, пытаясь таким образом, наверное, поддержать. Марк безмолвно принимает это. — Потом меня накрыло, — на грани слышимости шепчет он, — Жёстко накрыло, я как пиздюк сидел и ревел. Пошел умыться и увидел в ванной лезвие. Долго не думал. Меня хуевило дико и физически, и морально, я в моменте решил, что все это бессмысленно. Что я уже никогда не вылезу из этого дерьма и только усложняю жизнь близким. Щелкнуло че-то в башке, я поэтому… Ну что ее нет, и я уже… Что я уже все. Отработанный материал типа, ниче со мной не поделаешь. Сел в ванную, на секунду засомневался. Про Диму вспомнил, про Машу там, про остальных. Про Даню тоже. Но как-то забил резко, изрезал себя. Просто без разбору хуярил, пока отключаться не начал. Мысли ещё странные были потом, типа надо Диме позвонить, сказать, что со мной, он же волнуется, и… Не знаю короче. Я к тому моменту уже поплыл конкретно, вообще ниче не понимал. И тут услышал ее голос. Причем не объебанный был, просто бухой, а ощущение было такое, как будто она рядом где-то сидит, только увидеть я ее не мог. Сдвиг какой-то случился в башке. Замолкнув, Марк делает ещё один глубокий вдох, чувствуя, как нижняя губа предательски вздрагивает, предрекая новую волну истерики. Он не знает, зачем вообще начал говорить об этом, ощущение такое, что если не сделает этого, то с ума сойдет. Только вот даётся это непросто, не хватает собственных сил, чтобы закончить, и Назар, считывая его состояние, метафорически делится своими. Нависает сверху, целует в шею, в подбородок, мимолётно касается губ, второй рукой убирая со лба прилипшие пряди. Он ничего не говорит, просто остаётся рядом, и в данную секунду Марк ему за это действительно благодарен. — Она говорила… Просила остановиться. Просила не делать этого, — хрипло шепчет он, — Повторяла, что мне нужна помощь. Что я важен и нужен, и… Я не знаю, что это было, глюк, может, или я уже совсем отъехал. Но я очнулся, посмотрел вокруг и увидел кровь. Пересрался дико, когда понял, что это моя, попытался остановить ее. Но порезы… Я ж делал с расчетом, что умру после этого, поэтому сам не мог себе помочь. Изначально я реально собирался откинуться, но ее слова… Я понял, что не могу так. Что сломаю близких людей. Поэтому решил ехать больничку, но даже встать не получилось. В итоге позвонил Идану и попросил отвезти меня. Я не знал наверняка, успеет ли он, я просто сидел и ждал. Воспоминание вновь невольно врывается в голову. Вот Идан заходит в квартиру и кричит, спрашивая, есть ли тут кто, вот его шаги слышатся по коридору, вот он заглядывает в ванную. И замирает. С праведным ужасом на лице, с диким страхом в глазах. Проходит секунда, вторая, Идан возвращает себе контроль и подлетает ближе. Его слова все ещё стоят в ушах набатом. «Марк, ты слышишь меня? Господи, зачем ты сделал это? Почему ты не позвонил раньше?». — Марк, посмотри на меня, — это уже не Идан, это Назар, — Пожалуйста. Марк смаргивает, картинка рассеивается, он переводит взгляд на Назара и сглатывает. У того нечитаемое выражение лица, лишь в глазах плещется беспокойство вперемешку с сожалением. Марк заставляет себя закончить. — Идан успел, — объявляет он, — Приехал и повез меня в больницу, по пути постоянно просил не отключаться и говорить с ним. Я уже не соображал почти, а он перепугался сильно, поэтому нормально перевязать руку мы не додумались. В приемке он не отпускал меня до последнего, пока не пришли врачи. Я… У меня опять истерика началась. Мне нужен был кто-то рядом, Идан это понимал и не хотел оставлять меня, но ему сказали ждать в коридоре. Когда я вдуплил, что его нет, я опять чуть не отъехал. Но потом вырубился, а проснулся уже в палате зашитый. Идан на стуле спал, охранял меня. Через пару дней выписали. Сначала хотели передать в руки психиатрам и упечь в диспансер, типа суицидальный эпизод, стопроцентная госпитализация. Но Идан договорился забрать меня под свою ответственность, наплел там с три короба какую-то хуйню и увез к себе. Я неделю, наверное, отходил, а потом опять побежал за дозой. Мне хуево было, Дима пытался к психологу меня затащить, я не хотел ни в какую. А там как раз ещё Мирон в Лондон прилетел. Узнал, что произошло, оплатил мое лечение и вызвал санитаров. Сказал, что я могу ненавидеть его сколько угодно, но сдохнуть он мне не даст. Что дальше уже так нельзя. Я не сопротивлялся даже, у меня… Я уже перешел за черту, пробил второе дно. Поэтому уехал. Потому что уже ни в чем не видел смысла. Марк вздыхает, зажмуривается. Во рту опять сушит, и его дико тянет уйти или сбежать, чтобы не слышать, что скажут в ответ на всю эту исповедь, но он остаётся. Назар имеет право озвучить свои мысли касательно услышанного, это честно. Возможно, даже правильно. Но он ничего не говорит. Снова касания заменяют все слова, пальцы его пробегаются по лицу, считая родинки, обхватывают правое запястье. Движение вверх, до локтя, снова вниз, а затем он подносит руку к себе и почти невесомо касается губами самого заметного шрама на предплечье. Марк вздрагивает, стиснув зубы, чтобы из него не вырвалось ни одного звука. Назар, наконец, подаёт голос. — Мне жаль, что так вышло, — он вскидывает голову, смотрит с чудовищной тоской, — Что тебе было настолько хуево. Я не знаю, как ты пережил это дерьмо, не представляю даже. Но то, что она сказала тебе… Ну не она, а то, что ты услышал. Это правда. Ты важен и нужен. Ты не отработанный материал, твоя жизнь имеет значение. Для многих людей. Для меня. Поэтому я рад, что все обошлось. Этот ебаный мир потерял бы дохуя, если бы тебя не стало. Марк не выдерживает, прячет лицо в подушке и закусывает край наволочки. Если бы, блять, хоть кто-то ещё до всего этого ужаса сказал ему это помимо нее, если бы у него было в этом чуть больше уверенности, многого можно было бы избежать. Дело не дошло бы ни до герыча, ни до попытки суицида, ни до рехаба. И он бы не коптил под ребрами весь этот кошмар, боясь однажды снова оказаться на самом дне, с которого если и всплыть, то только брюхом вверх. Ему бы не пришлось сожрать столько боли и накормить ею других, самых дорогих людей. Ему бы не пришлось приравнивать свою жизнь к мыльному пузырю, который может лопнуть в любой момент. — Марк, посмотри на меня, пожалуйста, — Назар тянет его за плечо, устраивает свои ладони у него на шее, — Мне правда жаль, что тебе пришлось пережить этот пиздец. Но ты справился, слышишь? И это больше не повторится. Тебе больше не нужно тащить этот груз самому. У тебя есть пацаны, есть Маша, есть Мирон. У тебя есть я. И я никуда не уйду. «У тебя есть я» — как обещание, заверение, клятва, черт побери. Принятие, невзирая на все ошибки и грехи, невзирая на слабости и страхи. Как что-то, чего Марк так упорно и долго искал и, наконец, нашел. Не боясь показать — да, вот таким я был когда-то, вот такое было в моей жизни. Позволить коснуться самых глубин, ядра, основания; отдать, блять, заряженный ствол, снятый с предохранителя, и позволить сделать выстрел. Но Назар не спускает курок. — Ты не виноват в том, что с тобой случилось, — говорит он, — Ты не виноват в том, что не видел другого выхода. Тебе нужна была помощь, и ты смог о ней попросить. Это самое главное. Что ты сам попросил о помощи. И это не делает тебя слабым. Тот факт, что ты чуть не убил себя, не делает тебя хуевым. Такое… Тяжело вынести. Очень тяжело. Но ты не должен вывозить один. И не будешь, слышишь? Потому что я с тобой. Он все продолжает что-то говорить, но Марку уже, признаться честно, важен не столько смысл слов, сколько факт присутствия. Ему, черт, важна была реакция Назара, он боялся даже не осуждения, а страха. Недоверия. Ужаса. Быть может, отвращения. До какой стадии отчаяния нужно дойти, чтобы выбрать смерть? Как низко нужно пасть, чтобы возненавидеть самого себя и свое существование? Марк прекрасно знает, и это знание не делает ему лучше. Поэтому для него имеет значение, что об этом всем думает Назар. За какие его невидимые нити дернула эта история. Вывод напрашивается один — он не испугался. Не отрекся, не сбежал. И именно это помогает Марку окончательно прийти в себя и захлопнуть метафорическую дверь в своей голове, из которой воспоминание вырвалось бесконтрольно и проникло в сон. Не запечатать, нет — уже поздно, теперь придется по новой наращивать слой штукатурки, чтобы забетонировать все нахуй, но хотя бы закрыть. Хотя бы на время, чтобы не воскрешать ту боль, что чуть не отняла все. Она стихнет, уже ведь стихла. Все уляжется, Марк очень хочет в это верить. Он больше не один. И никогда не будет. — Спасибо. Благодарность вырывается из него сама, он и не пытается ее сдержать. Ему нужно озвучить её, просто нужно. Без объяснений и оправданий. Назар награждает его внимательным взглядом, обнимает, целует в висок и располагает свою распахнутую ладонь у него на спине. Марк выдыхает, закрывает глаза и, наконец, позволяет себе забыться сном. Последнее, что он чувствует перед тем, как отключиться, это то, что Назар сильнее прижимает его к себе, словно обещая никогда не отпускать. Вплоть до звонка будильника Марк больше ни разу не просыпается.

***

Марк бы никогда не подумал, что одна почти бессонная ночь может его настолько измотать, с учётом того, какой образ жизни он вел раньше, но после пробуждения он и правда чувствует себя несколько разбитым. Голова слегка гудит, и присутствует некоторая слабость, но все это, к счастью, не смертельно. Бывали состояния и похуже, когда Марк был вынужден ебашить до упора, потому сейчас у него нет сомнений, что он осилит этот день и концерт в том числе. Но они есть у Назара. — Давай отменим, — предлагает он, наверное, в сотый раз, обняв со спины, пока Марк вытирает лицо, встав напротив зеркала в ванной, — Перенесем на январь перед Киевом или отыграем после Минска. Один хуй успеем и ниче не потеряем. Тебе надо передохнуть. — Нет, — отрезает Марк, выкидывая полотенце на вешалку, разворачивается со вздохом и куда мягче добавляет, — Мне уже легче, я хочу выступить сегодня. Разгружу голову типа. Это лучше, чем сидеть в отеле и накручивать себя. — Мы можем пойти погулять, — не сдается Назар, — Посмотрим город и поедем в Ярославль, там замутим движ какой-нибудь. Пожалуйста, блять, давай снесем концерт. От одного раза ниче не будет. — Назар, — Марк устало вздыхает, ловит его лицо в свои ладони, — Не нужно ничего сносить, в этом нет острой необходимости. Со мной все нормально. Прости, если я напугал тебя ночью, я сам нехило пересрался, но не надо из-за этого так переживать. Мне наоборот нужно отвлечься и выступить, чтобы разгрузиться. — Ты уверен? — Абсолютно. На лице Назар читается сомнение, но он все же кивает, целует в губы, вынуждая уткнуться поясницей в раковину, и не отпускает, пока Марк, наконец, не берет себя в руки и не отстраняется сам. Они такими темпами даже на завтрак не выйдут, а этого надо избежать. Да, ночной инцидент помотал нервы им обоим, но теперь то все в норме. Они не станут заниматься затворничеством. Марк не позволит. Потому утаскивает Назара сначала на переселение, чтобы освободить номер и занять другой, затем в кафешку. К ним подтягиваются все остальные, Идан и Дима над чем-то громко ржут, пока они все прутся за едой, Андрей не прекращает зевать, Витя молчаливо следует за ними. Марк же и правда чувствует себя неплохо, потому включается в разговор, обсуждая планы на новый год, шагает бодро, невзирая на холод. Назар, напротив, выглядит совсем помятым, и это не может не тревожить, потому Марк приходит к выводу, что им придется ещё раз поднять эту тему, но не испытывает негативных эмоций на этом фоне. Наверное, в нем все же тоже есть эта потребность. Сидя за столом, он замечает, что Назар то и дело кидает внимательные взгляды на Идана, не прерывая тихой беседы с Витей. Когда он уходит в толчок, Дима пихает Марка в плечо и тихо спрашивает. — Чё у вас случилось? Что ж, наверное, было смело полагать, что никто ничего не почувствует и не уловит. Но Марку все равно немного жаль, что не вышло. — Ничего такого, — отвечает он, ставя чашку на стол, — Просто… Мы мало спали. Хуевило меня. — В каком плане? — осторожно уточняет Дима, наклонившись ещё ближе, чтобы их никто не мог услышать, — Физически? Или атака? — Не совсем. Это был… Приступ что ли, — обтекаемо объясняет Марк, — Мне короче приснилось, что я в Лондоне. Ну ноябрь двенадцатого. Накрыло с нихуя. На лице Димы отражается понимание, он сухо кивает, вытирая рот салфеткой, после мнет её в пальцах, явно не зная, как правильнее будет задать следующий вопрос. Марк, сжалившись, помогает ему. — Сейчас все нормально, — заверяет он, — Отпустило уже. Но ночью… Пиздец дико штормило. Я вдуплить не мог, чё происходит, тупо не понимал, где я нахожусь. Назар помог. Он из-за этого грузанулся, внезапно все как-то случилось. Я с ним поговорю ещё раз, постараюсь успокоить. Надеюсь, получится. — Надеюсь, — глухо отзывается Дима, — А ты ему рассказал? Ну про тот случай. Или не хочешь пока? — Рассказал, — подтверждает Марк, — Он, наверное, поэтому на Идана так палит. Я на самом деле не собирался, но как-то само вырвалось, не смог промолчать. Тупо вывалил все, потом уснул. А утром он меня уговаривал отменить концерт. — Нихуя себе, — Дима вздыхает, по нему видно, что он в замешательстве, но он быстро возвращает себе самообладание и куда спокойнее говорит, — Если тебя ещё не попустило, то я тоже за перенос. Один хуй в январе ещё придется скататься, можем и сюда заскочить. Я бы не хотел, чтобы ты в подвешенном состоянии выступал, вдруг хуже станет. Поэтому если надо, то скажи, я разберусь. Ну и если чем-то могу помочь… Сам знаешь короче. Одного тебя не кинем. Марк расплывается в непрочной улыбке и хлопает Диму по плечу. — Нормально все, — повторяет он, — Не надо ниче сносить, я справлюсь. Но спасибо за предложение, бро. За все, в принципе, ты дохуище делаешь для меня. Я б без тебя не вывез. — Скажешь тоже, — отмахивается Дима, пряча взгляд, спрашивает, — Вас с Назаром не трогать пока? Ну вам, наверное, вдвоем побыть надо. Если да, то я пацанов повезу куда-нибудь, мешать не будем. Поговорите спокойно о… Обо всем. Идёт? — Идёт, — кивает Марк, — Как-нибудь разберемся. Возвращается Назар, они все идут в отель, а оттуда уже в разные стороны. Дима, схватив под руку Витю, Идана и Андрея, увозит их на прогулку, Марк же плетётся в свой номер, сняв куртку, садится на кровать. Он дожидается, пока Назар закроет дверь, только после этого заводит разговор. — Я вижу, что ты хочешь че-то спросить, — заявляет он, — Так что садись и выкладывай. Назар окидывает его растерянным взглядом, все же опускается рядом и, подтянув колени к груди, укладывает на них подбородок. — Я переживаю за тебя, — осторожно начинает он, — Ночью тебя штормило люто, и… Нет, не подумай, я не попрекаю тебя, просто это было внезапно. И я не понимаю, чё мне делать теперь. Ты говоришь, что с тобой все нормально, и я вроде даже вижу, что так и есть, но… Марк, давай честно. Ты точно в порядке? — Точно, — без доли сомнения отвечает Марк, — Меня накрыло, да, но ща уже легче. Намного легче. Если бы я был один, наверное, я бы не вывез. Но ты был со мной, поэтому отпустило. Можешь выдохнуть. — Окей, — Назар трёт шею, глядя в пол, рассеянно кивает, — Я рад, если ты в норме. Извини, что доебываю с этим, но я прямо… — Эй, — Марк обрывает его на полуслове, не собираясь допускать извинений на пустом месте, кладёт руку ему на плечо, — Ты не доебываешь меня, расслабься. Я понимаю, что после такого трудно не волноваться. Поэтому если ты хочешь о чем-то спросить, то спроси. — Не триггерну? — Я остановлю если что. Назар поворачивает к нему голову, пытливо рассматривает его, прикусив щеку изнутри, и хмурится. — Почему Идан? — В смысле? — Ты позвонил Идану, — объясняет Назар, — Я не сомневаюсь, что он отличный друг, просто хочу понять, чем был мотивирован выбор. Просто так или по какой-то причине? — А, ты об этом, — вздыхает Марк, — Да в общем-то нет конкретной причины. Я с таким же успехом мог набрать Диму или Машу, но в моменте решил вызвонить Идана. Наверное, дело было в том, что я искал человека, который отреагирует как можно спокойнее. Порчи с Мироном не было в Лондоне, Маша бы точно не вывезла, перепугалась бы сильно, а Дима… Я доверяю ему как себе, без базару. Но он очень много через себя пропускал. Как объяснить то… Поначалу Дима пытался со мной разговаривать, как-то вытягивать из этого дерьма. Искал по всему Лондону, отхаживал, просил бросить. Пару раз даже откачивал, когда я чуть передоз не словил, дома у себя держал. Но он уставал очень, и я понимаю, почему. Я дико трепал Диме нервы, он в иной раз без успокоительного на работу пойти не мог. И ходил постоянно весь заебанный, ждал очередного пиздеца. К тому времени он уже конкретно перегорел, но все равно продолжал следить за мной. Я поэтому не рискнул ему позвонить. У меня от него было штук сорок пропущенных, без шуток. Ты прикинь, чё бы с ним было, если бы он меня нашел в ванной с перерезанными венами. Дима бы точно ебу дал, а я не хотел делать ему ещё хуже. Поэтому я выбрал Идана. — Я правильно понимаю, что он отреагировал спокойнее, чем мог бы отреагировать Дима? — любопытствует Назар, — Ну или другие твои друзья. — Да, — подтверждает Марк, — Идан тоже переживал, он частенько вытаскивал меня из притонов и пытался вправить мне мозги, но делал это как-то… По-другому что ли. Я не могу объяснить, вроде он говорил то же самое, что и остальные, а все равно у меня осталось впечатление, что преподносил он все иначе. И в тот день я как-то даже не задумывался, кому звонить. Ну была секунда сомнений, а потом я сразу набрал Идана. Он никому не рассказал о произошедшем, пока меня не выписали, потому что я его по телефону попросил не трепаться. Он даже Диме напиздел, что я у него дома пока откисаю, а после больнички сказал, как есть. Признался уже потом, что просто не хотел лишнего давления по отношению ко мне. Типа Дима и другие пацаны могли спиздануть че-то не то на нервах, а уже когда угроза миновала, можно было и правду говорить. Справедливости ради никто со мной не пытался обсудить это. Все знают, что у меня эта тема под запретом. Назар моргает часто-часто, будто не понимая услышанного, кладёт голову на плечо Марка, сцепляя их пальцы на замок, и какое-то время молчит. Спустя ещё пару минут он вновь подаёт голос. — Почему тема под запретом? Боялся вспоминать? — Запрещал вспоминать, — поправляет его Марк, зарывшись носом в его макушку, — Я фактически вынес этот эпизод за пределы своего сознания. Ну было и было, принял, обработал и зарыл нахуй. После рехаба перебил руку полностью, лишь бы не видеть шрамы, а потом вообще забыл об этом. Ну как забыл… Запер что ли. И не доставал никогда. Оно и само не вылезало, потому что никто не напоминал и условных триггеров тоже не было. С внешними доказательствами я смирился со временем, а внутри… Не знаю даже. Это как пытаться спрятать что-то в полупустой комнате. В какой-то момент просто перестаешь видеть из-за самовнушения и переключаешься всегда на другое. Оно есть, но его нет. Кот Шрёдингера на минималках. На удивление ему даже не так сложно говорить об этом, как думалось изначально. И то ли дело в том, что все негативные эмоции вышли ещё ночью и ничего уже не осталось, то ли в том, что постоянное сокрытие и привело к такому исходу, трудно разобрать. Но факт остаётся фактом — Марк не испытывает даже процента от тех эмоций, что бушевали в нем ещё год назад даже при случайном и мимолётном упоминании. Наверное, это даже хорошо. Назар не оставляет это без внимания. — Ты очень… Спокойно говоришь сейчас об этом, — неуверенно тянет он, — Если просто прикидываешься, то не надо. Я не хочу делать тебе хуже своими вопросами. — Я не прикидываюсь, — Марк отрицательно качает головой, поясняет, — Меня, наверное, после ночной истерики попустило. Ну типа все хуевое вышло, а ща уже остаточное. Если бы я не мог об этом говорить, я бы и не говорил. Мирон как-то пытался один раз обсудить этот момент со мной, когда мы на Рождество в тринадцатом году сидели. Че-то спросил, как оно вообще, но я сразу стопанул его. Разговора в итоге не было, а меня все равно цепануло, я всю ночь не спал потом, кошмары снились. А ща как-то… Полегче что ли. Не так передёргивает уже. Немного отпустило, наверное. — Ты вообще ни с кем это не обсуждал? — уточняет Назар, заглядывая Марку в глаза, — Ну как… Психолог, например. Или кто-то из своих. — Ни с кем. Даже с Иданом, хоть он и видел все сам. Марку, признаться честно, не кажется это странным. Нормальным не кажется тоже, но логика в его тактике, наверное, присутствует. Он читал когда-то, что мозг заботиться о своем хозяине и стирает из памяти все тяжёлые моменты, а если не стирает, то закидывает их куда подальше. Это как раз тот случай, сознание все эти годы пыталось защитить Марка от ужаса флэшбеков и само по себе не подкидывало картинки из прошлого. По крайней мере до сегодняшней ночи, но даже это не произошло просто так. Что-то случайно разбудило этого монстра, что-то заставило его вылезти из закромов. Но что именно — вопрос. И задаётся им не только сам Марк, а ещё и Назар. — Если ты наложил табу, то… — он сбивается, неопределенно взмахивает свободной рукой в воздухе, — Почему вдруг сейчас? Я просто подумал, что, может, это из-за меня. Ну типа перед сном я про брата Вити говорил, и… Это могло как-то повлиять? — Так вот в чем дело, — вздыхает Марк, его внезапно осеняет, где тут тот самый триггер, что и сорвал с воображаемой двери замок, — Бля, как я сразу то не допер? Это не из-за тебя, а из-за Вити. Он мне в церкви рассказывал о своем брате, вот оно и наложилось скорее всего. Слишком… Схожая ситуация там была. Отпечаталось, видать. — Расскажешь? — Лучше не буду. Не хочу трепаться, это для Вити очень личное. Прости. — Я понимаю, не извиняйся. Нет так нет. — Спасибо. Номер снова погружается в тишину, Марк кидает взгляд на свои переплетенные с чужими пальцы, прикрывает глаза. Если его сейчас спросить, что он вообще чувствует, то он без зазрения совести скажет, что у него исключительно нейтральные эмоции и капля тревоги, которая легко рассеется в течение дня. И на удивление он не соврет, потому что… Странно, наверное, но ночная истерика даже как-то помогла. Переебало — пиздец как, казалось, что из этого кошмара не выбраться, но в сухом остатке то все ровно. Даже говорить об этом уже не так страшно и не так больно. Быть может, Марку это и было нужно? Достать, вытащить из себя, воскресить, прожить ещё раз пусть и в своей голове, чтобы больше не было этого ощущения побега от самого себя. Но не одному, ведь не будь рядом Назара, все бы определенно закончилось хуево. А так все вышло даже правильно. Тяжело, конечно, однако естественно и само по себе. Как и должно было случиться ещё много лет назад с кем-то из близких или на приеме у психолога, но случилось только сейчас. Марк вдруг понимает — это потому что нашелся тот, в ком тоже сидела потребность проиграть этот эпизод. В том плане, что Назару, наверное, было важно узнать об этом случае, но он не рисковал вскрыть эту рану, а Марк… А что Марк? Ему было необходимо ещё давно выкорчевать это из себя, чтобы перестало болеть. Достать, как занозу, которая приносит дискомфорт. Ее извлечение тоже малоприятно, но зато потом, когда дело сделано, становится лучше. Даже дышать будто бы легче, исчез какой-то невидимый жгут, передавивший ребра. А если и не исчез, то хотя бы ослабил свою хватку. Боль, конечно, так быстро никуда не денется, Марк подозревает, что она останется с ним навсегда, но ее сила — вот что важно. Она перестает быть разрушительной и уничтожающей, перестает так изматывать и ломать, и это главное. С прошлой ее версией можно было жить, а с тем, что она представляет собой сейчас, можно не просто жить. Можно даже попытаться стать счастливее и не боятся того, что было раньше. Не сбегать от самого себя в надежде, что это поможет. Назар ерзает на своем месте, будто не зная, куда себя деть, переглядывается с Марком и, набрав воздуха в лёгкие, спрашивает. — Чем я могу помочь? — То есть? — Ну когда тебя вот так кроет, — терпеливо поясняет Назар, — Че я могу сделать, чтобы тебе стало легче? Мне показалось, что все мои слова и действия были бесполезны. А тупо смотреть и ждать… Я не могу так. Мне нужно помочь, но я не знаю, как. — Я тоже не знаю, — пожимает плечами Марк, — У меня нет какой-то схемки для таких случаев. Просто будь рядом. Не понимаю, почему ты решил, что твои действия были бесполезны, мне это помогло. Если бы тебя не было, я бы хуй вывез, а так отпустило. Понятно, что штормило все равно, но я чувствовал, что ты со мной, и успокаивался. Мне важно было… Присутствие типа. Твое присутствие. Так мне полегче, чем если я сам вылезаю из такого состояния. Человеку нужен человек. Мне вчера Витя это сказал. — Если этого достаточно, то хорошо, — важно кивает Назар, — Просто опять же, у меня было такое впечатление, что я моментами только хуже делал. Ты вроде в себя приходил, а потом снова закрывался, и… Может, все же есть что-то, чего я должен придерживаться? Типа не говорить какие-то вещи или, наоборот, что-то специально озвучить. Я честно постараюсь помочь, но пока не совсем понимаю, как будет лучше для тебя. — Назар, расслабься, пожалуйста, — просит Марк, припав носом к его виску, — Я вообще сомневаюсь, что такое повторится, но если и да, то действуй точно так же. Меня так и будет бросать из стороны в сторону, пока окончательно не отгорит, поэтому от тебя мне нужен только ты сам. Будешь рядом — будет заебись. Договорились? — Как скажешь. Назар поворачивает голову, наклоняется чуть ближе и целует, поймав нижнюю губу Марка зубами. И опять та же хуйня — совсем неясно, что с ним и как он себя чувствует. Понятно, что присутствуют растерянность и некоторая подавленность, но помимо них же наверняка есть что-то ещё. И Марк очень хочет знать, что именно, потому отстраняется и прижимается лбом ко лбу Назара. — Ты сам то как? Порядок? — Я пересрался, — внезапно признается Назар, — Думал, что с ума сойду нахуй. Но не из-за ситуации, а из-за твоего состояния. Типа… Бля. Тебе было плохо, а я ниче сделать не мог, и из-за этого мне тоже было хуево. Ща уже нормально, но ночью… Я пиздец за тебя переживал. И очень хотел помочь, но в душе не ебал, что мне делать и говорить. Ты когда отключался, повторял, чтобы я не дал тебе опять… Опять поступить так. Это было немного тяжело. Он замолкает, Марк же не спешит ничего сказать, чувствуя, что это не все, и догадка его подтверждается, когда Назар, вздохнув, продолжает. — Меня не испугала твоя история, — заявляет он, — Ну в том плане, что она не вызвала во мне какого-то страха. За тебя было страшно, да, но я не почувствовал какого-то там отторжения или отвращения, вот вообще. Было очень… Больно за тебя. Я в моменте понял, насколько тебе было хуево, и чуть не отъехал. И мне было нужно хоть что-то сделать для тебя, лишь бы тебе стало хоть немного лучше. Я пиздец боялся ляпнуть не то. У меня почти нет опыта в таких ситуациях, не считая Андрея, но там все было по-другому. А здесь… Я, блять, больше всего хотел забрать у тебя этот груз, потому что тащить его одному пиздец тяжко. И если у меня хотя бы немного получилось, то я рад. — Получилось, — почти беззвучно отзывается Марк, — Ты, возможно, не понимаешь, сколько сделал, но это правда мне помогло. Без тебя я бы не вывез. — Без меня тебе и не придется больше вывозить. В этот раз не выдерживает Марк. Он наклоняется ближе, переносит руку на чужое плечо и целует. Как благодарность за все, что уже было, что есть и что, возможно, только будет, как искреннее и честное — спасибо, что ты рядом. Просто, блять, спасибо, которого мало, определенно недостаточно, но дать большего не получается пока. Однако Назару, кажется, хватает и этого, он подаётся навстречу, отвечает на поцелуй, приоткрыв рот, и валит Марка на постель. В его действиях отчётливо читается обещание — я никуда не уйду. Не свалю в закат, не сбегу, не брошу с этим дерьмом. Может, все это уже просто выдумка, и нет никаких закладываемых кодов, но Марку, признаться честно, плевать. Ему спокойно, и он, наконец, чувствует, что прошлое действительно начало отпускать его с концами. Придется ещё немало сделать, даже дохуя, но это теперь кажется куда более реальным, чем несколько месяцев назад. Потому что теперь Марк знает — его не оставят одного и в будущее он может шагать без страха снова попасть под шторм в десять баллов. Ведь теперь у него есть своя личная крепость.

***

Экологично выпускать эмоции, не причиняя вреда окружающим, та ещё задачка, но, когда ты исполнитель, выступающий перед своей аудиторией, она упрощается в два раза и становится вполне решаемой. Марк понимает это, и Назар, кажется, понимает тоже, потому что толпу в Иваново они раскачивают так, что небольшой клуб с трудом выдерживает это безумие, вынуждая организаторов стоять с распахнутыми ртами. Люди, скромные и зажатые на первый взгляд, к концу концерта беснуются так, что по ощущениям дрожат стены, и ещё минут десять после последнего фита отказываются уходить, в один голос умоляя выйти на бис. Первый сдается, разумеется, Назар, он выплывает с бэкстейджа, виновато пожав плечами, и соглашается исполнить ещё один трек. Марк же решает его поддержать, потому «Последний билет» они зачитывают вместе, даже не разделяя его на парты. В гримерной они все, само собой, накидываются, позабыв, что им с утра выезжать в Ярославль. — Вы чё, блять, творите? — с восторгом и ужасом одновременно спрашивает Дима, разливая по стаканам джин, — Это не финалка же даже. Парни, какого хуя? — А че тебе не нравится? — ржёт Марк, опуская голову на колени развалившегося на диване Назара, — Заебись же все прошло, людям понравилось. — Было охуенно, без базара, — соглашается с ним Идан, вытирающий лицо полотенцем, — Но чё мы на Ярославль то оставим? Бедные люди будут ждать такого же мяса, а у меня нет столько сил. Нельзя так планку завышать, это ж соответствовать потом надо. Гримерная заполняется смехом, Марк блаженно прикрывает глаза, чувствуя, как ладонь Назара ныряет в его мокрые волосы, и выдыхает с облегчением. Да, концерт прошел круто, вне всяких сомнений. Они все выложились на максимум — и Дима с Иданом у пульта, и Андрей с камерой, и организаторы на бэкстейдже, и толпа в зале. И Назар с Марком тоже — им обоим, наверное, нужно было как-то отпустить себя после всех эмоциональных мясорубок, и сцена для таких целей подошла лучше всего остального. Когда выбранное занятие приносит удовольствие, в нем очень просто найти и утешение, и отдушину. И вот очередное подтверждение этому факту. — Теперь мы все обязаны разъебать Ярославль, — объявляет Дима, раздавая всем стаканы, — Прямо в щепки расхуярить, чтобы от клуба мокрого места не осталось. Ясно вам? — Есть, капитан, — усмехается Назар, шутливо отдавая честь свободной рукой, — Командуйте, мы готовы к выполнению приказа. — Вот и отлично. За это надо накатить еще! Они криво-косо, разливая джин по полу, чокаются, выпивают содержимое своих стаканов. Марк приподнимается на локте, чтобы присоединиться к всеобщему веселью, уничтожает свою порцию бухла и ложится обратно. Ему не то, что хорошо, ему просто охуенно, и это состояние подмывает объявить иные хорошие вести. И даже присутствие Андрея, не знающего всей подноготной, не смущает. А тот, будто уловив что-то на субатомном уровне, извиняется и сваливает позвонить кому-то, умоляя не нажираться без него, выходит из гримерной, тем самым предоставляя возможность воплотить задуманное. Марк набирает побольше воздуха в грудь, прокашливается, привлекая к себе внимание, и без реверансов выпаливает. — Парни, мне тут док недавно заключение свое отправил. Ну по поводу анализов. Я типа вышел в полноценную ремиссию. — Реально? — удивляется Идан, чуть не уронив из рук телефон, — Нихуя себе новости! Ты хули молчал то? — Да я только вчера вечером узнал и ща вот вспомнил, — объясняет Марк, — Так что можем оправдать эту пьянку тем, что отмечаем ещё и это. — Ради такого надо отдельную пьянку организовать, — смеётся Дима, — Марк, блять, мы в Питере обязаны будем собраться все вместе и хорошо погудеть в честь этого! И без соскоков, понял меня? — Да, капитан. Пока Дима все продолжает прикидывать дальнейший план событий, Марк переводит взгляд на Назара и смотрит ему в глаза. Тот пялится в ответ, и на дне его радужки плещется удивление вперемешку с восторгом. Это сочетание нехило бьёт по рецепторам, несмотря на минимальное количество тактильного контакта. — Поздравляю, — тихо говорит Назар, растягивая губы в улыбке, — Ты реально вчера вечером узнал? — Ага, — подтверждает Марк, — Пока ехали фоткаться, чекнул почту и увидел письмо от дока. Хотел рассказать, но как-то не получилось поймать момент. А ща вот вспомнил резко. — Понял. Даже не знаю, чё сказать. Ну это правда охуенные новости. — Например, что ты пиздецки рад? — А по мне, блять, не видно? Они синхронно заходятся смехом, в ту же секунду в гримерную возвращается Андрей, которому сходу вручают стакан и заставляют выпить его содержимое, ничего толком не объяснив. Но он, судя по всему, не особо то против, заливает в себя джин, морщится и даже просит повторить за счёт заведения. Дима эту просьбу выполняет молниеносно. Из клуба они съебывают в состоянии безвольных тел, в отель приезжают в состоянии желе. Там разбредаются в разные стороны, Дима, обняв напоследок Марка так, что у того аж ребра трещат, повисает на плечах у Идана и Андрея и плетется к себе. Назар же берет на себя другую ношу, волочит Марка до номера, там усаживает на кровать и падает рядом. Пару минут они сидят в молчании. А потом проигрывается одновременно знакомый и все равно будоражащий все внутри сценарий. Кого-то из них, неясно, кого именно, с резьбы срывает первого, они сталкиваются лбами, плечами и губами, заваливаются на кровать и теряют все остатки благоразумия, что в них чудесным образом сохранились после концерта и джина. Останавливает одно — нужен душ. Марк озвучивает это, кое-как выпутывается из клубка рук и ног и, скинув с себя мокрый худак, плетется в ванную. Там долго не зависает, смывает с себя этот поистине долгий день и возвращается обратно в номер, передавая эстафету Назару. Тот поднимается с кровати, исчезает за дверью, подхватив полотенце, но перед этим вырывает все же ещё один поспешный поцелуй. Марк его буквально выгоняет сполоснуться, после чего обессиленно падает на постель и раскидывает руки в стороны. Ему хочется спать, но не настолько, чтобы отказаться от продолжения вечеринки без непосредственного участия алкоголя. Завтра последний концерт в этом году, это одновременно радует и расстраивает, но вместе с тем отрезвляет, напоминая, что пока ещё нельзя особо расслабляться. Только вот Марку в данную секунду насрать, он собирается выжать из этого дня максимум во что бы то ни стало, и если для этого придется пожертвовать часом-другим сна, он сделает это без раздумий. Он и делает это, когда Назар вылезает из ванной в одном полотенце, хватает его за запястье, тянет на себя, заставляет улечься сверху и целует. Ответ поступает сразу, моментально включаются инстинкты и отключается разум. Успев уловить момент, пока ещё мозги хоть сколько-то работают, Марк отстраняется, прерывая поцелуй, и спрашивает. — Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь? — В полном, — хрипло отвечает Назар, — Ниче не болит, нога не ноет. Ты как? — Нормально, — вздыхает Марк, отпуская последние крупицы контроля и самоконтроля в том числе, — Иди сюда. Трепаться в процессе не хочется совсем, есть другие, более отчётливые и сильные желания. Их стоит озвучить, но Марк решает про себя, что обойдется без слов, потому крепче прижимается к Назару, оплетая его шею руками. Целует грязно и мокро, даже не думая давать по тормозам, гнется навстречу каждому прикосновению и вздрагивает всем телом, когда чужой кулак обхватывает член у основания и торопливо проводит по всей длине. Один раз, второй, а на третий Марк не выдерживает, глухо стонет прямо в рот напротив и прикрывает глаза. Вот так отлично, да. Просто отлично. Назар спускается ниже, обхватывает губами сосок, наблюдая исподлобья, прикусывает его и тут же проводит по нему языком. Широко и влажно, не переставая двигать рукой, будто хочет, блять, с ума свести, но Марк, пожалуй, сегодня даже не против. Его подмывает именно сейчас передать управление, не контролируя каждую мелочь, и именно этим он и занимается. Раздвигает ноги шире, будто намекая, кто сегодня у руля, и не сдерживает нового стона, когда Назар присасывается к его ключице, на которой потом обязательно останется след. Марк позволяет ему и это тоже. Сегодня — все, что угодно, блять. Без лишних разговоров. Назар поначалу принимает правила безмолвно, обходясь без уточняющих вопросов. Он простилает дорожку поцелуев от шеи до живота, возвращает внимание к груди и утыкается носом в солнечное сплетение, шумно втягивая воздух. Становится заметно, что он хочет о чем-то спросить, но Марк не даёт ему этого сделать, дабы не сбить настрой, тянет его за плечи наверх и закидывает обе ноги ему на поясницу. Назар на мгновение замирает. — Я правильно по… — начинает было он, но, поймав красноречивый взгляд, смолкает и усмехается, — Ясно. Типа твоя очередь требовать айфон? — Ещё слово, и спать ты будешь в коридоре, — почти мурлычет Марк. — Это мы ещё посмотрим. Не позволяя поцеловать себя, Назар стекает с кровати, роется в своей сумке, а после возвращается обратно, и раздвигает коленом ноги Марка в стороны. Обыкновенный, блять, жест, ну ничего в нем нет такого, а переебывает все равно. Да так, что Марк аж жмурится, накрыв глаза сгибом локтя, и облизывает пересохшие губы. Назар, наверное, воспринимает это за сигнал к действиям, наклоняется, увлекает в поцелуй, отнимая руку от лица, и поглаживает вход одними кончиками пальцев, будто спрашивая разрешения. Марк расслабляется. Он доверяет безоговорочно и не напрягается ни на секунду. Назару же, похоже, хватает невербальных сигналов, отпрянув, он нашаривает брошенный на постель флакон, с щелчком открывает его и выдавливает на ладонь смазку. У него, блять, лицо такое, будто он настраивается перед каким-то важным мероприятием, и Марк невольно усмехается этой аналогии. Наверное, прошло ещё слишком мало времени, чтобы они оба смогли отпустить себя целиком в процессе и не переживать друг за друга. Всяко позже уже втянутся и позволят себе не держать постоянно руку на пульсе, но пока рано. И в этом есть что-то неуловимо трепетное, щекочущее внизу живота. В сопливых пабликах пишут про бабочки, Марк же знает, что это схлынувшая вниз кровь, но не собирается провозглашать. Раз уж на то пошло, он пока ещё не похоронил в себе романтика, хоть и с другими ролями расстаться пришлось давно. Назар возвращает к нему внимание, рука его ныряет вниз, палец, пока ещё один, осторожно надавливает на вход и, не встретив сопротивления, проникает внутрь. На секунду Марк цепенеет с непривычки, втягивает живот, будто намереваясь избежать контакта, но его быстро отпускает, и он едва заметно кивает, намекая, что да, все в порядке. Коммуникации хочется все больше, Назар, читая его на голых инстинктах, наваливается сверху и принимается вылизывать его шею, позволяя вцепиться в свои плечи, чем Марк и пользуется. Внизу начинается активный такой движ, и он отвлекает от всех размышлений, вытравливая из головы обрывки мыслей. Вырывается шумный вздох, за ним — хриплый стон, когда Назар проезжается своим стояком по бедру, а дальше все перетекает в ебучий пожар, который потушить, наверное, невозможно вовсе. И Марк теряется в нем, теряется в своих ощущениях, сминая в ладонях напряженные мышцы, дышит сквозь зубы, лишь бы не шуметь, и приходит в себя, когда понимает, что в нем до упора аж три пальца. Он сглатывает сухое перекати поле во рту, откидывает голову назад, закусив губу, и рвано набирает воздуха в грудь, когда Назар снова трёт по простате. Когда он снова прикусывает кожу под ключицей, когда он проворачивает запястье, с видимыми удовольствием продолжая свое занятие, когда он поднимает взгляд и не позволяет отвернуться. Марк захлёбывается собственным вздохом, ведёт бедрами уже откровенно жалобно и едва открывает рот, чтобы попросить, убедить, потребовать, блять, как Назар уже сам вытаскивает пальцы и садится прямо. Правда руки свои он далеко не убирает, а устраивает на чужих коленях, для чего-то оттягивая момент, которого они оба очевидно хотят. Марк теряет всякое терпение. — Че? — Хуй через плечо, — язвительно отвечает Назар, однако на лице его успевает проскользнуть замешательство, он признается, — Сори, залип. Ты пиздец красивый. — Чё, блять? — Марк от удивления аж на локте по поднимается, забыв на мгновение, что они тут делают, гнет бровь в вопросе, — С каких пор ты отвешиваешь мне комплименты, как тёлке? Назар закатывает глаза, выражая все свое пренебрежению по отношению к этому выпаду, достает из пачки резинку и вскрывает упаковку. — Я не воспринимаю тебя за телку, — заявляет он, — Но мне и не нужно делать это, чтобы считать тебя красивым. Как Димон в Омске сказал, чисто с эстетической точки зрения. — Ясно, тебе больше не наливаем, — ухмыляется Марк, ощущая однако странное шевеление в груди. Это немного странно даже. У него нет как таковых проблем с самооценкой, да и он в курсе, что с рожей у него все путем, но слышать подобные слова от кого-то в такой момент все равно непривычно. И это даже не смущение, а какая-то неопределяемая эмоция, что-то вроде удивления вкупе с растерянностью. Вроде и приятно, а с другой стороны… Хрен поймешь, короче. Умеет же Назар вогнать в ступор с нихуя, настоящий, блять, талант. Ещё и улыбается самодовольно, раскатывая резинку по члену, устраивается между чужих ног поудобнее и почти светски спрашивает. — Нормально все? Продолжаем? Марк кивает, откидывается на подушке и опускает веки, когда чувствует, как Назар опирается одной рукой о матрас и прижимается головкой ко входу. Мгновение — и он оказывается внутри ровно наполовину, отведя чужое бедро немного в сторону. Марк закусывает щеку изнутри. Не больно — факт, но прошибает все равно на раз-два от этого абсолютно невероятного момента растяжения, пока ещё тело не привыкло до конца и реагирует на все остро, выдавая калибр дрожи непромедлительно. Марк старается выровнять дыхание хоть немного, но у него ничего не получается, потому что Назар начинает двигаться в нем, постепенно увеличивая обороты. Никакой грубости и резкости, напротив, все очень плавно, если не сказать, что осторожно, и Марк не чувствует ни капли отторжения или неприязни. Все так… Правильно что ли. Как и должно быть, без впечатления, будто это ошибка, которую нужно срочно исправить, а лучше не допускать вовсе. Просто хорошо, как и всегда бывает с Назаром. Который, впрочем, все же ускоряется немного, слизывая с губ Марка тихий стон, переносит одну ладонь на его выпирающую тазовую кость и чуть сжимает ее. Марк отзывается на касание быстро, запускает руку в чужие волосы и прижимает Назара ближе к себе. Дышать становится тяжелее, но остановиться или замедлиться не получается ни у одного из них. Не тогда, когда между телами не остаётся никакой дистанции, что даже каждый вдох приходится делить пополам. Синхронно, в унисон, чтобы на секунду пересечься взглядами и упасть. На самое дно чертовой нежности. Марк подпитывается ею, буквально. Подхватывает на половине пути каждый толчок, скрещивая лодыжки на чужой пояснице, целует беспорядочно, все чаще мимо и чувствует себя до невозможного отлично. Потому что Назар выбирает правильный темп и угол проникновения, не включает режим примитивной долбёжки, но входит глубже, вгоняя свой член по самые яйца. Замирает, давая возможность очухаться, снова лезет целоваться и опять толкается внутрь. И Марк втягивается, пропускает между пальцев его волосы, направляя его голову то к своему лицу, то к шее, сжимается весь и забывает на какое-то время о том, что они, блять, оба теплые. Когда вспоминает, с трудом отгоняет от себя наваждение, но то все равно овладевает целиком его разумом, из-за чего перед глазами возникают цветные пятна. Жарко. До невозможного жарко, и жар этот исходит откуда-то изнутри, намереваясь спалить все вокруг к черту. Ещё и Назар, козлина заботливая, не прерывает своего наблюдения, считывая каждую реакцию на свои действия. Взгляд у него чуть диковатый, но это не пугает, напротив, заводит ещё больше, и Марк старается не смотреть, только вот неведомые силы заставляют его поддерживать зрительный контакт, выдалбливая из тела сознание. Он жмурится, пытаясь сбежать хоть куда-то от прицела глаз напротив, прогибается в пояснице, когда головка проезжается ровно по простате, и стонет на выдохе. Плющит даже похлеще, чем когда они были в разных температурных диапазонах и не существовало ещё общего теплового поля, и это самую малость удивляет. С другой стороны, так даже комфортнее и приятнее, и пусть оголённые как провода рецепторы не воют от чужого холода, все равно заебись. Марку по-настоящему хорошо, и подсознание подсказывает ему, что дело тут всегда было далеко не в игре льда и пламени. И он говорит об этом невербально, каждым вздохом, стоном и касанием, чтобы поделиться всем тем, что кольцуется в нем самом. Отдается без раздумий, отдает все неозвученные эмоции и нерастраченные чувства в очередном поцелуе, не ожидая даже ничего в ответ. Но Назар ведь всегда функционирует на исключительной взаимности, он находит губы Марка своими, входит полностью и переплетает их пальцы, закладывая в этот жест больше, чем можно сказать. Жар захлёстывает с новой силой. Марк не знает, сколько проходит времени, когда его, наконец, ломает дугой, и он, вцепившись в чужие плечи, спускает себе на живот, даже не притронувшись к своему члену. Назар на этот раз не останавливается, все продолжает двигаться, но вскоре замирает, кончает внутрь и, потеряв опору, наваливается на Марка. Они так и лежат, уже даже почти трезвые, уставшие и ленивые, не в силах пошевелиться или завести разговор. За окном убаюкивающе подвывает метель, Марк прислушивается к ее песне и закрывает глаза. Ему очень хочется застрять в этом моменте хотя бы ненадолго, только вот Назар принимается ерзать, покидает его тело, но вскоре снова оказывается рядом и напрашивается на ласку. Обнимает, уткнувшись носом в чужую шею, целует в ключицу, после — в губы, и что-то едва различимо шепчет. — Что? — Не, ничего, — отмахивается он, качая головой, проводит ладонью по щеке, — Ты в порядке? Не болит ниче? — Порядок, — вздыхает Марк, вспоминает вдруг один нюанс, — Бля, а ты то как? Там на улице пиздец творится. — Слышу, — кивает Назар, спешит добавить, — Но все норм, даже нога не ноет. Думаю, дальше уже точно без обезболов обойдусь. — Это хорошо. — Согласен. Они замолкают, опять сосутся, перекатываясь на постели, Марк зажмуривается, улыбается одними уголками губ и кое-как заставляет себя подняться, чтобы сполоснуться перед сном. Назар отпускает его нехотя, но быстро смекает, что это необязательно, и плетется следом. В ванной они застревают ещё на неопределенное количество времени, пока лижутся в душе, вылезают из нее уже в конец заебанные и, толком даже не обсохнув, возвращаются в кровать. Марк заводит будильник, решая, что ответит на все набежавшие сообщения завтра, укладывает голову на плече у Назара и обнимает его за живот. Тот невесомо касается губами виска, осторожно проводит ладонью по внутренней стороне предплечья и вскоре затихает. Марк довольно быстро вырубается следом. Этой ночью ему снится детство, водная гладь Японского моря и Красный партизан, молчаливо охраняющий побережье пролива.