Ледяная клетка

Чиркнув зажигалкой, Витя делает глубокую затяжку и задирает голову вверх, рассматривая пасмурное небо, затянутое пеленой серых туч. Да, зима в Центральной России, конечно, сильно отличается от той, что лютует на севере, мягкая она больно, милосердная. И люди здесь тоже совсем другие, разные все. Хоть Витя и общается по большей части с мальчишками, все же видит, каков окружающий мир. Утешения ему его наблюдения особо не приносят, но все это пустое на самом-то деле. Тоскует он: домой тянет до жути. Дочь обнять хочется и жену, к сестре заехать надобно, с племянниками свидеться. Праздники ж скоро, Рождество Христово не за горами, пора б уже и о подарках подумать да перед тем вопросы кое-какие решить. Но пока колесить по стране приходится, ребят возить и, возможно, даже людей тем радовать. Тоже так-то дело благое, искусство, хоть и непонятное для Вити, обществу нужно. Вика вон как радовалась в Ленинграде, неспроста же взахлёб рассказывала, как ей понравилось все. Значит, хорошую музыку мальчишки делают, раз отзывается она в чужих сердцах. Искреннюю, настоящую. Витя не слушал, конечно, но верит в это. Не без причины, разумеется. У хороших людей всякое дело хорошо выходит, а что Марк с Назаром хорошие, как-то и сомневаться не приходится. Разные они правда, совсем не похожи друг на друга. Как лето и зима, вот ей Богу. В Марке тепла и доброты сердечной много, светлый он мальчишка, мудрый не по годам. Есть в нем что-то такое, к чему всякий потянуться захочет, чтоб согреться. Он как Данко у Горького, для других гореть готов, чтобы путь им проложить, а взамен и не попросит ничего. Витя чувствует, что неспроста так, боль была когда-то большая, душу ранившая. От того и горько, и радостно. Горько, что Марк с раной такой живёт, а радостно, что злобу в себе не взрастил. Печаль осталась, это видно даже, когда он думы свои думает в машине по ночам, но печаль эта тоже светлая. Такая не ломает, не сбивает с дороги. Лишь учит чему-то, а уж какой урок с нее вынесешь, тут каждый сам решает. Назар же парень серьезный, закрытый малость. К труду приученный, это тоже не заметить трудно. Видать, закалка спортивная сказывается, уж все, даже Дима, начальник негласный в этом балагане, ворчать и причитать начинают, а этот нет, держится. Не жалуется никогда, глупостей в лишний раз не творит. Разумно ко всему подходит, остальных приобщать все старается. А главное же, не командует даже, разве что Марком иногда, а все равно его остальные в иной раз слушают. Стержень внутри у него есть, крепкий стержень, и голова на плечах имеется. Такие в былые времена не в атаку первые бросались, а стратегию придумывали, чтобы иных сберечь да на поле не сгубить зазря. Только вот и это не отроду повелось же, и Назар своей боли получил сполна, Витя в этом почти уверен. Испытание какое-то выпало на душу его, вот он и стал таким. Не пугливый вовсе, но чуть что, так в броню уходит. И не себя же одного защищает, ближних тоже. Витя помнит прекрасно, как у Шуи увидел их. Назар тогда вперёд ступил. Не понял даже, чего сделал, но первый разговор завел и шагнул ближе. За себя заводил Марка, сам того не ведая. Не головой думал, тело за него все говорило. Такие вещи всегда в глаза бросаются, если смотреть внимательно. А Витя смотрел. И видел в этих двух весну. Такую, юную что ли, красивую, о которой песни поют и стихи слагают. Обычно думы такие приходят, когда на мальчишку с девчонкой глядишь, как они под ручку по набережной идут и беседуют между собой. А тут девчонки нет, и под ручку никто не ходит, но сути это и не меняет вовсе. Эти двое тоже такие же — вечно в своем, мира вокруг не видят, когда рядом с друг дружкой. Залюбоваться можно, Витя хоть и одергивает себя постоянно, не смущать же мальчишек, а нет-нет да замечает всякое. В Питере после концерта даже застал случайно, как Назар за запястья Марка держал. В углу они прибились, пока люди собирались по домам, стояли и говорили о чем-то своем. И в жесте этом было больше слов, чем сказать можно. Марк ещё смеялся над чем-то заливисто, пьян уже был, весел до одури. Назар же стоял и смотрел. И взгляд у него теплый был, будто согреть им хотел. Витя даже смутился малость, отвернулся сразу же. Правда улыбку глупую сдержать не смог, когда Идан тоже заметил. И тоже улыбнулся, дескать, знаем все, ну чего уж тут, пускай. И в самом деле — пускай. Чувствам выход нужен, как ни крути. Не запрешь их. И вот разные вроде, как день и ночь, а тем и хороши. Дополняют друг друга. И лето Марка уже не такое жаркое, и зима Назара не такая холодная. Весна, одним словом. Как начало жизни, начало истории и пути. Росток, пробивающийся сквозь твердь земную. Сгубить его просто, и злоба людская в самом деле может взять да и вырвать все с корнем, но Вите думается отчего-то, что не будет так. Иначе сложится — намертво, крепко прирастет. Да так, что ни один ветер стебль не сломает. Ведь когда одна душа, вкусившая боли, другую, такую же душу, испытание перенесшую, находит, рождается та самая истина, о которой все трубят. Не в теле рождается, и не с теплом приходит она. С чувством прежде всего, с принятием. С верой в друг друга, а больше в то, что раздельно уже никак. Только вместе. Правда нынче происходит чего-то, странное да непростое. Витя ж когда мальчишек повез на выступление, сразу заприметил, что Марка с ними нет. Дима сказал, что подъедет тот сам попозже, мол надо ему прогуляться, и ничего хорошего в этом не было. Потому что Назар весь потерянный был, не говорил ни с кем, только телефон в руках крутил, а на первом же светофоре выскочил из машины с сумкой наперевес и велел без него ехать. Воздух ему нужен, сам доберется. Отпустить отпустили, а тревожно все равно стало. Повздорили, понял Витя. Сильно повздорили. И раньше ведь было уже такое, когда в Омске, кажется, Марк ночью сидел, пил и вопросы задавал, хотя не ответы ему были нужны, а утешение какое. Но решилось как-то, улеглось. И то ли обида была не такая крепкая, то ли на разговор оба пойти смогли, Витя не знает. Почувствовал только, что в этот раз сложнее им будет. Но не испугался, нет. Забеспокоился разве что, вдруг не сумеют по уму сделать, а потом отлегло сразу. Догадался — искать Назар пошел. Марка искать, не может потому что вот так сидеть да обиду копить. И правильно сделал. Витя докуривает сигарету, бросает бычок в урну. Снег идти начинает, до Ленинграда тяжеловато ехать будет, но в груди все равно сладостно. Дом скоро встретит, родной Кольский в свои морозные объятия примет. И жена любимая чего вкусного сварганит, того гляди, и Вика хоть на денёк из больницы своей вырвется. Растет она быстро, совсем уже взрослая стала. Вчера вроде только в первый класс с бантами на голове шагала, а сейчас уже врач, и врач хороший. И красавица ко всему прочему, ясно, чего Идан внимание такое проявляет. Он Вите нравится, хороший парень, чуткий даже. Не строит из себя не пойми что, невесть кем не притворяется. Друзей своих любит, делом своим горит, это тоже видно. Такие люди Вите по душе приходятся, но его мнение не так уж и важно нынче. Он препятствовать ничему не станет и свои пять копеек вставлять тоже. Если сложится чего, значит, так и нужно. Он дочери счастья желает, а если она его с мальчишкой этим найдет, пускай так и будет. На все воля божья. От размышлений отвлекает поначалу скрип двери за спиной, Витя оборачивается и делает шаг в сторону, чтобы пропустить женщину, выходящую из отеля, а когда оборачивается, замечает Марка. Одного, к сожалению. Тот тоже его замечает и подходит ближе. Выглядит он слегка взволнованным. — А вы тут чего? — спрашивает он и носом шумно шмыгает, — Ждёте кого-то? — Да я только приехал, — отвечает Витя, — Отвозил ребят со всей техникой, покурить вот решил. Ты то чего не с ними? — Да так, — пожимает плечами Марк, — Прогуляться захотел. Они уже в клубе, получается? Вы давно приехали? Витя хмурится, принюхивается на всякий случай. Нет, не пьян. Всяко выпил немного, глаза блестят, но в себе, говорит спокойно и трезво. Плохо дело, похоже. Тревожит это Витю. — Да минут двадцать назад, — отзывается он, — Отвёз и сразу сюда вернулся. Тебя, может, тоже подбросить? Мне несложно, делать все равно нечего. — Да не, не нужно, — отмахивается Марк, отводя взгляд в сторону, — Я вещи кое-какие возьму и такси вызову. И, кстати, раз уж встретились. Спасибо вам за все. Вы прям на многие вещи глаза открыли, без шуток. Я очень благодарен. — Да не за что, — растерянно кивает Витя, — Мне за радость. А ты чего такой поникший то? Случилось что? — Не, все в порядке. Просто захотел сказать. Витя понимает, что врут ему, но и в душу лезть с вопросами не хочет. Тут по-умному делать надо, чтобы не спугнуть, вот только и неясно совсем, с какой стороны подходить. Марк не спешит уходить, стоит и смотрит себе под ноги. Ждёт, догадывается Витя. Слов каких, утешения того же. Но не напрямую, а извилисто, между строк. Чтобы осознать, не говоря вслух. Значит, того и надо ему дать. — Я как-то по молодости чуть не развелся, — говорит Витя невпопад, улыбаясь одними уголками губ, — С женой разлад пошел. Она все в Москву убеждала перебраться, в столицу хотела. Думала, что там лучше будет, в провинции мол ловить нечего. А я упёрся, как баран, что никуда мы не поедем. Ну люблю я Мурманск, вырос я на Кольском, мысли даже такой не допускал, чтобы уехать. Ссорились страшно, совсем друг друга не слушали. Две недели спокойной жизни нам не было. А потом она возьми и один раз как ляпни: развожусь! Не буду, говорит, жить с упрямцем таким. Ты не поверишь, я никогда так быстро в кассу за билетами не бежал. Купил без обратного до Москвы, ещё и цветы приволок. Пять рублей за букет отдал, а по тем временам это немалые деньги были. — А вы ещё тот подкаблучник, выходит, — смеётся Марк, качая головой, — Один раз жена пригрозила, и билеты сразу появились, и цветы. Неплохо она вас. — А то, — хмыкает Витя, — Она у меня всегда такой была. Умела правильно пинка под одно место давать. Но она ещё и мудрой оказалась. Мы в Москву наведались всего на три дня. Походили, посмотрели, как люди живут, и обратно уехали. Она мне сама на второй день и сказала: нечего нам тут делать. Мол не буду я в этом городе счастлив, а раз я не буду, то и она подавно. Вернулись в Мурманск. А там уже узнали, что ребенка ждём. — Из-за гормонов капризничала? — уточняет Марк с улыбкой. — Да вроде того, — соглашается Витя, — Не знаю даже, впечатлений ей хотелось, наверное. Или внимания побольше. Я ж на работе с утра до ночи, на выходных то рыбалка, то гараж, то ещё чего. А она одна. Вот и устроила мне взбучку, а потом успокоилась сразу. Но суть же не в том. — В чем тогда? Витя задумывается, подбирая правильные слова, вздыхает и, поймав полный ожидания взгляд Марка, усмехается. — В том, что близких ценить надо, — объясняет он, — Слушать и слышать прежде всего, что они тебе говорят, и беречь. Люди, они чаще уходят, чем приходит, и коли дороги, за них держаться надо. Я от поездки этой ничего не потерял. Деньги? Так это ерунда, всегда заработать можно. Время? Так я ж его с любимой провел, не потеря это вовсе. А вот если бы она ушла от меня из-за упрямства моего, я бы себя никогда не простил. Может, и она не была права, раз так убеждала уехать. Но ошибку свою она поняла, когда мы в Москве оказались. Сейчас спроси ее, она тебе скажет, что из Мурманска ни ногой. А тогда вон как взъелась. Но хорошо, что так сделала. Иначе бы и я не смекнул, что надо слушать уметь. Что разговаривать надо, компромисс искать. На уступки идти, само собой. И прощать. Прощать надо обязательно, потому что любовь с обидой вместе долго не живут. Одно другое сгубит. — А если обида сильнее? — тихо спрашивает Марк, переступая с ноги на ногу, — Если не понимаешь, как простить вообще. Что тогда? — Бывает и такое, — кивает Витя, — Но надо понимать, чем рискуешь тогда. Одно дело, если боль причинили. Тут сложно простить, особенно когда боль большая, но все равно надо. Не для другого человека даже, хотя и это тоже, а для себя прежде всего. Чтобы свою душу успокоить и не тащить этот камень на шее. Человека, может, и отпустить придется, но главное груз на себя не вешать. А вот коли обидели ненароком, надо поговорить. Выпустить обиду эту из себя, чтобы и ближний понял, что зря он так с тобой, и опять же простить его. Прогнать всегда просто, да и самому уйти много ума не надо. Вернуть же сложно. Ломать — не строить. Люди часто трещину не заклеивают, а ещё больше ее делают, рушат все своими же руками. А это неправильно. Человека своего из-за обиды терять нельзя. И нельзя ей давать взять верх над любовью. Грех это большой. — Почему грех? — Потому что гордыню взрастишь в себе. А уж она все светлое и правильное запросто сгубит. Марк было открывает рот, чтобы спросить что-то ещё, но в его кармане начинает звонить телефон. Он достает его, глянув на экран, поднимает трубку. — Да? — говорит он, — Да, все правильно. Нет, без багажа. Хорошо, спасибо. Всего доброго. Сбросив звонок, Марк вскидывает взгляд, кивает чему-то своему и, перехватив рюкзак на плече, улыбается. — Мне пора ехать, — как-то виновато сообщает он, — Спасибо большое. За все, наверное. Надеюсь, ещё встретимся. — А как иначе то? — удивляется Витя, — Мне ж вас ещё до Ленинграда везти. — Точно, — как-то не слишком уверенно соглашается Марк, — Но в любом случае спасибо. Вы удивительный человек. Не дожидаясь ответа, он уходит в отель, и какое-то время Витя смотрит ему вслед, думая, а получилось ли у него дать то, что было нужно. К какому-то определенному выводу, к сожалению, не приходит, но чувствует, что какие-то внутренние струны Марка задеть получилось. Это хорошо, значит, не все потеряно. Значит, все можно исправить, но для того нужно, чтобы обе стороны на сближение пошли. Потому Витя, поразмыслив, достает из кармана брюк свой телефон, находит нужный номер и нажимает на кнопку звонка. Трубку поднимают с третьего гудка. — Алло? — Ты бы это, ехал в концертный зал, — без предисловий советует Витя, — Марк вон в отель забежал, сейчас уже будет выезжать. Того гляди, успеешь до выступления поймать его. — Понял, — отзывается Назар, — Спасибо большое. Он… С ним все в порядке? — Вполне, — вздыхает Витя, — Встревожен чем-то, но это ты и без меня знаешь. И… Ну не суть. Мне Диме звонить, или сами разберетесь? — Я позвоню. Ещё раз спасибо, вы мне… Нам. Очень помогли нам. — Да было бы за что. Назар первый кладёт трубку, Витя же устремляет взгляд в небо, прячет руки в карманы куртки и, вспомнив снова про тот разговор в Омске, тихо усмехается себе под нос. — Дело молодое.

***

У Идана нет проблем с контролем своих вредных привычек, но именно сегодня его будто с резьбы срывает, и он тянет в рот сигарету за сигаретой, не обращая внимания на вопросительные взгляды Димы и перманентную горечь во рту. Вот и сейчас он выскальзывает на улицу, подхватив мобилку, и снова принимается отравлять организм дымом, гоняя в голове тревожные мысли. Ситуация, мягко говоря, дерьмовая. И путей решения почему-то пока не наблюдается. Из довольно запутанного рассказа Димы, который получил всю информацию от Назара, Идан понял, что дело дрянь. Все эти хитросплетения, схемы, тайные переписки и прочее были не особо приятным явлением, но самым хуевым оставалась все же ложь. Все та же ложь во благо и, казалось бы, ее вполне можно оправдать и за нее вполне можно простить, но толика сомнения не покидала, и это удручало все сильнее. Больше всего Идан боится, что Марку это причинило боль. Потому что обида, какой бы крепкой не была, при должном усердии Назара в извинениях, обязательно пройдет рано или поздно. А вот боль может обернуться чем-то страшным. Идан все эти пять лет, сколько бы не пытался, так и не может забыть тот ноябрьский случай. Иногда ему достаточно просто услышать про двенадцатый год, неважно, в каком контексте, как его переносит в чужую грязную хату, где Марк лежал на полу, зажимая полотенце на руке, и пустым взглядом пялился в потолок. Это было… Страшно. Идана пугал не вид порезанных вен, не кровь, которая была как будто бы всюду, а осознание — это край. Марк дошел до той стадии, когда ни наркотики, ни алкоголь, ни стимуляторы не помогают ему хоть на время заглушить боль, и прибегнул к самым радикальным методам. К вымещению морального на физическое. К саморазрушению во всех его проявлениях, которые только возможны. Именно это испугало, как и внезапное озарение — они теряют Марка. Теряют безвозвратно, и с этим нужно срочно что-то делать, пока не стало поздно. Путь до больницы Идан помнит плохо, он все следил за тем, чтобы Марк дышал, и говорил безостановочно все подряд, сжимая в своей руке чужую ослабевшую. Слушал дыхание — тихое, прерывистое, и молился, молился, молился, блять, всем известным богам, лишь бы успеть. Он даже думать не мог о том, чтобы отпустить Марка, поэтому, когда в приемке ему сказали ждать, он чуть не закатил скандал. Идан никогда не считал себя вспыльчивым или нетерпеливым, но в ту секунду был готов даже ударить врача, повторявшего, что дальше идти нельзя. Он мог поспорить, что действительно нельзя, а что можно, но ничего не успел сказать. Марка увезли на каталке, замок из сцепленных пальцев разорвали, и Идан чуть не взвыл. Его в один момент лишили ощущения теплой ладони в его собственной, и это вызывало дикий, неконтролируемый страх. Не за себя, блять, совсем не за себя. Все так же за Марка, который остался снова один на один со своим отчаянием. За эти несколько часов мучительного ожидания Идану раз двадцать пригрозили, что выгонят его из больницы за то, что он доебывался до всех медицинских работников и требовал пустить его в палату. Его сопровождали снисходительные и сочувствующие взгляды, никто так и не решился выставить его за дверь, но легче от этого не стало. Чуть спокойнее стало потом, когда он сидел и наблюдал, как Марк, бледный и измождённый, спал на больничной койке. Живой, Господи. Хотя бы снаружи, раз уж внутри был мертв. Об этом Идан так никому и не рассказал. Нет, Диме, Маше и остальным, конечно, признался, потому что надо было что-то делать, надо было как-то вытягивать Марка с этого дна, но конкретно тем, что происходило на протяжении нескольких часов, пока в операционной хирург пытался спасти поступившего пациента, ни с кем не поделился. Странно сейчас вспоминать об этом, но когда врач вышел в коридор и сообщил ему, что все в порядке, Идан расплакался, блять. Не смог сдержать слез облегчения, потому медицинская сестра средних лет, что все это время просила его быть благоразумнее и не устраивать шоу, отпаивала его водой, пока он не взял себя в руки. В его жизни было много разных событий, хороших и плохих, счастливых и страшных, но это совсем другое. Это то, что он никогда не забудет, потому что в тот момент, когда Марк позвонил ему, Идан вдруг понял — от него зависит чужая жизнь. Даже не понял, формулировки по телефону звучали слишком туманно, а почувствовал. И понёсся через ночной Лондон, бросив Зоэ, которую добивался на протяжении года, одну топтаться у бара в их первое свидание. Разумеется, она после такого назвала его придурком и послала ко всем чертям. Разумеется, ему было плевать на это. На что ему было не плевать, так это на то, что Марк выжил и не попал в дурку. Все остальное на этом фоне казалось мелочью. А потом приехал Мирон, и все как-то внезапно стабилизировалось. Марка отправили на принудительное лечение, Идан частенько заглядывал к нему, таскал сигареты, книги и плееры с музыкой, один раз притащил домашней еды, но ее тут же конфисковали, объяснив, что есть диета, которую необходимо соблюдать. И все это Идан делал, само собой, потому что таким образом проявлял внимание и участие, но ещё, сколько бы не отрицал, потому что всеми силами пытался загладить свою вину, от которой избавиться не получалось. За то, что не смог помочь раньше, что не вытащил из этого пиздеца, что не нашел способа хоть как-то утешить. За то, что не приложил максимум усилий, чтобы сберечь Марка от этого дерьма. Конечно, Идан делал все, что было в его силах, но этого оказалось недостаточно. И это грызло изнутри, образуя в груди сквозную дыру. Позже отлегло. Не до конца, но стало намного легче после того, как Марк вышел из рехаба и начал возвращаться к нормальной жизни. Сел за музыку, опять стал ходить на занятия в колледж, снимать какие-то клипы, работать и общаться с друзьями. Идан наблюдал за ним, иногда помогал по учебе, соглашался на любой движ и, когда Марк объявил, что уезжает в Россию, собрал шмотки и съебался следом. На самом деле ему и самому казалось правильным покинуть Лондон, ловить там было по факту нечего, но все же главной причиной переезда являлось поддержать Марка и не оставлять его одного. У него были Дима и Маша, а ещё Мирон с Порчи и Ваня, но все равно хотелось быть рядом. Лишь бы не допустить этого ужаса снова. Лишь бы не проморгать кризис, лишь бы успеть протянуть руку, если того потребуется. Идан боялся повторить все то, что произошло в Лондоне, потому был готов перебраться в Россию, только бы не позволить Марку натворить делов. Однако в Питере дела пошли в гору, жизнь наладилась, стало чуть яснее, куда плыть в этом огромном море, появился стимул писать, снимать и творить. Марк расправил плечи, готовый встретить новый день, и… Снова чуть не упал. Навалилось разом — постоянные панические атаки, расставание с Юлей, а потом, как ебаная вишенка на торте, синдром отмены. Просто в один момент все то шаткое и непрочное, что едва успело появиться, чуть не обрушилось к чертям. И Идан мысленно настраивался на то, что нужно будет искать решение всех проблем, пытался держать руку на пульсе, но все разрешилось так же внезапно, как произошло. И снова калейдоскоп событий — Назар, связь, фиты, съемки, альбом и тур. Когда Маша позвонила и сказала, что планируется трип по городам, Идан отменил все свои дела, сразу же взял обратные билеты до Питера, уехал от родителей, к которым наведался в Ригу в первый раз за последние два года, и согласился на весь этот движ без возражений. Снова с одной целью — подставить свое плечо, если это будет нужно, и не дать упасть. Самое замечательное, что это не пригодилось. Идан не был идиотом, потому почти сразу заметил, что под носом разворачивается самый настоящий роман. Конечно, до поры до времени деталей он был лишён, но необходимость в них отсутствовала, все и так было ясно. Марка тянуло к Назару, Назара тянуло к Марку, а ещё они оба тянули кота за яйца, и в этом было что-то очаровательное. В том, как они усиленно держали дистанцию, выдавая при этом себя с головой, как старательно делали вид, что ничего нет, не скрывая особо даже факта, что вообще-то есть. За этим наблюдением Идан даже как-то успел позабыть, что Марк пытается выйти в ремиссию, а когда это произошло, осознал — вот теперь все будет в порядке. Потому что изменения были не только в физическом состоянии, но в психоэмоциональном тоже. Марк снова был на подъеме, был полон запала и сил, энтузиазма, идей, энергии. Он буквально, блять, светился от счастья, и Идан никак не мог выместить свою радость за это. Слов было недостаточно, недостаточно было алкоголя и тостов, поздравлений, улыбок. Потому приходилось молчаливо все это хранить внутри, понемногу выливая все в музыку. В заметках стали появляться текста, на почте возникать биты, в голове — мотивы, картинки и фразы. Из груди же стали пропадать тяжесть и, что удивило, вина. Идан в один момент вдруг осознал, что теперь, когда Марку стало лучше во всех планах, ему стало тоже. Будто они вместе избавились от части груза, тянущего вниз. Конечно, они ни разу не обсудили тот эпизод, не найдя на это ни сил, ни смелости, но, наверное, оба смогли принять его и оставить на дальней полке сознания. Идан знал, что никогда не забудет этого, потому что невозможно забыть подобное, однако надеялся, что теперь с этим они оба будут жить дальше. Как и раньше, но уже чуточку более счастливыми. Но сегодня эта надежда кажется немного глупой, потому что, блять, все эти внезапные и абсолютно точно шокирующие открытия наверняка выбили Марка из колеи. И неясно, что делать, совсем неясно. Идан готов поклясться, что себя самого, блять, отдаст, лишь бы обошлось, но, увы, не может быть уверен в благополучном исходе. Нет, он не сомневается в Марке, не боится, что тот сорвётся с завязки или снова навредит себе. Он переживает, что придет самый страшный всадник апокалипсиса, которого нет в списке известных — одиночество. То самое, которое Марк может выбрать сам и которое он не вынесет, потому что… Ну нельзя ему одному. Просто нельзя, вот только он же сейчас рискует своими руками обрубить все связи, природные и не очень. Потому что опять бежит, скрывается, не берет трубку, не идёт на контакт. Дима, конечно, сказал, что Марк приедет, но почему-то этот факт не успокаивает совсем. У Идана такое впечатление, что концерт этот станет началом конца, как бы он в итоге не прошел, и это по-настоящему волнует. Да так, что восьмая сигарета подряд не помогает выдохнуть. Вот вроде, с одной стороны, Назар реально проебался со всем этим длительным враньём, допускать которое не стоило, а с другой, он же наверняка хотел как лучше и преследовал благие цели. Сейчас, наверное, уже никто и не сомневается, что он с Марком по доброй воле и из больших чувств, но уверен ли в этом Марк — вопрос. Тот ведь почти наверняка накрутил себя после всех признаний, решил, что все это было фарсом и проявлением жалости, и потому сбежал, чтобы не чувствовать себя настолько уязвимым. Идан может его понять, без базара, но ещё он очень хочет не допустить непоправимое, но не догоняет, как. То ли нужно дать Марку время все обмозговать, то ли запереть его в гримерной вместе с Назаром и не выпускать их, пока не разберутся во всем, кто б знал. Если бы существовала какая-то определенная схема, действуя по которой можно избежать ошибки, Идан бы обязательно ее применил. Но ее нет. Есть только надежда, что все это не обернется пиздецом. И она на самом-то деле возникла не на пустом месте. Идану чудится, что раз здесь замешан Мирон, то все идёт так, как нужно, и все закончится наилучшим образом для всех. Ведь кто-кто, а этот Марку не навредит ни при каких обстоятельствах, следовательно, давно просчитал все ходы наперед и теперь просто ждёт исхода, понимая заранее, каким он будет. У Идана даже закрадывается подозрение, что Мирон не просто предполагает, а знает, что будет дальше, но никому не говорит, преследуя свои какие-то цели. В какой-то степени это раздражает, но что поделаешь? Мирон был таким всегда — имея в своих руках информацию, он ни за что не выдаст ее, если это как-то нарушит естественный ход вещей. Сколько бы он не провозглашал себя стратегом, он все такой же фаталист, каким и был раньше. Идану подобный подход кажется разумным лишь частично, он все же считает, что иногда необходимо вмешиваться, но на данный момент повязан по рукам и ногам, потому вынужден принять правила этой безмолвной игры и курить одну за одной. Он принимает. Ну и курит тоже. А ещё думает, что, наверное, надо не терять веру в лучшее. Ведь скажи ему кто в двенадцатом году, что через пять лет Марк будет жить в России, писать и выпускать музыку, набирать огромное количество прослушиваний на своих треках, катать тур и строить отношения с истинным, Идан бы, наверное, не поверил. Как минимум бы удивился, потому что тогда все это казалось невозможным. Почему? Потому что тогда Марку было до ужаса больно, и он не мог двигаться дальше с этой огромной раной. Вот из-за этого Идан и волнуется, черт побери. Из-за опасения, что случившееся сегодня опять причинило боль, и все теперь полетит в бездну. Самое забавное, что у него даже нет претензий к Назару как таковых, потому что вина его не абсолютна, и предъявить ему за что-либо сложно. Однако Идан даёт себе слово, что, если чувства Марка были ранены всей это ситуацией, он без зазрения совести пропишет в табло всем участникам этого спектакля. И Мирону, и Назару, и Порчи, знавшему все чуть ли не с самого начала, и, возможно, самому себе. За то, что, несмотря на все усилия и старания, так и не смог предотвратить новой, совершенно точно незаслуженной боли. Но пока рано. Надо дождаться Марка, а дальше уже будет видно, кого казнить, а кого помиловать. И что делать, чтобы вся эта история возымела счастливый конец. Идан выбрасывает бычок в урну, ровно в этот же момент начинает звонить телефон в кармане куртки. Он спешно достает его, надеясь, что это Марк соизволил, наконец, ответить, но на экране высвечивается другое имя. Хотя и этот собеседник Идана в данную минуту радует, потому он торопится поднять трубку. — Привет, красавица. Как у тебя дела? — Вполне неплохо, — отзывается Вика, — Правда меня оставили на ночное дежурство, но это ерунда. Лучше отработаю сейчас, чем буду торчать на работе все праздники. Ты там как? Готовишься к концерту? Если отвлекаю, то могу позвонить позже. Просто у меня выпала свободная минутка и я захотела пожелать удачи. — Нет, я торчу без дела, поэтому ты очень даже вовремя — спешит успокоить ее Идан, опираясь затылком о кирпичную стену, вскидывает взгляд к небу, — А почему тебя оставили на дежурство? Разве вы не должны по очереди отрабатывать ночные смены? — Жизнь бывает полна сюрпризов, — обтекаемо объясняет Вика, — А жизнь в больнице полна вдвойне. Но это неважно, ты, главное, папе не говори. А то он начнет переживать, и я все праздники буду слушать, как мало я думаю о себе и как много я работаю. — А что я получу взамен на свое молчание? — Лучше спроси, что с тобой будет, если ты проговоришься. Идан мягко усмехается себе под нос, прикрывая глаза. Интересная девушка Вика, спору нет. Трудоголик до мозга костей, но сама проповедует о том, что надо заботиться о себе; верующий человек, но науку ставит на первое место; вроде мягкая по натуре, но ощущение такое, что внутри нее сидит маленький цербер, что может и загрызть при необходимости. Идан впечатлен. И очарован — но понятия не имеет, что из этого выйдет. Потому пока просто плывет по течению. — Я предпочту остаться в счастливом неведении, — отвечает он с улыбкой. — Верный выбор, — подмечает Вика, — С врачами надо дружить, от них бывает много пользы. — На это и расчет, — весело заявляет Идан, — Когда я стану трухлявым дедом и сердечко начнет шалить, в первую очередь я прибегу к тебе требовать ответную услугу за свое многолетнее молчание. — Не знала, что ты такой меркантильный. — Ничего личного, просто я учился на кафедре музыкального бизнеса. — Не знала, что этим можно оправдать свои пороки. — Только если немного. Они синхронно смеются, Идан трёт лицо, вздыхает. Ему на самом деле много чего хочется сказать и спросить, но состояние как-то не располагает, хотя в любой другой день он бы радовался этому звонку, как малолетний пацан. Нет, он и сейчас рад, просто… Ситуация с Марком все ещё не даёт покоя и держит в напряжении, от того не получается расслабиться. И Вика, кажется, чувствует это. — Ты в порядке? — уточняет она, — Звучишь очень уставшим. — Есть такое, — признается Идан, а затем, поддавшись странному порыву, спрашивает, — Вик, слушай. Вот если бы тебя обманул близкий человек. Нет, два близких человека. Если бы они долгое время скрывали от тебя правду, а ты бы об этом как-то узнала, то что бы ты делала? — Простила, — просто отвечает Вика, — В первую очередь бы простила. Для себя и для тех, кто меня обидел, потому что Господь велит нам прощать. Потом я бы, наверное, попыталась разобраться во всем. Ну почему меня обманывали и почему не признались раньше. — Допустим, это была ложь во благо, — осторожно говорит Идан. Он прекрасно понимает, что лучше не трепаться, но сейчас ему жизненно необходимо хоть с кем-то поделиться своими тревогами, пусть и завуалированно, — И по сути она не причинила вреда. Ну то есть гордость задета, все дела, но глобальных потерь нет. Можно ли… Получится ли не потерять доверие в таком случае? Какое-то время Вика молчит, размышляя над вопросом, а затем вновь подаёт голос. — Ложь во благо остаётся ложью, — важно изрекает она, и Идан невольно улыбается, слыша в этих словах Витю, — Но иногда это неизбежно, потому что в жизни случается всякое. Мне кажется, что тут важен не факт обмана, а причины. Насколько они были весомыми, и что произошло бы, если бы правда всплыла раньше. И что произошло бы, если она вообще не всплыла. Тут нужен… Анализ, наверное. Но если отходить от рационального, то мой ответ такой же: понять и простить. А доверие… Тебе честно? — Разумеется. — Если близкие люди врали тебе, чтобы сберечь или помочь, то это только подтверждает, что им можно доверять, — говорит Вика, — Да, звучит абсурдно, но в этом вся соль. Когда люди готовы отравлять себя ложью ради того, чтобы другому человеку было лучше, это о многом говорит. Значит, они по-настоящему любят и стараются сделать что-то для ближнего, пусть и выбирают не самые правильные методы. Случись такое со мной, я бы, наверное, обиделась, но со временем бы поняла и точно простила. — И доверяла бы, как раньше? — любопытствует Идан, — В том смысле, что не сомневалась бы потом? — Честно говоря, я не знаю, — вздыхает Вика, — Все зависит от ситуации. Но, если, как ты говоришь, обошлось без потерь и вреда, то я бы вряд ли изменила свое отношение к этим людям. А если они и сами поняли бы свою ошибку, то тем более. Чего я точно не стала бы делать, так это отпускать их. Потому что люди чаще уходят, чем приходят, и за близких нужно держаться, даже если они ошибаются. Никто не идеален. Об этом нельзя забывать. Идан не может с ней не согласиться. В его жизни было достаточно ошибок, которые он совершил по глупости и из-за опрометчивости, но при этом никто из близких не бросил его за это, никто от него не отрекся. У Марка так же — он из-за своей боли наворотил делов в свое время, но никто даже заикнуться не посмел о том, чтобы оставить его. Потому что ясно же было, как день, что ему нужна поддержка, что он заслужил понимания и заботы, а не порицаний и осуждения. Потому что он сам прекрасно осознавал, где был не прав, так зачем было ещё больше казнить его? Абсолютно точно незачем. Так, может, и Марк не станет из-за своей обиды рушить все то, что с таким усердием выстраивал? Он же на своей шкуре прочувствовал, каково это, терять близких людей, и вряд ли теперь допустит подобное. Во всяком случае Идану хочется в это верить. — Спасибо, Вик, — он улыбается, ощущая внезапное облегчение, закусывает губу, — Ты мне очень помогла. Я бы объяснил, в чем дело, но, боюсь, не имею права трепаться. — Брось, я и не настаиваю, — мягко усмехается Вика, — Если тебе стало легче, то это хорошо. Не вешай нос, рэпер Сифо. Все обязательно наладится. — Очень оптимистично, доктор Герасимова. — Для тебя я Виктория Викторовна вообще-то. Никакой субординации, ну что за поколение? Идан смеётся, вспоминая об историях Вики из медицинской практики, которые она рассказывала ещё в Питере. В силу того, что выглядит она довольно молодо, можно даже сказать юно, многие бабушки в ее отделении не обращаются к ней по имени отчеству, а называют ее Викусей. В первое время она, разумеется, пыталась поправлять, но это было абсолютно бесполезно, потому пришлось смириться с тем, что отдельно взятые пациенты используют уменьшительно-ласкательную форму ее имени. Ни о какой субординации речи и не идёт. Идана это все ещё забавит. — Прошу прощения, Виктория Викторовна, — тянет он, — Обещаю впредь соблюдать меры приличия. — Ловлю на слове, — отзывается Вика, — На такие вещи у меня очень хорошая память, поэтому будь осторожен. — Боюсь спросить, но что со мной будет, если я опять не так к тебе обращусь? — Будешь проводить праздники где угодно, но точно не в Мурманске. На очередную улыбку пробивает невольно, Идан и не пытается ее сдержать. Он не хотел подгонять события, но все же спросил на днях, буквально позавчера, не будет ли Вика против встретиться где-нибудь в январе. Разумеется, он предложил пересечься и в Питере, и в Москве, и даже, черт побери, в Риге, не зная наверняка предпочтения и пожелания собеседницы, не зная, согласится ли она вообще, но она оказалась совсем не против. Сказала только, что отдыхает она всего лишь до девятого числа, потому далеко рвануть не сможет, но если Идан не будет занят, то его с радостью встретят в Мурманске и накормят самой вкусной камбалой. Он согласился. Даже долго думать не пришлось, просто взял и купил билеты на четвертое января. Вот так просто — зная Вику всего неделю, он решил съездить к ней, но не преследуя какие-то стрёмные мотивы. Идан давно уяснил одну вещь: если ему хорошо с тем или иным человеком, он не станет избегать и скрывать этого. Жизнь слишком скоротечна, ещё и меняется быстро, и в этом бесконечном потоке дел и событий очень важно не упустить что-то поистине ценное. Что-то, что может сделать счастливым и несчастным одновременно, но лучше уж попытаться, чем жалеть потом и корить себя. Идан и не станет. — Приму к сведению, — отвечает он спустя затянувшуюся паузу, — И обя… Не договорив, он сбивается на полуслове, потому что видит, как у обочины тормозит такси, из которого вылезает Марк. Он захлопывает дверь такси, достает из рюкзака пропускной бейдж и уверенным шагом идём в клуб, так и не заметив Идана. А у того, блять, сердце падает на дно желудка от очередной вспышки волнения, он смаргивает, вспоминает, что все ещё говорит с Викой, и спешит попрощаться. — Вик, прости, мне пора бежать, — тараторит он, направляясь к двери запасного выхода, — Я наберу тебя позже, хорошо? — Да, конечно. Удачи на концерте. — А тебе на дежурстве. Сбросив вызов, Идан залетает в клуб, по пути набирая другой номер. Главное, блять, не упустить момент, успеть, чего бы это не стоило, вернуть баланс, ненароком нарушенный сегодня. Главное, не дать всей это истории закончиться плохо, а уж что нужно сделать для этого, неважно. Идан готов на все. Ну или почти на все, потому что явно есть тот, кто возьмёт на себя больше. — Да? — Назар, срочно лети сюда. — Я скоро буду. Марк уже там? — Только что приехал, — подтверждает Идан, несясь по коридору в сторону гримерной, — Начинаю, блять, план перехват. В твоих интересах добраться до того, как он опять куда-то свалил. Мы с Димой, конечно, постараемся его сдержать, но неясно, как долго протянем. Марк бывает изворотливым гадом, уж поверь. — Буквально десять минут, — обещает Назар, и в голосе его проскальзывают насмешливые нотки, — Попытайтесь без тяжких телесных. Марк рассказывал, что умеет неплохо драться. — Возьмём численностью, — нервно ржет Идан, — Давай короче, ждём. Если он заедет мне по роже в приливе нежных чувств, ты меня потом в травму повезешь, но для начала вы поговорите. — Забились, — усмехается Назар. Он первый кладёт трубку, Идан же прячет мобилу в карман и ускоряет шаг, когда видит дверь гримерной. Говорят, что света в конце тоннеля не существует и все это приколы мозга, бьющегося в агонии в предсмертные минуты. Пусть так, но сейчас Идан, блять, готов поклясться, что эта комнатушка пять на пять метров для него ебаный маяк, когда он сам — заплутавший в море корабль. Потому что именно здесь, в этой маленькой гримерной можно будет все исправить. Именно здесь можно сберечь Марка от ошибки и сделать так, чтобы он, наконец, был счастлив после стольких лет потерь и неудач. Именно здесь можно пусть силой, но заставить его принять правильное решение и не проебать что-то поистине ценное.

***

Что такое быть менеджером Марка? О, то ещё развлечение. Это терпеть его вечные опоздания и задержки, слушать его недовольство, вызванное собственной музыкой, напоминать постоянно о встречах, интервью и съёмках, выполнять любую прихоть, лишь бы писал, снимал и творил, решать все задачи в максимально сжатые сроки и далее по списку. Что такое быть лучшим другом Марка? Это заставлять его хоть иногда спать и что-то есть, гонять по врачам, убеждать надеть ебучую шапку, потому что Маша велела, ставить обезболы, вытаскивать из притонов, выхаживать во время отходосов, запирать дома, лишь бы не сбежал за новой дозой, и далее по списку. А ещё давать советы, правильные и, увы, не очень, слушать, слышать, поддерживать, несмотря ни на что, быть рядом в любой момент и при любых обстоятельствах, ценить, любить и принимать безоговорочно таким, какой есть. Ну и получать взамен, разумеется, в два раза больше, но не потому что просишь, а потому дают и не позволяют отказаться. Ко всему этому Дима, признаться честно, привык довольно быстро. Он вообще-то довольно восприимчив к переменам и иногда нуждается в долгой раскачке, но события прошлых лет научили его скоростному реагированию и моментальному отклику. А ещё научили в любой, блять, в абсолютно любой ситуации сохранять внутреннее спокойствие и действовать по ситуации. Если честно, то получается у него не всегда. Ладно, почти никогда, и он нет-нет да даёт волю эмоциям, что кольцуются внутри, но при этом все же умудряется находить решение проблемы. Не любой, конечно, его возможностям есть предел, но большинству точно. Во всяком случае ему так казалось до сегодняшнего дня. День выдался… Беспокойно-суматошным. Маша называет это «сутки выжатого лимона», подразумевая, что количество событий изматывает настолько, что хочется сравнить себя с несчастным фруктом. Или ягодой, Дима так и не разобрался, к какому виду относятся цитрусовые, но его, если честно, сейчас это не волнует совсем. Потому что ему есть за что переживать вообще-то. Так вот, день выдался полным переполоха. Сначала Дима проснулся с диким сушняком, в шутку, но все же поцапался с Иданом, потом помирился с ним, не обнаружил в сумке подвеску, которую Маша подарила на третью годовщину свадьбы, и сильно расстроился из-за этого. Затем он пошел запивать свое горе кофе из автомата, встретил там Марка, получил в лоб ну вот с нихуя просто какой-то странный вопрос про какие-то там схемы Мирона и Назара, чуть не подавился чертовым американо, оглянуться не успел, а уже потерял Марка из виду. А дальше, блять, ещё веселее, потому что он пошел к Назару, застал того одного, поникшего и потерянного, в номере, разговорил, узнал о каких-то хитросплетениях и тайнах, удивился, охуел и обратно не выхуел. Ну и подвеска, да. Дима ее всё-таки нашел в боковом отсеке рюкзака, но почему-то большой радости не почувствовал. Почему? Да просто, блять. Просто когда Марк вот так исчезает, ничего не объяснив, в голову тут же врываются воспоминания о худших годах в Лондоне. Когда выясняется причина его побега, становится ясно, что нужно срочно что-то делать. Когда возникает эта необходимость, образовывается ебаный тупик. Почему? Да потому что одному Богу, блять, известно, как быть дальше. Дима, конечно, не Бог. Дима даже не святой, у него достаточно грехов и пороков, но кое-что он всё-таки умеет и может. Потому что опыт не пропьёшь, сколько бы алкоголя не оказалось в желудке, и этот самый опыт подсказал дальнейший план действий. Тот, конечно, был сыроват, но в период кризиса выбирать не приходится, и вообще, нехуй воротить нос, меньше нервов, больше дела. Дима, собственно говоря, так и поступил. В первую очередь он набрал Марка и слёзно попросил его вернуться в отель. Когда это не сработало, пришлось немного надавить на совесть и напомнить про концерт, на который Диме в сложившихся обстоятельств было в общем-то плевать, но, как говорится, на войне все методы хороши. К счастью, во второй раз Марк не сбросил вызов, пообещал приехать к чеку или чуть позже, после чего отключился и на связь больше не выходил. Не то, чтобы это была победа, но этого было достаточно, чтобы немного успокоиться. Затем Дима хотел позвонить Мирону, но Порчи оказался быстрее, и во время короткого брифинга они обменялись имеющейся информацией, на основании которой им было необходимо сделать выводы. Порчи убеждал, что все будет заебись, и вообще, пусть Марк попсихует и остынет, ведь ему полезно будет выпустить эмоции, чтобы не наломать дров. Дима, само собой, культурно объяснил, что это не лучшее решение («Дарио, ублюдок ты такой, ты хоть понимаешь, что может произойти?!»), и спросил о причинах такой уверенности в благополучном исходе, на что в ответ получил очень туманный ответ о предчувствии («Чиф, попустись, бьюсь об заклад, что ничего страшного не случится»). Обмен любезностями закончился договоренностью держать друг друга в курсе событий и словами Порчи о том, что Мирон бы не допустил краха. На этом моменте Дима невольно выдохнул. Он никогда не сотворял себе кумиров и авторитетов, ни в ком не видел наставника или примера, потому что сам слишком рано обзавелся подопечным, но Мирону он действительно верил. Даже нет, не так. Он верил, блять, в Мирона, потому что тот не один раз делал все, чтобы с Марком все было в порядке, и у него действительно это получалось. Начиная с пятилетней завязки и заканчивая взлетом карьеры. Разумеется, Марк сам приложил немало усилий, без его стараний ничего бы не вышло, но глупо отрицать, что поддержка и своевременная помощь Мирона не сыграли свою роль. Нет, ещё как сыграли. Потому особо сомневаться в том, что все и правда будет нормально, не приходилось. Но Дима сомневается. Самую малость, потому что слишком хорошо знает Марка. Потому что если Марк бежит, то это не просто так. Он не трус и далеко не тряпка, он стоически выносит все испытания, выпавшие на его долю, и многое принимает с должным смирением, если не может изменить ситуацию. Он умеет решать проблемы, и слава всем известным богам, он научился просить о помощи. Дима им гордится, правда, Дима в ебаном восхищении от этого человека, сумевшего не просто завязать с наркотой, а начать снова жить, писать, чувствовать и творить добро. Но ещё Дима знает, что Марк даёт деру только в тех случаях, когда все по-настоящему плохо, и его это, как ни крути, тревожит. Потому он целый день только тем и занимается, что ждёт, надеется и верит, как жена военного, мужа которой забрали в горячую точку. Потому что весточки хуй получишь, вот и сиди, томно вздыхай у окна и пиши письма. Конечно же, Дима не сидел и не писал никаких писем. Ну как… Он поехал на чек и отправил Марку пару сообщений с просьбой не пропадать с радаров, после чего принялся успокаивать других. Потому что одно дело накручивать себя, а другое позволять остальным. Вот уж этого Дима допускать не собирался. Потому он поговорил с Назаром, попытался из этого комка нервов вылепить приличного, не сильно взволнованного человека и отпустил на поиски суженого, зная наверняка, что уж этот ни во что точно не вляпается. Потом он побазарил с Иданом и махнул рукой на его стремление тянуть в рот сигарету за сигаретой, ещё раз постучался в личку Марку, перетер с Андреем и объяснил тому, что у них небольшие, так сказать, шоколадные неполадки, и взялся настраивать аппаратуру. Несмотря на все свое внешнее спокойствие, Дима переживал, но он был обязан держать лицо, потому что ему так положено. Если в их ебаном бойз-бэнде все начнут волноваться и ссаться, то дело кончится коллективным нервным срывом и водкой. Первое всеми силами надо избежать, а второе оставить на новый год. Изящный план, но немного непонятно, как его придерживаться без лишних эмоций. Для себя Дима решил, что просто будет работать по старой схеме. И доверять Марку. И верить Мирону. Да что угодно, блять, лишь бы хоть ненадолго избавиться от кома тревоги в груди. Самое забавное, что виноватых и правых в сложившейся ситуации он не видел. Было ли ему обидно за Марка? Само собой, это его лучший друг вообще-то, и любой плевок от всяких пидоров в его сторону воспринимается за личное оскорбление. Считал ли он пидорами Назара и Мирона? Ну разве что самую малость. Первого по понятным причинам, старина Фрейд бы даже сказал, что все люди бисексуалы, но этот точно гомик (не в обиду Назару, он классный чувак, но руки при себе держать не умеет вот совсем), а второго, потому что он опять придумал какую-то схему, все переплел, переплел, конечно же, через жопу и при этом результатом все равно остался доволен. Что творится в этой лысой черепушке, хуй поймёшь, вот честно, не лезь, сожрёт, но была одна простая истина, гласящая, что Мирон никогда бы не навредил Марку. Никогда бы не причинил ему боль, никогда бы не сломал его. Скорее сам бы сдох, но не допустил бы непоправимого. И именно поэтому Дима решил, что, наверное, ему, как и всем остальным, до поры до времени нужно просто плыть по течению, принимать превратности судьбы и бла-бла-бла. Доплыл, блять. Допринимал. И теперь уже точно не знает, чё вообще делать. — Даник, друг мой, ты понимаешь, че происходит? — громко спрашивает он, наклонившись ближе к стоящему вместе с ним за пультом Идану, — Или, может, я один такой тупой, что ни во что не въезжаю? — Нихуя, — качает головой тот, — Либо я тоже последний идиот. — Ясно. Нет, Диме ничего неясно. Неясно, почему Марк приехал на чек за полчаса до запуска людей, отказался с кем-либо говорить и сразу пошел проверять звук. Неясно, почему Назар, прибывший следом, опешил и тоже принялся настраивать микро. Неясно, почему, когда с чеком было покончено, эти двое, оставшиеся в гримерной одни, вышли из нее по очереди в прежнем настроении. И неясно, блять, что будет теперь, раз уж примирения сторон не произошло. В одном Дима уверен — как только закончится концерт, он схватит Марка с Назаром за шкирку и повезет в отель, где запрет их к чертовой матери в номере хоть до нового года, пока они не порешают все свои вопросы и не придут к общему знаменателю. Будут брыкаться — обоих, блять, отчитает, как школьников, а при необходимости пригрозит различного рода санкциями. Влияния у Димы не так много, факт, но сегодня он настроен серьезно. И пусть хоть небо на головы упадет, но пока эти двое на скажут, что так и так, пока они не внесут ясность и не объявят итог, Ярославль они не покинут. Ни за что на свете. Где-то сбоку слышится щелчок камеры, Дима оборачивается и видит перед собой Андрея. Он натянуто улыбается ему, хотя скорее скалится, возвращает свое внимание к пульту и в нужный момент включает следующий трек. Пока Назар исполняет его, Марк подходит ближе, цепляет бутылку воды и с невозмутимым видом принимается пить из нее. Диме кажется, что у него скоро начнет дёргаться глаз. — Марк! — кричит он сквозь музыку и шум толпы, — Марк, блять, ты можешь мне объяснить, чё происходит? — А? — отзывается тот, снимает монитор из уха и переспрашивает, — Чё? Я тебя вообще не слышу! — Я говорю, объясни, чё происходит! — повторяет Дима, взмахивая рукой, — Ты хули бегаешь от меня, а? — В смысле? — Марк хмурится, будто не понял сути вопроса, качает головой, — Не бегаю я от тебя. Бро, у нас финальный концерт вообще-то, если ты забыл. Я обещал мясо — вот вам мясо! Дима поджимает губы, не найдя, чем парировать. Доля правды а прозвучавших словах есть — концерт и правда мощный. Потому что Марк выкладывается так, как, наверное, не выкладывался даже в столицах, будто преследуя цель довести себя до изнеможения и невменоза, будто желая всех людей в зале свалить с ног своей энергией. Но не той, что была раньше, а какой-то агрессивной, дикой что ли. И вот вроде, с одной стороны, это неплохо, народ точно запомнит и будет с радостью вспоминать об этом, но с другой… Марк убивается на сцене и заставляет Назара убиваться следом не просто так. Ещё и с темы соскакивает, сукин сын. Дима тяжело вздыхает. — Потом поговорим! — орет он чуть ли не во всю глотку, чтобы его точно услышали, — И без соскоков, блять! Марк в ответ пожимает плечами, бросает бутылку, натягивает монитор и прется к краю сцены, готовясь зачитывать следующий на очереди фит. Дима переглядывается с Иданом, тот едва заметно качает головой, мол, сам не вдупляю, и устало трёт лицо. Напряжение в зале только нарастает. Когда, наконец, стихают последние биты финального трека, когда люди, наконец, начинают покидать клуб, Дима просит Идана и Андрея собрать аппаратуру, а сам хватает Назара под руку, не дав тому даже отдышаться толком, догоняет Марка, отошедшего на бэкстейдж, и тащит обоих, не слушая возмущений и препирательств, в гримерную. Запихивает против воли, буквально заталкивает внутрь, захлопывает дверь, преграждая все пути отступления, и предупреждающе вытягивает в воздухе указательный палец. — Заткнулись нахуй, — резко выпаливает он, заметив, что оба виновника переполоха начали открывать рты, — Молча слушайте, я ща уйду. Понятия не имею, какого хрена вы оба рожи кривите, но давайте-ка без этого детсада. Вам, блять, не по пятнадцать лет, чтобы сидеть, копить обидки и игнорировать проблему. Поговорите нормально, обсудите все, и, чтобы когда я вернулся, вы пришли к чему-то общему, а желательно закрыли дело по примирению сторон. Уяснили? — Дим, ты давно в семейного психолога превратился? — со смешком любопытствует Марк, стягивая с себя мониторы, — Или я о тебе чего-то не знаю? — Чего-то и не знаешь, — кивает Дима, едва сдерживая желание одновременно обнять этого придурка и встряхнуть хорошенько, — Но тебе и не надо, крепче спать будешь. Я все сказал. Чтобы пришел, а у вас тут любовь и гармония. Или хотя бы какой-то итог. Ему становится не по себе, вот честное слово. Потому что за всем этим зубоскальством он видит хорошо спрятанную потерянность, ебаное смятение. Озаряет, блять, внезапно — Марк тоже не знает, что делать. Марк, несмотря на то, что раскачал зал и довел его до восторженного визга, в полном ахуе и зачем-то пытается держать лицо вместо того, чтобы просто поделиться своими тревогами. Что хуже, Назар в таком же состоянии. Стоит, сжав челюсть, смотрит куда-то в сторону и всем своим видом кричит о том, что внутри у него такой же раздрай, как и у Марка. На секунду Диме становится страшно: а вдруг натворят чего? Вдруг разосрутся ещё больше, вдруг не смогут услышать друг друга и останутся ни с чем? И вот чё делать? Ну не присутствовать же при этом дохуя личном разговоре, это как-то неправильно. А что тогда правильно? Ждать пиздеца? Так Дима его и так целый день ждёт, дождался вот. И они явно на грани того, чтобы выкинуть что-то такое, чему все, мягко говоря, удивятся. Потому что Марк упрямый козлина, а Назар, наверное, ещё упрямее, и помогут ли тут умение первого понимать и прощать и чувство вины второго, неясно. Дима просто-напросто не знает, и это неведение его душит. А ещё он чувствует, что обязан предпринять хоть что-то, потому набирает побольше воздуха в лёгкие и говорит. — Люди ссорятся и мирятся, — озвучивает он вслух очевидное, — А ещё люди ошибаются и признают свои ошибки, а другие люди их прощают, потому что есть кое-что поважнее глупых обид. Я знаю, что вы это знаете, но держите это на уме сейчас. И помните, блять, что снести трек всегда просто, а вот написать его заново — нет. — Дим, иди, — вполголоса говорит Назар, — Мы разберемся. Правда. Дима рассеянно кивает, переводит взгляд на Марка, но тот смотрит куда-то в сторону, потому разворачивается, выходит из гримерной и возвращается в зал. Там люди все продолжают выбираться на улицу, Андрей и Идан собирают аппарату и скручивают провода, не базарят даже о чем-то между собой в привычной манере. Последний, завидев Диму, подрывается к нему и спрашивает, что к чему. — Ну чё? Как там? — Не ебу, — вздыхает Дима, — Обещали разобраться во всем сами. Пока ждём. — Сука, вот я же знал, что не надо было выпускать Марка, — Идан морщится, — Он когда приехал, я его пытался в гримерной оставить, чтобы они с Назаром сразу перетерли. Так он начал возмущаться, что до запуска полчаса, и свалил! И Назар тоже чекаться пошел. Бараны, блять. — Бараны, — соглашается Дима, — Они же вроде после чека поговорили, нет? Ну пока мы все на разогреве были. Или у меня уже крыша едет? — Да говорили они, а толку то? — иронично тянет Идан, — Я у Назара спросил, че да как, он мне сказал, что нихуя. Марк типа попросил не сбивать ему настрой перед концертом, сказал, что позже все обсудят. А когда это позже будет, никто в душе не ебет. — Ну, судя по всему, оно уже настало, — хмыкает Дима, — Потому что хуй я их выпущу, пока они не попиздят нормально. Идан согласно кивает, выражая одобрение, затем вдруг замирает и вскидывает растерянный взгляд. — А если Марк опять сбежит? — почти испуганно спрашивает он, — Бля, Димон, он же через запасной выход может свалить, и хуй ты об этом узнаешь. — Думаешь, Назар его так просто отпустит? — Дима гнет бровь в вопросе, но отрицать вероятности того, что Марк и правда может свинтить, не может никак, — Бля, а че делать то? — Ну а че мы с тобой делали в сентябре на той тусовке? — вопросом на вопрос отвечает Идан, — Охраняли дверь. Так что иди и охраняй, мы тут все соберём сами. — Даник, ты ебу дал? — А ты готов Марка одного куда-то отпустить сейчас? Дима вынужден признать, что нет, не готов. Совсем не готов, потому что в таком состоянии с Марком может произойти все, что угодно, и за ним нужен глаз да глаз. Нет, он не сорвётся с завязки, и кромсать себя тоже не станет, этого в нем больше нет, но он может навредить себе иначе. Хреновыми мыслями, тяжелыми эмоциями, одиночеством. Всем тем, чем отравить разум даже проще, чем веществами, всем тем, от чего его берегут все, кому он дорог. А Диме он дорог, потому Дима послушно идёт сторожить гримерную, получив напоследок приободряющий хлопок по плечу от Идана. У двери он какое-то время стоит, после сидит на полу, припав затылком к стене, и считает минуты. К счастью или к сожалению, чужой разговор он не слышит, потому пребывает в своих размышлениях, от которых не выходит избавиться. В голове всплывает упомянутая Иданом тусовка, на которой Марк как раз обнаружил у себя связь и познакомился с Назаром. Кажется, это было всего пару месяцев назад, а по ощущениям прошла целая вечность. Дима все ещё помнит, как удивился, когда узнал, что где-то поблизости бродит истинный его лучшего друга, и вообще-то искренне хотел помочь, потому послушно играл в секьюрити и провожал взглядом каждого выходящего из дома человека. Но что-то, блять, пошло не так, сидеть и ждать быстро наскучило, Марк не отвечал на сообщения, Идан пошел искать его и не вернулся. Дима повтыкал в потолок, написал Маше, причитая на тему того, что зарядки на телефоне всего пару процентов, побазарил с бухим в щи Ваней, что попиздовал курить и активно звал с собой, но так и не добился положительного ответа, а потом задремал ненадолго. Когда проснулся, снова постучался в личку Марка, снова получил игнор, а потом в моменте решил, что тот, наверное, уже бухой и давно забил на поиски, потому и сам забил. У Димы перед глазами все ещё стоит эта картинка, как он идёт на кухню, обнаруживает там пьяного Идана, накидывается вместе с ним, а дальше темнота. Они вроде как втроём, вместе с Порчи, доползли до дальней комнаты и там уже вырубились к чертям, позабыв, что на их плечах ответственная задача. Утром, разумеется, было стыдно, а ещё через пару дней — страшно. Потому что выяснилось, что у Марка синдром отмены и ему срочно, нет, очень срочно, блять, нужен истинный, чтобы вылечиться. Дима тогда почувствовал не просто вину, ему тогда показалось, что он ебаный палач, притащивший топор на плаху лучшему другу. Он, блять, по-идиотски проебал единственный шанс Марка не умереть, единственный, сука, шанс спасти его от смерти. Что было дальше, даже вспоминать не хочется, Дима думал, что с ума сойдет. Его от одной мысли, что конец близок, что его можно было бы и избежать, не будь он так беспечен, бросало в дрожь. Это была самая настоящая пытка — знать, что исцеление было в твоих руках, но ты его упустил по собственной тупости. Маша ходила тенью и тоже дико грузилась, почти не поднимала эту тему, наверное, не зная, что говорить, но было очевидно, что ей тоже беспокойно. Дима не мог ее утешить. Дима не мог ничего, лишь молиться, чтобы истинный Марка как-нибудь да нашелся. И, о чудо, блять, так и вышло. Ну или почти так, Назар, конечно, поначалу был холодным, но Марку то рядом с ним было тепло, и что вообще могло быть важнее? А нет, могло. И было. Потому что связь, синдром и все прочее как-то отошло на второй план, Дима сразу уловил это. Потому что понял вдруг — Марку от Назара нужна не ремиссия. Она, конечно, тоже, но потребность в общении и эмоциях была сильнее. Потребность в приобретении чего-то, не касающегося физиологии и тела. Потребность впустить в свою жизнь нового человека, невзирая на все прошлые страхи и сомнения. Что мог сделать Дима в такой ситуации? Наблюдать со стороны и стараться не мешать. Что он делал? Наблюдал со стороны и старался не мешать. Ну иногда ещё капал немного на мозги и просил ходить к врачу, спать и жрать. Дела амурные, это, конечно, хорошо, но забивать на организм было опасно. Марк этого не понимал, но чем лучше шли его дела с Назаром, тем податливее он становился. Иногда было достаточно послать Машу на разговор, она с ним всегда была ласковее и терпимее, он с ней всегда был осторожнее, чем с другими. И работало же всё это, функционировало, как надо, никто не жаловался, и все были довольны. Все были преисполнены верой, что все будет хорошо. И все было хорошо, Дима готов поклясться, что так хорошо не было, наверное, никогда. Да, все эти метания Марка и тайны Назара добавляли ложку дёгтя в бочку меда, но в целом все шло в гору. Треки писались, клипы снимались, тур катался, шоу устраивалось. Их команда мечты, ебаный дрим тим покорял города, сердца слушателей, номера для молодоженов, страшные квесты, бары и рестики, больницы, травмпункты и много чего ещё. И Дима чувствовала себя живым, блять, по-настоящему живым, потому что то и дело поглядывал на Назара с Марком, любовался, сука, их счастьем, и молился Богу, чтобы на этот раз точно выгорело. Со всем: и с музлом, и с ремиссией, и с отношениями. Чтобы прошлое, сжимающее руку на горле, ослабило хватку, позволило, наконец, дышать свободно и не ждать очередного удара судьбы. Конечно, были взлеты и падения, это было заметно, но парни справлялись. Все чаще без чужой помощи, сами, потому что впускать других в свой маленький мир не хотели, и Дима их в общем-то понимал. А ещё он понимал, что все это непросто. Ну вскрывать старые раны, рассказывать о событиях, давно канувших в лету, учиться двигаться дальше не поодиночке, а вдвоем, вместе. И у них, опять же, получалось, пусть не без потерь, пусть не без нервов, но получалось. Дима, что тогда, что сейчас, всегда был готов оказать поддержку, всегда был готов выслушать, дать совета или пиздюлей, подтереть сопли и пнуть под зад. Причем обоих, если оба начинали ссучиться с нихуя, но с Марком было проще. Тот привык уже к подобному, не обижался даже, догоняя, что ему иногда вот так и нужно. Он даже, черт, благодарил за такие методы воздействия, и иногда Дима боялся, что становится садистом. А потом Марк опять приходил с загруженной рожей, твердил всякую хуйню, обвинял себя одного во всех смертных грехах, не въезжал в очевидные вещи, и Диму отпускало. Нет, он не садист. Он ебаный мазохист, раз каждый раз начинает почти ласково объяснять суть вещей, а заканчивает все тем же: пиздюлями и наставлениями. Зачем только время тратит на реверансы? Сразу надо переходить к рабочими схемам и не тратить свои и чужие нервы. Так и жили. Турили, бухали, чекались, ржали, как дебилы, дрыхли в бронике и горя не знали. До сегодняшнего дня. И вот теперь Дима, менеджер Марка, его ди-джей, его лучший друг, сидит под дверью гримерки и ждет неизвестно чего. Ебанет или не ебанет? Пронесет или не пронесет? Кто бы дал ответ, цены бы ему не было. Потому что Дима, признаться честно, очень устал. Не только за концерт, за день, за тур, а в целом. Он устал бороться со злодейкой-судьбой за счастье Марка, устал выходить на этот ринг для боев без правил, на котором у оппонента огнестрел, а у него, блять, палка. Она так-то тоже раз в год стреляет, но Дима уже потратил этот выстрел, когда дрожащими руками откачивал Марка во время передоза. И он вовсе не жалуется, упаси Господь, он делает все это по собственному желанию, потому что правда желает только добра, но у него есть предел. Узнавать, где этот самый предел находится, он совсем не хочет. И уж тем более он не обвиняет ни в чем ни Марка, ни Назара, потому что ситуация неоднозначная, но он правда боится, что эти, как их ласково назвал сегодня Порчи, придурошные наворотят делов и разбегутся по разные стороны. По такой глупой, казалось бы, причине, и после всего, что было. Конечно, Дима постарается их вразумить, постарается как-то посодействовать, убедит подумать и поговорить ещё раз, но впервые, наверное, у него нет никаких гарантий. Даже когда Марк торчал, они были, потому что можно было спрятать его в рехабе, и пусть это стало бы всего лишь первым шагом, но хотя бы уберегло бы от смерти. А как уберечь его от боли и поспешных решений сейчас? Дима не знает. Дима сидит под дверью гримерной, смотрит в потолок и считает минуты. Внезапно в памяти всплывает сцена из прошлого. Тринадцатый год, глубокая осень, они с Марком возвращались домой слегка пьяные и неблагоразумно решили срезать через незнакомый двор. Там они наткнулись на троих чуваков, тоже бухих, и, казалось бы, ну что тут такого, кивнули, разошлись, а нет. Доебались, разумеется, с нихуя, Дима забеспокоился, не хотелось загреметь в участок или больницу с травмой головы, а вероятность была высока, чего уж там. И она стала выше, когда один из этих ебанатов начал задавать типичные вопросы из разряда «а вы кто такие?», «хули вы здесь делаете?», «че, хотите выскочить?». Это был представитель отдельного вида людей, которому дай поморосить, и он поморосит, ему даже причина не нужна, достаточно энтузиазма и объекта, на котором этот энтузиазм можно выместить. Дима с Марком этим объектом, к сожалению, стали, и уже готовились в драке, готовились остаться без зубов и, возможно, без бабок и мобил, если оппоненты окажутся сильнее, но когда началось месилово, события приобрели неожиданный поворот. Диме прилетело в табло от вождя этого уебского племени из трёх человек, ему на самом деле часто прилетало по юности, ничего удивительного в этом не было, как и в крови, брызнувшей из носа, но Марка будто переклинило из-за этого, сорвало, блять, с резьбы, да хуй его знает, что случилось, но он буквально накинулся на того чувака, снёс его с ног и вдавил его рожу ботинком в асфальт. Сколько там прошло времени, минуты две? Дима не в курсе, он в душе не ебет, он запомнил только взгляд Марка, дикий и неадекватный, и его тихие, едва различимые слова, прозвучавшие поистине жутко. Моих друзей трогать нельзя. Убью. От внезапности они все застыли, двое оставшихся чуваков ниче не могли сказать, Дима хлюпал разбитым носом, поверженный противник что-то неразборчиво стонал, Марк же тяжело дышал и ждал чего-то. А потом он как ни в чем не бывало убрал свою ногу с чужой головы и, слегка покачиваясь, пошел к выходу со двора. Опомнившись, Дима нагнал его, осторожно спросил, все ли в норме, получил в ответ что-то вроде «да, порядок, спать хочу», и весь дальнейший путь до дома они преодолели в молчании и без приключений. Уже у подъезда Марк, словно потеряв остатки сил, резко опустился на скамейку, спрятал лицо в ладонях и никак не реагировал на вопросы. Они посидели в тишине, слушая лай собак и крики с соседней улицы, потом Дима стёр кровь водой из бутылки, затем Марк встал, опять сказал, что устал, и они поднялись в квартиру, где их ждала обеспокоенная Маша. Она то ли почувствовала что-то, то ли догадалась, вопросов не задавала, уложила Марка спать, но перед этим крепко обняла его. Тот оцепенел, вот буквально, Дима, блять, своими глазами видел, как он замер и уткнулся пустым взглядом в одну точку. А затем оживился, улыбнулся слабо, выпутался из рук Маши и лег спать. Об этом случае они ни разу не вспоминали. Что это было, Дима все ещё не знает, как не знает, почему эта сцена пришла к нему сейчас. Но он вдруг понимает, что нет, нихуя. Нихуя он не устал, он продолжит зубами прогрызать Марку путь к ебаному долго и счастливо, чего бы это не стоило. Всего себя истратит, не торгуясь и не жалея, но заставит судьбу, Вселенную и Бога проявить милосердие и дать то, чего Марк заслужил. Дверь резко открывается, Дима тут же вскакивает на ноги, ощущая, как сердце пропустило пару ударов, шумно втягивает воздух и чуть не давится им, когда Марк с разбегу влетает в него. — Димон? — он поднимает взгляд, хмурится, — Ты чё тут? — Ниче, — отмахивается Дима, ну не признаваться же, что сторожил, глупо как-то, — А вы чё? Поговорили? — Вроде того, — уклончиво отвечает Марк, пытаясь возобновить движение в сторону выхода, — Я тебе потом расскажу, ща уже опаздываю. — А ну стой. Дима бесцеремонно хватает его за капюшон куртки, дёргает на себя, вынуждая затормозить, и тычет ему пальцем в грудь. — Выкладывай, — требует он тоном, не терпящим возражений, — Все и по порядку. Куда ты намылился? — Дим, — начинает было Марк, но, поймав предупреждающий взгляд, осекается, вздыхает и сдается, — Бро, пожалуйста, давай не сейчас. Со мной все в норме, и я тебе обязательно позже все расскажу, но я должен… Мне нужно уехать, понимаешь? Мне нужно подумать, башку проветрить, разобраться во всем и… Я не знаю, блять. Просто дай мне уйти. — Далеко собрался? — уточняет Дима, чувствуя, что оборона внутри него рушится и он вот-вот поддастся на уговоры, — И надолго? Где тебя искать то потом? — Дим, пожалуйста, — устало просит Марк, — Не спрашивай ниче, просто поверь мне на слово. Я, блять, свихнусь скоро, если не свалю. Просто… Завтра, окей? Вечером. Или ночью. Я позвоню и все объясню, обещаю. И я ничего с собой не сделаю. — Хорошо. — Хорошо? — Хорошо. Марк смотрит с долей неверия, будто не ожидал, что будет так просто, хлопает по плечу, просит не переживать, снова обещает, что не пропадет с радаров, и уходит. Дима провожает его долгим взглядом, вздыхает тяжело и на негнущихся ногах плетется в гримерную. Там обнаруживается Назар, сидящий на полу и накрывший голову руками, будто пытается огородиться от внешнего мира таким образом, и никак не реагирует, даже когда Дима опускается рядом. В тишине они сидят минут пять, может, больше, может, меньше, а затем Назар, наконец, расправляет плечи и первый подаёт голос. — Уехал? — Уехал, — подтверждает Дима, — Все хуево? — Я не знаю. Дима понимающе хмыкает — мда, они тут все, похоже, придурки, раз не могут разобраться с такой хуйней. Вот он, блять, справлялся, когда надо было путешествовать по темным дырам Стратфорда и притонам Плейстоу, а в безопасном и вполне дружелюбном Ярославле сдал назад. Но не потому что не хватило сил, а потому что… Так нужно, наверное. Дима не выкупает прикола, но при этом будто бы чувствует, что нельзя было держать Марка. Надо было его отпустить, и все тут. Довериться ему, ведь он знает лучше, что ему сейчас необходимо. И держать бессмысленно, несмотря на все благородные порывы запереть в отеле. Потому что из Марка, кажется, что-то рвется наружу, и это что-то опасно запирать. Пусть он выпустит это лихо, пусть он… Сделает то, что считает правильным. И пусть вернётся, осознавшим что-то для себя. Да, пусть так и будет. — Дим, — зовёт его Назар, глядя куда-то в пустоту, — Я крупно проебался, да? Ну по твоему мнению. — Нет, — честно отвечает Дима, — Ну по моему мнению нет. А вот по мнению Марка, возможно, да. Но нам сейчас просто нужно подождать, пока все стихнет. И не давить на него в лишний раз. Назар кивает на автомате, запускает пальцы себе в волосы и оттягивает их назад, будто стараясь вернуть себя так в физическую оболочку. Затем он встаёт, протирает лицо ладонями, встряхивает руками и мотает головой, будто отгоняя наваждение. Дима поднимается следом. — Ты в порядке? — осторожно уточняет он, — Или достанем вискаря и нажремся в сопли? — Не, нормально все, — отмахивается Назар, добавляет все же, — Ну не нормально уж, так. Ниже среднего. Бухать не хочу. В душ бы. — Ща Витя скоро приедет, — отзывается Дима, спрашивает, — Вы поговорили хоть? — О да, — как-то невесело усмехается Назар, — Поговорили. Ты не ссы, все не так плохо, как кажется. Просто Марк изъявил желание побыть одному и во всем разобраться. Обещал звякнуть через пару дней, когда че-нибудь решит. Так что не все потеряно. Я надеюсь. — Я тоже. Прочистив горло, Назар снова кивает, подходит к столу, подбирает с него свою куртку и рюкзак, после чего выходит из гримерной, объявив, что будет ждать на улице. Дима остаётся стоять, он с тяжёлым вздохом достает из кармана телефон и принимается искать нужный номер. Быть лучшим другом Марка — это не только прикрывать его жопу, вечно читать ему нотации и пытаться сделать его жизнь чуточку лучше. Это понимать его, понимать его мотивы, его мысли и чувства. А ещё знать наверняка, как он поступит в том или ином случае, несмотря на то, что ещё несколько часов назад в голове не было ни одного предположения. Все ведь так очевидно. Все ведь на поверхности. — Привет, дорогой. Ну как прошло? Все в порядке? С Марком все хорошо? — Как бы тебе правильно сказать, — Дима прикрывает глаза, поджимает губы. Ему не хочется рассказывать, не хочется поселять тревог, но надо. Правда все равно всплывёт, от нее никуда не денешься. И пусть лучше это произойдет сейчас, чем потом, — У нас случилось… Кое-что. Все живы и здоровы, но один из членов экипажа покинул борт по собственному желанию. Обещал вернуться. — Что с Марком? — тут же реагирует Маша, — Дим, что с ним? Куда он ушел? — Присядь, пожалуйста, — ласково просит Дима, — Тебе нужно кое-что узнать. И, возможно, приглядеть за Марком, пока мы не приедем.

***

Маша не боится идти вперёд, не боится оступиться. Маша вообще мало чего боится после всего, что ей однажды пришлось пережить, у нее почти всегда есть четкий план действий, который принесет результат, но от одного страха она не смогла избавиться даже спустя столько лет. Она до чёртиков боится потерять кого-то из близких людей. Для любого адекватного человека это вполне оправданный страх, и удивляться тут нечему, но конкретно для Маши это самое жуткое, что только может случиться, потому что были времена, когда она жила ожиданием смерти. Нет, не так. Были времена, когда эта самая смерть шла по пятам и вселяла в нее ужас, из-за которого не выходило спать по ночам и дышать полной грудью. Из-за которого все теряло смысл, даже самое светлое, чистое и правильное. Но, к счастью, все заканчивается. И после самой темной ночи на небе снова появляется огненный шар солнца, разгоняющий мрак своими лучами. Вот только загвоздка — иногда возникают тучи. И за их плотной завесой большой звёзды становится не видно. До поры до времени. Вот и сейчас Маше кажется, что стало как-то внезапно пасмурно. Нет, это не темнота опустилась, просто… Так бывает в жизни. Взлет и падение, ясный день и дождь. Одно следует за другим, и эта самая синусоида учит тому, как надо, а как не надо. Учит ценить то, что есть, и достойно принимать удары судьбы. Маша выходит из ванной, идёт на кухню, где достает из верхней полки контейнер и кидает взгляд на настенные часы. Время всего пять тридцать, она поспала без малого четыре часа, но ей этого хватило. Хотя кому она врет — не хватило ей ничего, но вернуться в кровать она не может. Ведь стоит ей закрыть глаза, как в голову лезут всякие тревожные мысли, потому она лучше займет себя делом, чем позволит себе волноваться попусту. Нет, причины для беспокойства есть, но не настолько серьезные, чтобы так сильно накручивать себя. Иногда Маша это не контролирует и раздувает из мухи слона. Она знает прекрасно, что так нельзя, но порою ничего не может с собой поделать, хотя всех вокруг учит противоположному. Вот такой сапожник без сапог. Вдохнув, она открывает крышку сковородки, убирает ее в сторону и принимается накладывать в контейнер овощное рагу. В принципе, если она правильно все поняла, то Марк уже должен быть в Питере, и она вполне может застать его дома. Дима велел ей быть осторожной, не давить, не грузить вопросами, не лезть с советами, и Маша честно постарается. Она просто заедет, оставит еду, спросит, как жизнь, и сразу уйдет. Да, именно так она и поступит. Ничего лишнего. Только забота хотя бы о физическом состоянии. Закрыв контейнер, Маша наливает себе воды из фильтра, делает несколько небольших глотков, потому что в горле опять пересохло. Не хочется признаваться, но она все же расплакалась после звонка Димы, но только когда он уже положил трубку. Накрыло резко: Маша заблокировала экран телефона, посмотрела на их общую с Марком фотографию на полке комода и разревелась, как дура. Успокоилась быстро, заставила себя умыться, полежала ещё немного в холодной кровати, подумала об одном, втором, десятом и, в конце концов, вскочила и пошла принять душ. Ей было необходимо взбодриться и хотя бы создать иллюзию, будто все в порядке. Иллюзию, в которую она не поверит, но которая принесет ей хотя бы призрачное облегчение. Самообман вообще-то опасная штука, только вот сейчас без него никак. У Маши не слишком много способов избавиться от тревоги, и она не станет плеваться на те, что хоть немного помогут. Положив контейнер в бумажный пакет и закинув туда же пару кусочков малинового пирога, завёрнутых в салфетку, она выходит с кухни и направляется в спальню. Ей нужно одеться, заказать такси и съездить до Марка. Ее никто об этом не просил, но Маша не будет ждать, пока попросят, раз уж может все сделать сама. Ей вообще не привыкать брать все в свои руки, многого бы она не добилась, не будь настойчивой, так что и теперь она не станет совсем уж бездействовать. Перегибать не будет тоже, в конце концов, ее главная цель стабилизировать ситуацию, а не повышать градус напряжения, потому Маша просто наведается в гости к старому другу. Да, именно так. Взгляд снова невольно цепляется за фотографию, она, надев кардиган, подходит к комоду и берет рамку в руки. Конец шестнадцатого года, они с Марком и Димой прилетели на праздники в Питер, чтобы потусить и заодно разведать обстановку. Рейс был отвратительный, в пути они провели около двенадцати часов, и, когда, наконец, оказались в Пулково, были в состоянии трупов. Ещё и акклиматизация, джетлаг, общая головная боль, наслоилось как-то, потому, пока ждали багаж, не прекращали ныть. Марк, уставший и измотанный, уронил голову на плечо Маше, сложившись пополам, та потрепал его по волосам в привычной манере, а Дима взял и сфотографировал их. Потом показывал и смеялся, ну точно мама с сыном, обещал залить творение это на просторы Инстаграма и показать миру. Никуда он снимок, разумеется, не выложил, но Маша все равно распечатала его и поставила в рамку. Как напоминание — вот с чего начался их новый путь. Вот с чего начались крупные перемены в их жизни. Хотя нет, перемены начались раньше. Ещё в Лондоне, после рехаба, когда Марк, похожий на воскресшего мертвеца, оказался на пороге их дома. Худой до жути, сухой, осунувшийся, бледный, но, черт побери, чистый. Трезвый и понимающий, что происходит вокруг, в ясном уме и твердой памяти. Все такой же сломанный глубоко внутри, но выражающий надежду, что дальше будет лучше. Маша в тот день суетилась много, пироги пекла, драила квартиру, проверяла ее на наличие возможных триггеров, проветривала комнаты. Ей было волнительно, но она не боялась, просто ждала очень и хотела быстрее увидеть Марка за пределами больничной палаты. Дима привез его, он зашёл, неуверенно переступив порог, вскинул взгляд, и Маша, растерявшись, не придумала ничего лучше, чем сказать: «добро пожаловать домой». Мысленно она дала себе по голове раз двадцать, ну это надо же было ляпнуть, а Марк посмотрел на нее как-то странно, оглянулся, вздохнул и кивнул. «Домой» — слетело с его губ. Будто не верил, что есть то место, которое он может назвать своим домом. У Маши защемило сердце, она едва сдержалась, чтобы не расплакаться, но Дима оказался умнее. Он потащил их на кухню, начал трепаться о всякой ерунде, максимально разбавляя остановку, потому к вечеру они все как-то успокоились. С того дня Марк начал жить с ними, время от времени зависал у Идана и Жени Лимита, в четырнадцатом году перебрался к Лёше. В итоге остался там, иногда он ходил ночевать к родителям, но чаще всего возвращался к Диме с Машей. У него были свои ключи от квартиры как знак того, что его всегда ждут и всегда примут, что бы не произошло. И Марк всегда приходил, приносил свои печали, нередко молчал, но заявлялся на порог, зная, что здесь его ценят и любят. Во всяком случае Маша надеялась, что он это знает. А ещё она очень надеялась, что когда-то его отпустит. Да, от привычки он избавился, пережил кризис и ни разу не сорвался, но боль в нем все же осталась. Монолитная, крепкая, основательная. Маша видела ее, нет, даже чувствовала ее, когда смотрела Марку в глаза. Он улыбался, он о чем-то увлеченно рассказывал, он смеялся и шутил, но взгляд был прежний. Такой, будто его хозяин потерял все, что можно было потерять, и теперь просто влачит свое существование, ожидая конца. В нем сквозило хронической пустотой, холодной и острой, и Маша переживала, как бы она не закрепилась там навсегда. Как бы она не сломала Марка окончательно, лишив всякой веры в новый день. Но он же всегда был сильным, вот правда. Его бросало из стороны в сторону, он шатался и падал, а затем вставал и шел дальше, потому что что-то двигало его вперёд. Наверное, близкие люди, но Маша до сих пор считает, что было что-то ещё. Какая-то безумная энергия, вдохновение, отчаянное желание вырваться из кольца отчаяния и оставить его позади. И Марк старался, он вернулся к тому, что помогало ему справиться, и опять начал делать музыку. Когда Маша в первый раз слушала «Транзит», она опять чуть не заплакала, потому что в одном альбоме было слишком много неозвученных чувств, слишком много травмирующих событий, слишком много признаний между строк, преподнесенных как обычный рэперский флекс. Справедливости ради она всегда была немного сентиментальной, хоть и храбрилась и держала спину ровно, но в тот момент ничего не могла с собой сделать. Лишь сказала — «я горжусь тобой». Марк улыбнулся этой своей печальной улыбкой и пошел курить на балкон. Спустя пару дней он улетел в Питер с одним чемоданом и без обратного билета. Маша с Димой рванули следом, потом к ним подтянулся ещё и Идан. Связь с Лондоном была обрублена, но, наверное, никто из них об этом особо не жалел. Потому что город этот всех их помотал и выбросил на берег, как рыб. Ожидая, наверное, что они задохнутся, но они вместо этого отрастили ноги, изменили дыхательную систему и пошлепали в неизвестном направлении. Адаптируйся или умри. Они все выбрали жизнь. Но смерть все равно следовала по пятам, и в сентябре Маша узнала про синдром. Чудо, что опять не начала реветь, но на следующий день, когда Марк уехал, заперлась в ванной и дала волю слезам. Ее надежды, ее светлая вера, все исчезло, остался только страх. Такой же, какой был в Лондоне, когда Дима притаскивал объебанного Марка и укладывал его в кровать. В такие ночи Маша не смыкала глаз, следила, чтобы с ним все было в порядке, отпаивала водой, держала за руку, когда накрывали панические атаки, обнимала крепко, пытаясь донести, что она рядом и он может на нее положиться. Марк отходил, трезвел, а потом вновь сбегал. Всего раз Маша подняла на него голос, когда он вновь засобирался куда-то. Встала в позу, сложила руки на груди и крикнула, что привяжет его к батарее, если он посмеет уйти. Разумеется, он посмел. Попросил прощения, сказал, что иначе он не может, и ушел. Маша проводила его долгим взглядом и почувствовала этот шлейф угасания, тянущийся за ним. Осязаемый, ледяной. Он пропал только тогда, когда Марк вышел из рехаба. И появился вновь, когда стало известно, что он болен. Маша не находила себе места, она обзвонила с десяток клиник, готовая отдать любые деньги, проконсультировалась с кучей специалистов, но ответ был один: связь. Для выздоровления нужна связь, а без нее — все пустое. Таблетки помогут ненадолго поддержать общее состояние, но с их помощью ремиссии не добиться, потому что они не имеют лечебного эффекта. Естественное тепло — это единственный шанс на спасение. Маша была готова перевернуть всю рэп-тусовку, весь Питер, да хоть весь мир, но найти истинного Марка и, не спрашивая даже разрешения и согласия, заставить его быть рядом, хоть и вслух утверждала обратное. Неправильно ли это? Само собой, это бестактно, грубо и нечестно, но Маша просто человек. Человек, который пытался сберечь другого, очень хорошего, светлого и дорогого сердцу человека. Потому на все эти вопросы нормы и морали ей было глубоко наплевать. Бог покарает — пусть карает. Пусть делает, что хочет, а Маша собиралась спасать Марка. Любой ценой. Но этого не понадобилось, в этот раз он сам себя спас. Сам нашел истинного, сам настроил с ним коннект, сам пошел с ним на сближение. Сам закрутил с ним отношения, сам начал исцеляться. Его все так же поддерживали, ему все так же помогали, но в Марке что-то изменилось, и он впервые за долгое время решил открыться перед новым человеком. Разумеется, все было непросто, очень нагнетала притянутая за уши на взгляд Маши необходимость врать, очень сильно действовало на нервы то, что Назар холодный, но кое-что приносило долю успокоения. Она больше не чувствовала присутствие смерти. Та отступила будто бы, одернула свою костлявую руку и дала шанс все исправить. Иногда Маше снилось, как она, прижав к груди непонятный сверток, бежала по серпантину, задыхаясь от нехватки воздуха, и слышала, что за ней кто-то несётся. Она ускорялась, выжимала из себя максимум, не зная, куда она мчится, но будто бы понимая там, во сне, что ей нельзя дать догнать себя. Ей нельзя потерять свой ценный груз и нужно донести его до точки назначения любой ценой. Маша не в курсе, что она так отчаянно защищала, понятия не имеет, куда так торопилась, но летела по извилистой дороге из раза в раз, не позволяя себе притормозить. Когда она просыпалась, ей казалось, что у нее горят лёгкие, хотя это было фантомное ощущение, ненастоящее. Ей было немного тревожно, потому она ходила искать покоя. Обычно наведывалась в гости к Эдде, что всегда была рада ей, либо проводила время с Димой и Иданом, чуть реже, из-за графика, конечно, выбиралась куда-то с Женей. Это помогало не всегда, потому ноги сами несли Машу в церковь, где она ставила свечки за здравие и читала молитвы. Она не знала, есть ли в этом смысл, она не была прямо-таки верующей, но шла война, а на войне все способы хороши. Потому что Марк боролся не только за свою жизнь, но и за свое счастье, а Маша не могла как-то посодействовать. Потому она пробовала все известные ей методы. Один раз старый батюшка разговорил ее, и она рассказала про сны. Про Марка не смогла, боялась, но вот про странные ведения растрепала все же. Батюшка выслушал, перекрестил ее и сказал, что она пытается сохранить чью-то душу, вот и бежит, сломя голову и не ведая даже, куда держит свой путь. Маша ничего толком не поняла, но в тот же день поехала к Марку и вытащила его на Финку. Наблюдая за тем, как он бродит по берегу и как солнце умывается в его волосах, ее вдруг посетила мысль, что она не позволит ему погаснуть. Она не позволит чему-то темному, тяжёлому и страшному потушить его свет, и если будет нужно, она сама примет этот неравный бой с чужой судьбой. Абсурдно, конечно, было думать в таком ключе про абстрактные вещи, у Маши уже просто сбоили мозги, но она и правда была и готова на что угодно, лишь бы не дать Марку сгореть. И он не сгорел. Он выпустил фит, потом альбом, запланировал тур, увез туда своих друзей и Назара, и, когда Маша увидела его в следующий раз уже в Тюмени, она не могла поверить своим глазам. Потому что в его глазах не осталось и следа от прежней боли, не говоря уже об этом призрачном ощущении приближающейся смерти. Он был весел, энергичен, подвижен и доволен жизнью. Маша смотрела на него, на них с Назаром, улыбалась, как заведённая, и теплила надежду в груди. Ну хоть в этот раз все будет хорошо, ну хоть в этот раз обойдется без потерь. Когда она застала поцелуй на балконе, немного даже смутилась и не знала, куда себя деть. Но Назар, благо, отреагировал спокойно и ушел. Маша же набралась смелости и спросила у Марка, чувствует ли он себя счастливым. Ей было важно слышать это от него, хоть и подтверждений хватало, но все же. Ей нужна была уверенность, и он ей эту уверенность дал. Из Тюмени Маша улетала с четким осознанием, что жизнь удивительно прекрасна. С тем же осознанием она ехала в Пулково забирать парней, ехала Москву организовывать концерт, ехала обратно в Питер решать вопросы с площадками в Киеве и Минске. И странные сны к ней больше не приходили, лишь редко-изредка вновь посещали ее. Кажется, когда ребята были в Перми, Омске, Иваново и вот вчера, когда они направились в Ярославль. Маша до сих пор не знает, что это было и зачем приходило к ней, но что-то ей подсказывает, что неспроста так. А учитывая новости, можно подумать, что у всего этого есть какая-то подоплёка. Слова Димы не просто встревожили, хоть он и пытался преподнести все помягче, слова Димы испугали. Маша слушала, не в состоянии ничего сказать, смотрела в одну точку и забывала дышать. Потому что опять появилось то же ощущение, что и в сентябре, когда Марк рассказал про синдром. Опять возник страх, но теперь уже не за его жизнь, а за его счастье, что только-только замаячило на горизонте и вот снова скрылось вдалеке. Маша не понимала, почему все вот так, Дима старался ее успокоить и, читая ее, как открытую книгу, сразу же дал ей задание. — Присмотри за Марком, он наверняка приедет раньше нас, — сказал он, — Но только не грузи его сильно, хорошо? Пусть уж устаканится все. Разумеется, отчасти это был отвлекающий маневр. Разумеется, он сработал. Маша пообещала, что обязательно присмотрит за Марком, попросила держать ее в курсе и положила трубку. А потом опять в слезы, и, наверное, это глупо, но она привыкла вот так выражать свои эмоции. Музыку она не создаёт, прикладываться к стакану в лишний раз не любит, агрессия ей не свойственна, чтобы лезть в драки, так что остаётся то? Правильно, реветь. Это безопасно и, как говорят психологи, экологично. Тогда почему бы и нет? Конечно, Маша не только плачет. Как только ее немного отпускает, она прикладывает максимум усилий, чтобы решить проблему, потому что знает — сидеть и ждать не про нее. Бывают ситуации, когда она ничего не может, но даже в таких случаях она пытается сделать хоть что-то. Бездействие приравнивается к поражению, а какой бы сентиментальной Маша порой не была, проигрывать она точно не собиралась. Не тогда, когда был шанс на успех. И не тогда, когда ее окружали такие удивительные люди. Вот ради них она и собирает все свои силы и снова бежит по мифическому серпантину в неведомом направлении, защищая их и тем самым защищая себя. Потому что плохо им — плохо ей, и это уже не изменить. Да и не хочется менять. Со вздохом Маша ставит рамку обратно на комод, убирает торчащую нитку с кардигана. Ей нужно съездить к Марку и поговорить с ним. Без давления, без наставлений, советов и нравоучений, без всего того, что он наверняка получил от других. Ей просто нужно выслушать его, чтобы понять, насколько все плохо и куда всё идёт. Ей просто нужно в очередной раз убедить его, что он не один. А ещё ей страшно хочется узнать, как Марк относится ко всей это ситуации на самом деле, потому что от Димы ничего внятного она не получила, но осознала — все не так уж и однозначно. Вина Назара есть, скорее всего не такая, какую ему приписывают, но все же есть. Хотя если так посудить, то ничего ужасного он и не сделал ведь. Ложь — это плохо, ложь во благо — не многим лучше, однако цель многое объясняет. Маша невольно примерила на себя все, подумала, пока ворочалась в кровати, как бы отреагировала сама, и пришла к выводу, что не стала бы рубить с плеча. Конечно, ей бы потребовалось время, чтобы отойти от шока, но потом она скорее всего бы поняла, простила и приняла снова в свои объятия несчастных обманщиков. Но она — не Марк, Марк совсем другой. Он не лишен терпения, эмпатии и понимания, он на самом деле порою очень милосерден к людям, но сейчас что-то пошло не так. Что-то случилось, произошел какой-то сдвиг по фазе, какое-то отхождение льда. Он почему-то выбрал сбежать, и Маша чувствует, что этому есть причина. Марк прячется чаще всего от боли и жалости, которую на дух не переносит, и совсем неясно, что сыграло на этот раз. Конечно, хочется верить, что ему просто нужно привести в порядок мысли, но слишком много противоречий и сомнений. Единственное, что радует ее, это тот факт, что он пообещал Диме позвонить. Так они будут что-то знать и успокоятся хоть немного, а в первую очередь Назар. Маша понятия не имеет, как он там сейчас. Что он чувствует, какие мысли посещают его голову, какие тревоги сидят внутри него. Как он справляется, что собирается делать. Она бы и спросила, но не хочет ненароком задеть или проявить бестактность, потому все, на что ее хватило, это намекнуть Диме глаз с него не спускать. Конечно, Назар человек разумный и ничего не натворит, но ему тоже нужен кто-то. Любому в такие моменты нужен кто-то рядом, Маша уверена. Как уверена в том, что Дима идеально подходит на эту роль, потому что он тоже очень понимающий и внимательный, когда того требуется. Во всяком случае с ней он такой всегда. А раз она просила, то таким же он будет и с Назаром. Кивнув своим мыслям, Маша поднимает с пола пакет и выходит в коридор. Там она надевает куртку и ботинки, заказывает такси, после чего покидает квартиру. Во дворе тихо и ещё темно, воздух холодный забивает все поры, на душе все ещё беспокойно. Подъезжает машина, Маша залезает в салон, здоровается с водителем и отворачивается к окну. У нее нет ресурсов вести праздную беседу, к счастью, этого и не нужно, потому едут они в тишине. Питер начинает просыпаться, на часах шесть утра, улицы наполняются жизнью. Маша проводит пальцем по стеклу, рисуя сердечко, улыбается, вспомнив о том, как Марк рисовал на окне в их с Димой квартире снежинки, и снова вздыхает. Спустя двадцать минут такси тормозит у нужного дома, и она выходит из салона, направляясь к парадным. Ее внимательный взгляд подмечает, что машина Марка на месте, но никакие выводы этот факт сделать не позволяет. На этаже Маша внезапно замирает. А что дальше то? Зайти, отдать пакет и уйти? Спросить, что к чему, и остаться? Раньше сомнений такого рода у нее не возникало, она всегда знала, как будет действовать, а сейчас вдруг мнется. Дав себе мысленного подзатыльника, она вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает его дважды и заходит в квартиру. Встречает ее звенящая тишина. — Марк? — на всякий случай зовёт она, снимая с себя ботинки, проходит вперёд, — Марк, ты тут? Ответа не поступает, потому Маша обследует спальню, кухню, ванную и даже балкон, но так никого и не находит. Марка нет. Ее это сильно расстраивает и сбивает с толку. Если он не здесь, то где? Где его искать, где его ловить? И надо ли вообще искать его и ловить, или пока и правда надо подождать? Как долго? Все ли с ним в порядке? Маша заставляет себя притормозить, глубоко вдыхает. Так, не надо мучать себя предположениями, надо действовать. Раз уж у нее нет никакой информации, то она попытается ее достать. Для начала позвонит, если трубку не поднимут, поедет в те места, где Марк может быть сейчас. Таких, к счастью, не слишком много — квартира Мирона, хотя туда он явно пока не заявится, их с Димой квартира, квартира Идана и квартира Порчи. Пусть последнего нет в Питере, но Эдда то дома, потому проверить не будет лишним. Если и там он не обнаружится, то надо будет решать по ходу дела. Как любит говорить Дима про проблемы — по мере поступления. Вернувшись в коридор, Маша натягивает ботинки, и ровно в этот момент ее телефон реанимирует сообщением. Не представляя даже, кто написал ей в такую рань, она достает смарт из кармана, смахивает экран блокировки и чуть не падает в обморок. Марк: Привет. Со мной все в порядке, мне просто ненадолго нужно уехать. Прости, что заставляю переживать, но мне правда это нужно. Дайте мне немного времени, я все объясню позже. 06:34 Маша трижды перечитывает текст, дрожащими руками набирает ответ. Маша: Не извиняйся. Ты сейчас в Питере? 06:35 Если да, то давай увидимся, пожалуйста. А потом иди, куда хочешь. 06:36 На удивление Марк быстро принимается печатать новое сообщение. Марк: Не могу, честно. В другой раз. 06:37 Я обещаю, что ничего с собой не сделаю. Просто сейчас мне нужно уехать. 06:37 До боли закусив губу, Маша снова стучит по клавиатуре. Маша: С тобой точно все хорошо? Я могу приехать сама, только скажи, куда. 06:38 Марк не читает минуту, вторую, затем исчезает из сети, но вскоре уже не пишет, а звонит, и Маша моментально поднимает трубку. — Маш, не нужно никуда ехать, — без предисловий просит он, и голос его звучит устало, — Со мной все нормально, я просто хочу проветрить голову и сам во всем разобраться. — Господи, ты бы знал, как я испугалась, — признается она, не успевая подумать о том, что нужно подбирать слова поосторожнее, — Где ты сейчас? Когда тебя ждать обратно? — Скоро, — уклончиво отвечает Марк, — Правда, я не пропаду надолго. Просто поверь мне, хорошо? — Но… — Машка, — мягко перебивает он ее, — Помнишь, как в четырнадцатом я собирался поехать со знакомыми в Глазго, а Дима не хотел меня отпускать? Ну он ещё говорил, что все это дурно пахнет. А ты сказала ему, чтобы он заткнулся, всучила мне контейнер с сэндвичами и пожелала хороших выходных. Помнишь? — Конечно, — мгновенно отзывается Маша, расплываясь в улыбке, — Ты же ехал из-за какой-то девушки. Арья, кажется. Или я что-то путаю? — Да, Арья, — подтверждает Марк, — У нее были большие… Глаза. Симпатичная девчонка была. Бля, она ещё когда смеялась, начинала похрюкивать, все прям выпадали каждый раз. Ее это пиздец обижало ещё. Я тогда в Глазго даже с одним из ее друзей сцепился. Этот придурок начал передразнивать ее, чуть до слез не довел. — Ты не рассказывал об этом. Что было дальше? Подрались? — Да какой там. Так, немного поплевались друг на на друга ядом, а потом он извинился, и я забил. Хули конфликт то раздувать на пустом месте? — Ну ты же почему-то сцепился с ним. Значит, не на пустом месте. — А нахуя он ее передразнивал то? Нет, я все понимаю, но… Марк продолжает говорить, и Маша опускает свинцовые веки, обессиленно опираясь спиной о дверь. Ей чудится, будто все так, как раньше. Будто не было всего этого переполоха с признаниями Назара и побегами, будто Марк просто решил позвонить ей вечером, чтобы поболтать о всякой ерунде, пока Маша готовит ужин и просит Диму убавить звук на ноуте. Однако голос на том конце провода, такой необходимый сейчас, стихает, и она испуганно распахивает глаза. Пустая квартира Марка, половина седьмого утра. И неизвестность, от которой в груди по новой затягивается тугой ком. — Маш, — зовёт ее он, — Пожалуйста, я очень тебя прошу, просто доверься мне. Если не ты, то я не знаю, кто. Мне очень нужно взять паузу, проветрить голову, подумать там и… Я не знаю. Мне нужно, и все тут. — Ты же вернёшься? — не скрывая тревоги в голосе спрашивает Маша, — Вернёшься в Питер до праздников? — Я очень постараюсь, — обещает Марк, — И обязательно дам знать, что со мной и где я. Но позже. Договорились? Наверное, у Маши нет выбора. Наверное, у Маши никогда не было выбора, стоило ей протянуть ещё много лет назад руку забавному мальчишке в кепке с прямым козырьком и сказать: «привет, я Маша, девушка Димы». Стоило ей пожать чужую, пока ещё теплую ладонь и услышать: «я Марк, приятно познакомиться». С того момента жизнь будто бы разделилась на до и после в хорошем смысле, и события понеслись с дикой скоростью, оседая порою в памяти красочными осколками и пятнами. Не все Маша сумела сохранить в своей голове, но кое-что осталось. Оно есть до сих пор и будет всегда. Безграничное понимание по отношению к Марку. О чем бы он не попросил, с чем бы он не пришел. Потому что он уже даже не друг — он часть ее семьи, неотъемлемая, очень важная часть, без которой она не представляет своей жизни. Потому Маша, несмотря ни на что, будет проявлять заботу и внимание к нему, даже если заключаться они будут в том, чтобы отпустить его. Волнительно? Очень. Чуть ли не до трясучки. Но она, черт побери, доверяет ему, и в этом вся суть. В этом, наверное, весь смысл — боятся и все равно не держать. Быть рядом и позволить отстраниться на какое-то время, потому что такова потребность на данный момент. И Маша этой самой потребностью, чем бы она не была вызвана, пренебрегать не станет. Ни за что на свете. — Хорошо, Марик, — тихо говорит она, — Езжай, если нужно. Просто помни, что я всегда жду тебя и всегда рада твоему звонку. И береги себя, ладно? — Конечно, — отзывается Марк, — Спасибо большое. За все. Я скоро вернусь. — Будем на связи. — Договорились. До встречи. — До встречи. Марк сбрасывает первый, Маша же какое-то время смотрит на погасший экран мобильного, неловко переступает с ноги на ногу и, подумав, открывает телегу. Вот теперь она понимает, что имел в виду Дима, когда сказал, что не рискнул держать. Теперь она осознает, что под этим скрывается. Марк не бежит, вовсе нет. Он что-то ищет, что-то пытается выпустить, вытащить из себя, и нельзя сейчас мешать ему, нельзя вставать у него на пути. Ему это необходимо, так пусть он утолит эту потребность и вернётся к ним всем. Обязательно вернётся. Маша открывает чат с Димой, вкратце объясняет, что и как, поразмыслив, лезет в диалог с Назаром и пишет почти то же самое. Отправив все сообщения, она подбирает пакет с пола, выходит на лестничную клетку и закрывает квартиру. Руки у нее, к счастью, больше не дрожат. До дома Маша решает доехать на метро и, пока бредёт до станции, пребывает в по-странному умиротворенном состоянии. Да, пусть немного пасмурно, но это ведь не кромешная тьма, из которой нет выхода. Скоро на небе покажется солнце, и все будет в порядке, как и раньше. Потому что нет предчувствия дышащей в спину смерти, нет того страха. Значит, все обязательно устаканится и стабилизируется, нужно просто подождать. А уж это Маша умеет. И с этим она справится. Главное, чтобы Марк справился с той задачей, которую возложил на свои плечи.